Зима пришла, как и положено в декабре — снежная, морозная, с сугробами по пояс и звёздным небом по ночам. Деревня побелела, притихла. Хорошо, когда по укатанной дороге на санках...

Мишка возил Люську каждый день после уроков. Она садилась в санки — в тулупчике, в платке, в валенках — а он вёз её от школы до самого дома. Дорога шла под горку, санки летели быстро, Люська визжала и смеялась, а Мишка бежал, раскрасневшийся, счастливый.

— Быстрее, Мишка! — кричала Люська. — Быстрее, а то замёрзну!

— Держись, Люся! — орал Мишка и разгонялся так, что снег летел из-под полозьев.

У её калитки он останавливался, помогал ей вылезти из санок — подавал руку, потом отряхивал с её тулупа снег.

— Идём в хату, — сказала Люська однажды, когда они доехали. — Родители в город уехали, к тётке. До завтра не вернутся. Страшно одной.

Мишка замер:

— А я...

— Идём, идём, — Люська потянула его за рукав. — Не бойся. Не съем.

В хате было тепло — печь топилась с утра. Люська села на лавку, вытянула ноги в валенках:

— Сними. Замёрзли.

Мишка опустился на колени. Взял её валенок в руки — тяжёлый, холодный, с налипшим снегом — и осторожно стянул. Потом второй. Люська осталась в шерстяных носках, но и сквозь них чувствовался холод.

— Замёрзла, — сказала она, поёжившись. — Ноги совсем ледяные.

Мишка не раздумывал. Он стащил с неё носки — и взял её ступни в руки. Холодные, крепкие, с покрасневшей кожей. И прижал их к своей груди — под свитер, под рубаху. К голому телу.

Люська охнула:

— Ты чего?!

— Грею, — сказал Мишка, и голос его был серьёзным. — Так быстрее согреются.

Люська молчала. Смотрела на него — стоящего на коленях, с её ногами у своей груди. И в глазах её было что-то тёплое.

— Останешься? — начала она. — Ночью страшно мне одной. В хате пусто, ветер воет. Я боюсь.

Мишка поднял голову:

— Люся, я... Я должен мамке ноги помыть. Перед сном. Нельзя не помыть.

— Хорошо, — Люська кивнула. — Тогда и мне ноги перед сном помоешь. А потом останешься. Идёт?

— Идёт, — Мишка улыбнулся. — Я быстро. Отпрошусь и приду.

— Смотри, — Люська прищурилась. — Если не придёшь — завтра выпорю. Так выпорю, что неделю сидеть не сможешь.

— Приду, Люся, — Мишка прижал её ступни к груди крепче. — Обязательно приду.

Дома Нюрка уже ждала — таз с водой стоял на лавке.

— Ты где пропадал? — спросила она, но без злости.

— Люську катал, — Мишка опустился на колени, взял её ноги. — Мамка, можно я у Люси переночую? Она одна в хате. Боится.

Нюрка усмехнулась:

— У Люси? Ночуешь?

— Ну... да.

Нюрка покачала головой, но было видно — довольна.

— Иди, — сказала она, когда он вытер ей ноги. — Только смотри у меня. Люську слушайся. Что скажет — делай. Понял?

— Понял, мамка.

— И ноги ей помой. Как мне. И воду... — она засмеялась. — Ну, ты знаешь.

— Знаю, мамка, — Мишка поцеловал её в щёку. — Спокойной ночи.

— Иди уже, холоп.

Люська ждала его. В хате было тепло, на столе горела лампа. Она сидела на лавке, уже в одной рубахе, босая.

— Пришёл, — сказала она, и в голосе было довольство.

— Пришёл, Люся, — Мишка внёс таз с тёплой водой. — Ноги мыть.

Он опустился на колени. Люська протянула ему ногу — крепкую, красивую, с ровными пальцами и розовой пяткой. Мишка взял её бережно, как святыню.

Мыл медленно, с любовью. Каждый пальчик, каждую трещинку, каждую мозоль. Люська смотрела на него сверху, и лицо у неё было... хорошее. Мягкое.

