Ноябрь выдался на редкость мокрым. С утра до вечера моросил дождь, дороги развезло так, что не пройти — не проехать. Деревенская улица превратилась в сплошное месиво из грязи и мокрой листвы. Ребятишки шли в школу, облепленные грязью по колено.

Марья Васильевна, придя в школу, первым делом снимала свои резиновые сапоги и переобувалась в туфли. Сапоги — грязные, тяжёлые — ставила у печки. И в то утро, глянув на Мишку, сказала:

— Матюхин, будь добр, помой мои сапоги. Вон, у печки стоят. Тряпка есть, вода в ведре.

Мишка молча кивнул. Взял сапоги, вынес в сени, набрал воды из бочки. Присел на корточки и начал мыть — тщательно, оттирая грязь с подошвы, с голенища, с каждого шва.

Люська проходила мимо, остановилась. Смотрела, как Мишка возится с учительскими сапогами — старательно, безропотно. И в глазах её загорелся знакомый огонёк.

— Мишка! — окликнула она.

Он поднял голову.

— Мои сапоги тоже помоешь. После уроков. Понял?

— Понял, Люся, — кивнул Мишка и снова склонился над учительскими сапогами.

Люська удовлетворённо хмыкнула и пошла в класс.

После уроков, когда все разошлись, Мишка остался. Люська сидела на лавке в сенях, уже в пальто, и протянула ему свои сапоги — грязные, тяжёлые, с налипшей глиной.

— Вот. Мой.

Мишка взял. Присел на корточки у ведра, начал отмывать. Люська смотрела сверху вниз, и на душе у неё было тепло и гордо. Её холоп.

Когда сапоги были чисты, Мишка вытер их тряпкой и поставил перед Люськой.

— Готово, Люся.

— Молодец. А теперь помоги переобуться.

Мишка опустился на колени. Она протянула ногу, и Мишка, бережно взяв её за пятку, снял туфлю. Потом — вторую. Надел сапоги — сначала один, потом другой.

— Хорошо, — сказала Люська, вставая. — Теперь каждый день так. Понял?

— Понял, Люся.

— И учительнице мой сапоги. Чтоб без напоминаний.

— Хорошо.

С того дня так и повелось. Каждое утро Мишка мыл сапоги Марьи Васильевны, а после уроков — Люськины. И каждый раз, когда Люська переобувалась — утром в туфли, вечером в сапоги, — Мишка стоял на коленях и помогал. Бережно, почтительно.

Тамарка заметила это через неделю. Она смотрела, как Мишка, стоя на коленях, застёгивает Люське сапог. И закусила губу.

— Люсь, — сказала она как-то раз, когда Мишка отошёл. — Слушай... А может, он и мои сапоги помоет? И переобуться поможет?

Люська обернулась — медленно, с холодком в глазах.

— Ещё чего! — отрезала она. — Он только мой холоп. Мой — и ничей больше. Поняла?

Тамарка вспыхнула:

— Да ладно тебе! Что тебе, жалко, что ли?

— Жалко, — Люська скрестила руки на груди. — Он мой. Я его уму-разуму учу. Я его секу. Я за него отвечаю. А ты своих холопов заводи, если хочешь. А Мишка — мой. Ясно?

Тамарка фыркнула, отвернулась. Но было видно — завидует. Ещё как завидует.

А Люська подошла к Мишке — он стоял у окна, ждал её, чтоб идти домой — и сказала негромко:

— Ты вот что, Мишка. Если Тамарка или кто другой тебя попросит сапоги мыть — не смей. Понял? Ты только мой. Только мне служишь.

— Понял, Люся, — кивнул Мишка. — Только тебе.

— То-то же, — Люська усмехнулась и потрепала его по вихрастой голове. — Идём. Проводишь меня до дома.

— Идём, Люся.

Они вышли из школы — Люська впереди, в чистых сапогах, Мишка следом, с её сумкой в руках. Грязь хлюпала под ногами, дождь моросил, но Мишке было тепло. Потому что он знал, что он её холоп. И только её.

