В ту субботу Нюрка, прежде чем взяться за розги, вдруг села напротив него и спросила:

— Мишка. А скажи-ка мне. Как ты сам думаешь — почему тебя стоит пороть? Даже если ты не провинился?

Мишка стоял на коленях перед матерью — как всегда, когда она его отчитывала. Голова опущена, руки на коленях. Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом сказал:

— Потому что розги мне полезны, мамка. Так я чувствую твою власть надо мной. И покоряюсь ей. — Он поднял глаза. — Так я лучше запоминаю твои наставления. Понимаю всю их серьёзность. Слово твоё, подкреплённое розгой, становится для меня законом. Без розги-то я, может, и забыл бы. А с розгой — помню. Всегда помню.

Нюрка слушала молча. Смотрела на него внимательно.

— Ишь ты, — сказала наконец. — Философ. — Но в голосе её не было насмешки. — А ещё что?

Мишка опустил голову:

— Ещё... ещё я думаю, что порка — она меня... очищает, что ли. Как баня. Тело очищает — и душу. Когда ты меня сечёшь, я... я чувствую, что ты меня любишь. По-настоящему. Что тебе не всё равно. Что ты обо мне печёшься. И я тебя... — он запнулся. — Я тебя в этот момент ещё сильнее люблю. Очень. До слёз.

Нюрка отвернулась. Помолчала. Потом сказала тихо:

— Ладно. Ложись.

Мишка лёг. Нюрка взяла розги. И началось.

Первый удар — резкий, хлёсткий. Мишка вздрогнул, впился зубами в кулак. Второй. Третий. Нюрка секла размеренно, с расстановкой, и приговаривала:

— Вот тебе, чтоб знал своё место. Вот тебе, чтоб не распустился. Вот тебе, чтоб покорнее был. Чтоб послушнее. Чтоб старался ещё лучше.

Мишка терпел. Не просил пощады. Не скулил. И с каждым ударом чувствовал, как в груди разгорается что-то тёплое, острое, до боли знакомое. Любовь. К матери — сильной, строгой, справедливой. К её розгам — гибким, жгучим, честным. К её власти над ним — безграничной, спасительной.

Он не понимал, почему это так. Почему боль делает любовь острее. Почему в момент наказания он чувствует себя ближе к матери, чем в любой другой момент. Но он так чувствовал. Всем телом, всей душой. И хотел чувствовать это ещё острее. Ещё сильнее. С каждым ударом розги.

— Мамка, — прошептал он, когда Нюрка на миг остановилась. — Ещё. Пожалуйста.

Нюрка вскинула брови:

— Ещё?

— Ещё. Я хочу... я хочу чувствовать тебя. Сильнее.

Нюрка помолчала. Потом хлестнула его — так, что Мишка вскрикнул. И ещё раз. И ещё.

— Вот тебе, — приговаривала она. — Вот тебе, дурак. Вот тебе, философ. Вот тебе...

Мишка плакал. Но не от боли. От любви. От чего-то, что рвалось из груди и не находило выхода. Он любил её. Любил так, что готов был терпеть любую боль. И терпел. И хотел ещё.

Когда Нюрка наконец остановилась — розги сломались, она отбросила их в сторону, — Мишка лежал, всхлипывая. Попа горела, ноги дрожали. Но на душе было... чисто. Как после бани.

— Всё, — сказала Нюрка, садясь рядом. — Хватит на сегодня.

— Спасибо, мамка, — прошептал Мишка. — Спасибо, что выпорола. Мне... мне легче стало.

— Легче ему, — Нюрка покачала головой. — Она погладила его по вихрастой голове. — Вставай. Иди в угол. Постой. Подумай.

Мишка встал. Пошёл в угол. И стоял там — со спущенными штанами, с ноющей попой — и думал. О матери. О её розгах. О любви, которая с каждым ударом становилась острее.

А потом, когда он вышел из угла и поклонился матери в ноги, он сказал:

— Мамка. Я тебя люблю. Очень. До того, что... что не знаю, как сказать.

— Знаю, — Нюрка усмехнулась. — Иди ужинать, холоп.

И Мишка пошёл — счастливый, с ноющей попой, с переполненным сердцем. Потому что знал: его любят. Строго, но любят. И будут пороть. Каждую субботу. Чтоб он стал ещё лучше. Ещё покорнее. Ещё послушнее.

И он будет стараться. Изо всех сил. Чтоб мамка была довольна.

В следующую субботу Нюрка с утра велела Мишке:

— Сегодня Люся к нам придёт. На ужин. Так что накрой как следует. Не позорь мать.

