Глава 15. Апофеоз страсти

Поручик Полянский исчез из поля зрения сестёр Горецких так же внезапно, как и появился. В доме об этом не говорили, но недосказанность висела в воздухе. Амалия Николаевна стала чуть более задумчивой, а в её взгляде появилось томление, которое ни массаж стоп, ни почтительные поцелуи не могли рассеять. Она словно ждала чего-то. Или кого-то.

Новый поклонник появился на горизонте стремительно и громко, как купеческий пароход на рейде. Его звали Степан Игнатьевич Рябов. Он был из «новых русских» – владелец нескольких текстильных мануфактур, человек лет сорока, могучего телосложения, с окладистой русой бородой и пронзительными голубыми глазами, в которых читалась не только деловая хватка, но и первозданная, почти звериная сила. Его предки пахали землю, и в нём самом, несмотря на дорогие сюртуки и выговор, отшлифованный у лучших учителей, чувствовалась эта самая почвенная мощь.

Он не стал ухаживать по-офицерски, с изящными намёками и романтической томностью. Его ухаживания были прямы, как удар кулаком, и щедры, как разлив Волги. В дом на Моховой одна за другой стали поступать корзины: с орхидеями из оранжерей, с диковинными заморскими фруктами, с шалями из кашемира тончайшей работы. Как-то раз привезли целый гардеробный сундук с платьями от лучшей парижской модистки, которую Степан Игнатьевич выписал специально в Москву.

Амалия Николаевна принимала дары с той же снисходительной грацией, что и всё прочее, но в уголках её губ играла новая, заинтригованная улыбка. Она позволяла Рябову бывать в доме, беседовала с ним в гостиной, и эти беседы, сквозь закрытые двери, звучали не как светский диалог, а как тихое, мощное противостояние двух волевых натур. Он говорил грубовато, но уверенно, она парировал лёгкой иронией. Но напряжение между ними было физическим, почти осязаемым.

И вот, в один из вечеров, когда Зинаида и Маша репетировали со мной новую сцену (на сей раз я должен был, изображая провинившегося лакея, мыть им ноги в тазике с розовой водой), в дом ворвалась буря. Мы услышали громкие шаги в холле, низкий, властный голос Рябова, что-то вроде: «Ну, хватит церемоний, барыня-сударыня...», и быстрые, лёгкие шаги Амалии Николаевны, поднимающейся по лестнице. Потом – хлопнула дверь её спальни на втором этаже.

Воцарилась тишина. Мы втроём замерли в комнате Машеньки, таз с водой, между нами, забыт. И вот из-за двери, через две стены, донёсся первый звук – не крик, а скорее подавленное, хриплое восклицание Амалии Николаевны, в котором было больше власти, чем протеста. Потом – глухой стук, как будто что-то тяжёлое прижали к стене или полу.

Мы переглянулись. У Машеньки глаза стали круглыми, как блюдца, у Зинаиды на лице застыло ледяное внимание, но в нём читалось жгучее любопытство. Звуки нарастали. Это не была та тихая, ритуальная возня, которую я подслушал когда-то с поручиком Полянским. Это была буря. Слышался рёв Рябова – нечленораздельный, звериный, перебиваемый резкими, отрывистыми командами Амалии Николаевны: «Да!.. Так!.. Не останавливайся!.. Сильнее!» Скрип кровати сливался в одну непрерывную, нарастающую какофонию с приглушёнными стонами, шлепками плоти о плоть, тяжёлым дыханием и даже... да, это был явный звук удара – звучного, сочного, и последовавшего за ним ликующего вскрика.

Мы сидели, не смея пошевелиться, охваченные одинаковым чувством благоговейного ужаса и восхищения. Это была не любовь в нашем, «галантном» понимании. Это была битва. Схватка двух неукротимых стихий. В ней не было места нежному служению поручика. Здесь властвовала грубая, первобытная страсть, и Амалия Николаевна не просто принимала её – она командовала ею, направляла, требовала большего. Она не была богиней на троне. Она была вакханкой на колеснице, которую мчал неукротимый варвар.

Стоны, крики, рёв, скрип, удары – всё это длилось, казалось, вечность. Наконец наступила кульминация – оглушительный, протяжный вопль Амалии Николаевны, в котором слились триумф, боль и невероятное наслаждение, и ответный рёв Рябова, похожий на рёв медведя. Потом – тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием.

Мы выдохнули, как один. Я чувствовал, как дрожат мои руки. Машенька первая нарушила молчание шёпотом, полным почтительного восторга:

«Мама... какая она сильная...»

«Она получила то, чего хотела, – сказала Зинаида, и её голос тоже дрогнул от неподдельного уважения. – Она устала от галантных поклонников. Ей нужен был зверь. И она его нашла. И приручила. Хотя... – она прислушалась к тишине, – кто кого приручил – большой вопрос».

Вскоре мы услышали тяжёлые шаги Рябова, спускающегося по лестнице. Дверь в холле хлопнула. Воцарилась тишина – уже не напряжённая, а умиротворённая, насыщенная, подобная тишине после грозы.