А Тамарка смотрела им вслед из окна и кусала губу. Завидовала.

Мишка продолжал мыть ноги матери каждый вечер перед сном. К ноябрю ноги у Нюрки стали другими. Летом — пыльные, потрескавшиеся, с налипшей землёй, — она приходила с огорода или с фермы такая, что вода в тазу становилась серой и мутной. А теперь, в слякоть и дождь, она надевала резиновые сапоги, и ноги оставались чище. Грязь-то была снаружи, на сапогах.

Мишка мыл ноги матери с прежним старанием. Каждый вечер, перед сном — таз с тёплой водой, полотенце. Но теперь, когда ноги у матери были не такими грязными, вода в тазу оставалась почти чистой. И Мишка, вымыв матери ноги и вытерев их насухо, не выливал воду сразу. Он наклонялся над тазом и умывал лицо — той же водой. Ладонями зачерпывал, плескал на щёки, на глаза. Потом брал материно ножное полотенце — серое, жёсткое, с вышитым петушком по краю — и вытирал лицо. Досуха.

Нюрка сначала удивилась:

— Ты чего это, Мишка? Зачем в грязной воде умываешься?

— Не грязная она, мамка, — ответил Мишка, вытираясь полотенцем. — Твои ноги чистые. А вода после твоих ног — она... как священная, что ли. Я хочу показать тебе, что почитаю тебя. Что ты для меня — барыня.

Нюрка помолчала. Потом усмехнулась:

— Ну, ты выдумал ещё. священная. Барыня... — Но в голосе её была нежность. — Иди сюда.

Мишка подошёл. Нюрка взяла его голову в ладони, поцеловала в лоб:

— Хороший ты у меня. Хоть и балбес. Уважаешь мать. Это хорошо.

— Я тебя очень уважаю, мамка, — тихо сказал Мишка. — Я твой холоп.

— То-то же, — Нюрка отпустила его. — А теперь слушай, что я тебе скажу. Вот так же и жене своей будешь делать. Ноги мыть. И эту воду пить. — Она засмеялась — легко, незлобиво. — Понял?

Мишка кивнул серьёзно:

— Понял, мамка. И пить буду. И умываться буду. И полотенцем её ножным вытираться буду. Всё, как тебе.

Нюрка покачала головой:

— Ох, Мишка... Жена то тебя, может, и не захочет такого. Может, ей не понравится, что ты из её таза воду пьёшь.

— Захочет, — уверенно сказал Мишка. — Люся захочет.

Нюрка вскинула брови:

— Люся? Уже и жениться на ней собрался?

Мишка потупился:

— Ну... Я не знаю, мамка. Но если... если она согласится... Я буду ей так служить. Как тебе. Ноги мыть. Воду пить. Всё делать.

— А она тебя сечь будет? — спросила Нюрка с усмешкой.

— Будет, — Мишка не поднял глаз. — Она уже и сечёт. Мне нравится.

— Нравится ему, — Нюрка вздохнула. — Ну, дурак. — Но потом добавила тише: — Хотя... может, оно и правильно. Муж должен жену почитать. А ты, видать, и почитать, и бояться её будешь. Это хорошо. Строгая жена — мужу наука.

Мишка молчал, но внутри всё согласно отзывалось. Он уже представлял: Люська сидит на лавке, он перед ней на коленях, моет ей ноги. Потом умывается той же водой. Потом вытирается её ножным полотенцем. А она смотрит на него сверху и улыбается — довольно, снисходительно. И говорит: «Хороший ты, Мишка. Хороший холоп».

— Иди, — сказала Нюрка. — Вылей воду. И спать.

Мишка вынес таз, вылил под яблоню. Вернулся, постелил матери постель. Поцеловал ей торчащую из-под одеяла ноггу..

— Спокойной ночи, мамка.

— Спокойной ночи, холоп.

Мишка забрался на печку, укрылся тулупом. И лежал, глядя в тёмный потолок. И представлял Люську. Её голос: «Хороший ты, Мишка. Мой холоп».