Мишка сбился с ног. Вымыл полы, вытер пыль, начистил картошку, накрыл на стол — скатерть с вышитым петухом, лучшая посуда, квас в глиняном кувшине. Когда Люська пришла — в новом платье, с косой, перекинутой через плечо, — он уже стоял у двери, готовый прислуживать.

— Здравствуйте, тётя Нюра, — Люська чинно поклонилась.

— Здравствуй, Люсенька, — Нюрка расцвела. — Проходи, садись. Мишка, чего стоишь? Подавай!

Мишка бросился к столу. Налил квас — сначала Люське, потом матери. Подал картошку, капусту, хлеб. Стоял у стены, готовый броситься за чем угодно.

— Ну, рассказывай, Люся, — Нюрка взяла ложку. — Как он? Исправляется?

Люська глянула на Мишку — тот потупился.

— Исправляется, тётя Нюра, — сказала она серьёзно. — Старается. По русскому теперь одни четвёрки. Диктанты хорошо пишет. И ведёт себя... — она усмехнулась, — покорно. Слушается меня во всём. Розги не забывает нарезать.

Нюрка улыбнулась:

— Это хорошо. Это правильно. Значит, не зря я его секу. Значит, будет человек.

— Будет, — согласилась Люська.

— А скажи мне, Люся, — Нюрка поставила ложку. — Вот ты с ним занимаешься, учишь его. А он тебе... как? Нравится тебе мой Мишка? Как парень?

Мишка замер у стены. Уши у него вспыхнули.

Люська помолчала. Потом сказала, не отводя глаз:

— Нравится, тётя Нюра. Очень. — Она улыбнулась. — Особенно мне нравится его пороть. Он терпит. Не скулит. Уважаю.

Нюрка рассмеялась:

— Ну, вот и славно! — Она хлопнула ладонью по столу. — А знаешь, что, Люся? Давай-ка мы его выпорем вместе. В две розги. Чтоб уж наверняка. Чтоб до следующей субботы помнил.

Люська просияла:

— С радостью, тётя Нюра!

Мишка стоял ни жив ни мёртв. Но в груди у него уже разгоралось знакомое тепло.

— Мишка! — Нюрка обернулась. — Неси лавку. И штаны спусти. Живо!

Мишка метнулся. Вытащил из сеней лавку, поставил посреди хаты. Стянул штаны, лёг. Щекой на дерево, руки вытянул.

Нюрка достала розги. Одну взяла сама, другую протянула Люське.

— Ну, — сказала она. — Начнём.

Первый удар — Нюркина розга — обжёг левую ягодицу. Второй — Люськина — правую. Мишка вскрикнул. Потом ещё. И ещё. Две розги свистели одновременно, впивались, оставляли красные полосы. Мишка вздрагивал, плакал, но не вставал.

— Ой! Мамка! Люся! Простите! — всхлипывал он, хотя знал, что ни в чём не виноват.

Нюрка и Люська переглянулись и засмеялись.

— Вот как пробирает-то! — сказала Нюрка, хлестнув особенно сильно.

— Ага! — Люська ударила с другой стороны. — Смотри, как рубцы ложатся!

Ягодицы Мишки покрывались новыми красными полосами — одна к одной, ровно, красиво. Он плакал — от боли и от радости. От того, что две его хозяйки — мать и будущая жена — секут его вместе. Одновременно. И это было... счастье.

— Мамка! Люся! — всхлипывал он. — Спасибо! Спасибо, что сечёте!

— Слышишь, Люся? — Нюрка хлестнула ещё раз. — Благодарит!

— Слышу, тётя Нюра! — Люська ударила с оттяжкой. — Хороший холоп!

Наконец Нюрка отбросила розгу:

— Всё, хватит. А то до смерти засечём.

Люська тоже остановилась. Мишка лежал, всхлипывая, не в силах пошевелиться.

— Вставай, — велела Нюрка. — Благодари.

Мишка сполз с лавки. Встал на колени перед матерью, поцеловал ей руку — ту, что держала розгу. Потом ногу — босую, тёплую.

— Спасибо, мамка. Спасибо, что выпорола.

Потом повернулся к Люське. Поцеловал ей руку. Потом ногу — в чулке, но он и сквозь ткань чувствовал её тепло.

— Спасибо, Люся. Спасибо, что пришла. Спасибо, что секла.

— На здоровье, холоп, — Люська усмехнулась.

Мишка проводил Люську до дома. Шёл рядом, всё ещё всхлипывая, но счастливый. У её калитки опустился на колени, поцеловал руку — снова ту самую, которой она его секла.

— Люся... Приходи в следующую субботу. Пожалуйста. Опять к нам. Опять вместе с мамкой... сечь.