Не сговариваясь, мы поднялись и пошли по коридору к покоям Амалии Николаевны. Зинаида, не колеблясь, постучала.

«Войдите», – донёсся из-за двери голос. Он звучал низко, хрипло, но с неслыханной доселе глубиной удовлетворения.

Мы вошли. Комната была в лёгком беспорядке: сдвинута со своего места ширма, один стул опрокинут, на полу валялась подушка. Амалия Николаевна полулежала на огромной кровати. Она была укрыта только простынёй до пояса, обнажённые плечи и руки сияли белизной. Волосы, обычно уложенные в безупречную причёску, были распущены и рассыпались по подушкам тёмно-русыми волнами. Лицо её было раскрасневшимся, глаза сияли влажным, глубоким блеском, губы были слегка припухшими. Она выглядела разгромленной, торжествующей и невероятно живой.

Она увидела нас и слабо улыбнулась.

«Ну что, мои цыплята, напугались?»

Мы подошли к кровати. И тут произошло нечто, чего ещё не было никогда. Первой опустилась на колени Зинаида. Без приказа, без намёка. Она склонила голову и прикоснулась губами к обнажённой ступне матери, свешивавшейся с края кровати.

«Поздравляю тебя, мама, – прошептала она. – Это было... великолепно».

Машенька, не отставая, тут же упала на колени рядом и, обхватив другую ногу матери, принялась покрывать её щиколотку и икру восторженными поцелуями.

«Ты – настоящая царица! Даже такой богатырь пал перед тобой!»

Я стоял в растерянности, не зная, имею ли я право на подобное выражение чувств. Но Амалия Николаевна встретилась со мной взглядом и кивнула. Я опустился на колени рядом с сёстрами и, с благоговением, смешанным с жгучим стыдом и восхищением, приник губами к её пятке. Кожа была горячей, влажной, пахнущей потом, страстью и дорогими духами.

Мы лежали у её ног, три верных подданных, приветствующие свою повелительницу после великой победы. И она позволяла это, проводя рукой по волосам Зинаиды, потом Машеньки, а потом и по моей голове.

«Встаньте, – наконец сказала она. – Не стоит так унижаться».

«Это не унижение, мама, – страстно возразила Зинаида, поднимаясь. – Это аплодисменты. Мы слышали... всё. Это был не секс. Это был триумф. Ты показала нам, на что на самом деле способна женщина. Не на то, чтобы милостиво принимать поцелуи, а на то, чтобы подчинить себе самую дикую, первобытную силу. Заставить её служить своему наслаждению».

«Он был... как медведь, – с восторгом прошептала Машенька. – Но ты его укротила!»

Амалия Николаевна усмехнулась, и в её глазах мелькнула усталая мудрость.

«Укротила ли? Он получил то, что хотел. И я – тоже. Это был честный обмен. В нём нет ни моей победы, ни его. Есть... взаимность на уровне инстинктов. Он – земля, плоть, страсть. А я... – она сделала паузу, – я позволила этой земле взорваться подо мной вулканом. Но направляла извержение я».

Она взглянула на меня.

«Ты понял разницу, Алексей? Между служением поручика и... тем, что было сейчас?»

Я кивнул, не в силах вымолвить слово. Разница была пропастью. Поручиком двигало обожание, желание угодить. Рябовым двигала жадная, необузданная страсть, которую она сумела оседлать.

«Оба подхода имеют право на существование, – заключила она. – Но для полного счастья женщине нужно и то, и другое. И галантный раб у ног, и дикий зверь в постели. Помни это».

Она потянулась и зевнула с неприкрытой, животной негой.

«А теперь оставьте меня. Я хочу отдохнуть. И... подумать. Степан Игнатьевич обещал вернуться завтра. С новыми... подарками».

В её голосе прозвучала та же манящая, опасная нотка.

Мы вышли, зачарованные и потрясённые. В коридоре Зинаида взяла меня за подбородок и заглянула в глаза.

«Ты видел? Это – высшая форма власти. Не та, что даётся из милости, а та, что берётся силой, через собственную страсть и силу. Мама не просто приняла его. Она вышла с ним на один уровень и сразилась. И осталась непобеждённой. Это – урок для всех нас. Особенно для тебя, Алексей. Твоё служение – это основа. Но ты должен мечтать вырасти не только в идеального слугу, но и в... достойного противника для такой женщины. Чтобы однажды заслужить право не только целовать ей ноги, но и... вызывать в ней такую бурю».

С этими словами она ушла в свою комнату. Машенька же, вся ещё возбуждённая, прошептала мне на ухо:

«Я тоже хочу такого... чтобы кричал, и чтобы кровать скрипела, и чтобы вся в дрожи... Но потом, чтобы он лежал у моих ног и целовал их, как ты... Или ты, Алёша, смог бы быть таким? И зверем, и рабом?»

Она не ждала ответа, скользнув в свою комнату. Я же остался один в полумраке коридора, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась звенящей от недавней бури. В моей душе бушевал собственный ураган. Восхищение смешивалось с жгучей, постыдной завистью к дикой мощи Рябова и с новой, ослепительной ясностью: мои повелительницы были бесконечно сложнее и сильнее, чем я мог себе представить.