Когда он вымыл обе ступни и вытер их насухо, он наклонился над тазом и отпил немного воды — прямо из ладоней.

— Ты что? — Люська вскинула брови.

— Мамка сказала, — Мишка поднял голову, — что я должен буду жене ноги мыть и воду пить. Вот.

Люська фыркнула:

— А я разве тебе жена?

Мишка помолчал. Потом сказал тихо, но твёрдо:

— Будешь жена.

Люська уставилась на него. Долго молчала. Потом медленно улыбнулась — и сказала:

— Ну... может, и буду.

И подняла ногу. Поставила её Мишке на голову — прямо на вихры, придавила. Босая, тёплая, чистая.

Мишка замер. Сердце колотилось. Он чувствовал её пятку на макушке — тяжёлую, уверенную. И был счастлив. По-настоящему.

— Мой холоп, — сказала Люська сверху. — Мой.

— Твой, — прошептал Мишка. — Только твой.

Спать Люська устроилась на печке — там теплее всего. Забралась под одеяло, положила под голову подушку и глянула сверху на Мишку:

— А ты — на полу. Вон, матрац возьми, на коврик постели.

Мишка разложил матрац на коврике у печки, бросил на него ватное одеяло — тяжёлое, сшитое из лоскутов — и положил подушку. Неказисто, но тепло.

— Будешь спать на полу, как холоп, — сказала Люська сверху, и в голосе её была усмешка.

— Хорошо, Люся, — Мишка забрался под одеяло, улёгся на коврике. Пол был жёсткий, но Мишка не жаловался.

Люська повернулась на бок, укрылась. Помолчала. Потом сказала:

— Мишка!

— Чего, Люся?

— Воды принеси. Пить хочу.

Мишка вскочил, нашарил в темноте кружку, вышел в коридор. Там стояли вёдра с питьевой водой — холодной, колодезной. Зачерпнул, принёс.

Люська села на печке, взяла кружку, напилась. Отдала обратно:

— Всё, иди.

Мишка вернулся на пол. Только задремал — снова:

— Мишка!

— Чего, Люся?

— Ещё воды.

Он снова встал, принёс. Люська напилась, отдала кружку.

— Спасибо, холоп. Спи.

Утром Люська проснулась первой. Высунула ногу из-под одеяла — босую, тёплую ото сна — и позвала:

— Мишка!

Он вскочил с пола, ещё сонный, всклокоченный.

— К ноге, холоп! — велела Люська. — Целуй ногу своей хозяйки!

Мишка взял её ступню в руки — тёплую, мягкую, с чуть розоватой пяткой — и припал губами. К подошве, к пальцам, к пятке.

Люська смотрела сверху. Улыбалась.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Хватит. Собирайся. В школу пора.

В школу Мишка вёз Люську на санках. Она смеялась, когда санки подпрыгивали на ухабах. А навстречу шли ребятишки — из соседних дворов, с других улиц.

— Гляньте! — заорал Витька-односельчанин. — Матюхин свою барыню везёт!

— Миха — холоп! — подхватил кто-то.

— Эй, Матюхин! Ты что, конь, что ли?!

— Но-о-о! — заржал другой пацан. — Пошёл, пошёл, сивка!

Мишка не отвечал. Не огрызался. Не останавливался. Он вёз санки дальше — ровно, уверенно. Потому что ему было плевать на насмешки. Плевать с высокой колокольни. Он с радостью выполнял обязанности коня для своей повелительницы. И это было счастье.

Люська обернулась, глянула на хохочущих мальчишек и сказала громко, чтоб слышно было:

— А ну цыц! Моя лошадка — что хочу, то и делаю с ней! Завидуйте молча!

Мальчишки притихли.

— Вперёд, мой верный конь!

— Но-о-о, —сам себе скомандовал Мишка и побежал быстрее.

И санки летели по снежной дороге, а Мишка бежал, раскрасневшийся, счастливый. Его хозяйка сидела позади — довольная и гордая.