Люська засмеялась:

— Приду, холоп. Обязательно приду. Такое не пропустишь.

Она ушла. Мишка постоял у калитки, глядя ей вслед. Потом пошёл домой. У крыльца своей хаты он остановился. Оглянулся — никого. Стянул штаны. И сел горящей от розог попой прямо в снег.

Обжёг холодом — так, что дыхание перехватило. Но Мишка терпел. Смотрел на звёздное небо — чистое, морозное, всё в крупных звёздах. И загадал:

«Быть мне холопом Люськи всю жизнь. Всю жизнь ей служить. Всю жизнь под её пятой. Пусть она меня сечёт. Пусть мамка сечёт. Пусть вместе секут. И пусть так будет всегда».

Он верил, что желание сбудется. Потому что он этого хотел. Всем сердцем. Всей душой. И своей горящей попой.

Мишка посидел ещё немного в снегу. Потом встал, натянул штаны. И пошёл в хату поротый и счастливый.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

История Мишки Матюхина — это история о том, как любовь, строгость и покорность сплелись в один узел, который уже не распутать. Почему Мишка стал таким? Ответ лежит на поверхности, но корнями уходит глубоко.

Он рос без отца. Мать, Нюрка, воспитывала его одна — в деревне, где за спиной шушукаются, где «замуж с дитём не берут», где каждый день — борьба за кусок хлеба. Нюрка любила сына той любовью, которую умела: строгой, требовательной, с розгами в руке. Она хотела вырастить из него человека — и по-своему добилась своего. Мишка вырос покорным, послушным, уважающим мать. Но вместе с этим в нём поселилось и другое: потребность в строгой руке над собой. Власть, соединённая с любовью, стала для него единственной понятной формой близости. Розги — не наказание, а доказательство того, что он нужен. Что о нём пекутся. Что его не бросили.

Люська стала продолжением матери. Молодая, сильная, строгая — она взяла Мишку в оборот так же естественно, как Нюрка когда-то взяла младенца на руки. И Мишка, который всю жизнь искал, кому бы покориться, нашёл её. Нашёл своё место — у её ног. Под её пятой. И был счастлив.

Как сложится его дальнейшая жизнь? Можно предположить несколько путей.

Первый путь — тихий и прочный. Мишка и Люська поженятся — не сразу, через год-два, когда Люська закончит школу. Свадьба будет скромной, деревенской. Люська станет ему женой и хозяйкой — строгой, но справедливой. Она будет сечь его за провинности — как Нюрка, а то и строже. Мишка будет мыть ей ноги каждый вечер, пить воду из-под её ног, целовать её ступни. Он будет работать в колхозе — или, может, в городе найдёт работу, — а она будет распоряжаться домом и им. Дети пойдут — Люська будет воспитывать их так же, как Нюрка воспитывала Мишку. И Мишка будет счастлив. По-своему. Тихо. Покорно. Правильно.

Второй путь — надлом. Мишка может однажды устать. Не от розог — к ним он привык. От вечной покорности. От того, что он всегда внизу — под рукой, под пятой, под розгой. И тогда он уйдёт — в город, в армию, куда угодно, где никто не знает его прошлого. Но и там он будет искать ту же строгую руку. Потому что иначе не умеет. И найдёт — рано или поздно. Какую-нибудь женщину, которая скажет ему: «Ложись». И он ляжет. Потому что это — его способ любить.

Третий путь — счастливый. Не для всех счастливый, но для него — да. Мишка и Люська проживут вместе долгую жизнь. Она будет его сечь — сначала для порядка, потом по привычке, потом, потому что он сам будет просить. Он будет ей служить — с той же преданностью, что и в шестнадцать лет. И когда она состарится, когда её руки ослабнут и розги станут не такими хлёсткими, Мишка всё равно будет мыть ей ноги. Каждый вечер. И целовать её ступни — уже морщинистые, в трещинках, но всё ещё её. И пить воду из-под её ног. И говорить: «Спасибо, Люся. Спасибо, что ты у меня есть».

А Нюрка? Нюрка будет жить неподалёку. Будет приходить в гости — и по субботам они с Люськой будут сечь Мишку вместе. В две розги. Пока Нюрка не состарится настолько, что не сможет держать розгу. Тогда Люська будет сечь одна. А Нюрка будет сидеть на лавке и смотреть — и улыбаться. Потому что правильно воспитала сына. Потому что вырастила человека. Потому что он — её холоп. И Люськин. И это навсегда.

И Мишка будет счастлив. По-своему. По-холопски. Но счастлив.

Потому что любовь — она разная. И у каждого своё место под солнцем. У Мишки это место — у ног его женщин. И он его нашёл.