Глава 9. Семейные отношения

Мне оставалось побыть в Отрадном всего три дня. И эти дни должны были стать самыми насыщенными. Судьба, казалось, торопилась открыть мне все тайны этого странного дома, чтобы я уехал уже окончательно сформированным, закалённым в новых истинах.

Именно тогда, когда девушки ушли на дальнюю прогулку к реке, а в доме царила полуденная сонная тишина, разорванная лишь тиканьем напольных часов в холле, нанёс свой визит поручик Полянский. Я видел из окна мансарды, как он лихо подскакал на вороном жеребце, спрыгнул на землю и бодрым шагом направился к парадному входу. Через полчаса, движимый непреодолимым, греховным любопытством, я, как вор, прокрался по пустынному коридору второго этажа к будуару Амалии Николаевны. Дверь в её спальню, смежную с будуаром, была приоткрыта на палец. Изнутри доносился сдержанный смех и шепот. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь дом. Я припал к щели, презирая себя, но не в силах остановиться.

То, что я увидел, навсегда запечатлелось в моей памяти. Это была не просто физическая близость. Это был ритуал, танец абсолютного подчинения и милостивой власти. Амалия Николаевна полулежала на широкой кровати с горой кружевных подушек, в одном лишь тончайшем батистовом пеньюаре, расстегнутом почти до пояса. И поручик Полянский, этот бравый офицер, был у её ног. Но не в метафорическом, а в самом буквальном смысле.

Сначала он, стоя на коленях на ковре, долго и благоговейно целовал её ступни, лодыжки, икры, покрывая их такими нежными поцелуями, словно это были реликвии. Он был не любовником, рвущимся к обладанию, а слугой, готовящим свою госпожу к высшему наслаждению. Его движения были полны обожания и трепетной услужливости. Он спрашивал шёпотом: «Здесь, мой ангел?», «Вам приятно, божество моё?», и лишь после её одобряющего кивка или томного вздоха продолжал. Его галантность в постели была поразительна: он думал только о её удовольствии, его собственная страсть была полностью подчинена её желаниям. Он служил ей телом, и в этом служении было больше преклонения, чем в любом поцелуе руки. Наблюдая за этим, я понял, что измена в таком ключе — не предательство, а форма высшего поклонения, на которое способен избранный мужчина. И я, к своему стыду и восторгу, почувствовал жгучую зависть не к поручику, а к дяде. Да, именно так! Если моя будущая жена будет хоть отдаленно похожа на Амалию Николаевну, я буду счастлив видеть у её ног таких вот прекрасных, преданных «поклонников». Я буду носить свои рога, как благородный олень — гордо, с сознанием того, что моя супруга столь совершенна, что привлекает всеобщее обожание.

Когда поручик, наконец, ускакал, а в доме вновь воцарилась тишина, я, охваченный смесью вины и экзальтации, сам явился к Амалии Николаевне. Я нашёл её в гостиной, она поправляла причёску у зеркала, и лицо её было спокойным и сияющим.

— Амалия Николаевна... я должен признаться в ужасном проступке, — выпалил я, опускаясь на колени без всякого приказа.

Она медленно повернулась, её взгляд стал изучающим, холодным.

— Признаваться, стоя на коленях, уже лучше. В чём же дело, Алексей?

— Я... я подглядывал. В дверь. Только что. Я всё видел. Простите меня.

Лицо её потемнело. На несколько томительных секунд в комнате повисла тишина.

— Значит, ты всё видел? — её голос стал тихим и опасным.

— Простите... я случайно... а потом... не смог оторваться.

— Ну, и как? — она сделала шаг ко мне. — Понравилось зрелище? Была ли я... красива?

Вопрос застал меня врасплох.

— Да! Да, Амалия Николаевна, вы были... ослепительны. Вы всегда невероятно красивы. Я думал о том, как же повезло моему дяде...

— А поручику? — перебила она. — Ему повезло?

— Не знаю... Это же... всего лишь миг. Эпизод, — пробормотал я.

На её губах тронулась тень улыбки.

— Ты рассуждаешь правильно, юноша. А теперь скажи мне честно, глядя в глаза: на чьём месте ты хотел бы оказаться подле меня? На месте поручика Полянского, получившего этот «миг»? Или на месте моего супруга, гвардии полковника Горецкого, который имеет меня всегда?

Я, не колеблясь ни секунды. Всё, что я видел и чувствовал, сложилось в чёткий ответ.

— На месте полковника. Несомненно. Тем более у нас с дядей одна фамилия. Это... честь.

— Молодец, — кивнула она, и в её глазах мелькнуло одобрение. — Ты сделал единственно верный, достойный выбор настоящего мужчины. Но... — её тон вновь стал ледяным, — это не отменяет твоей вины. Подглядывать за дамой — верх неприличия. Так что придётся тебя высечь. Впрочем, — она прищурилась, — я полагаю, ты и сам теперь этого жаждешь, не так ли? Чтобы искупить вину и подтвердить свой выбор? Пойди в сад. Нарежь розог. Свежих, гибких, подлиннее. И принеси сюда.

Сцена моей экзекуции приобрела официальный, почти педагогический характер. Лавку поставили в холле. По приказу Амалии Николаевны были позваны Зинаида и Машенька — «в назидание и в урок». Девушки стояли поодаль, их лица были серьёзны, но в глазах Маши я читал сочувствие, а в глазах Зины — холодное, аналитическое внимание. Амалия Николаевна не знала о наших ночных играх и о той порке в сарае. И сейчас она демонстрировала настоящее мастерство.

Она секла жестоко. С методичной, безжалостной точностью, каждой удар вкладывая в него не просто гнев, а некую высшую справедливость. Боль была острой, очищающей, и с каждым ударом во мне крепла странная мысль: вот он, идеальный инструмент для убеждения. Как ещё можно доходчиво объяснить мужу, будущему или настоящему, новую истину? Слова — это абстракция. А вот жгучая боль в униженном, обнажённом месте — это аргумент, который невозможно игнорировать. Порка — это не наказание, это посвящение. Посвящение в рыцари нового мира, где место мужчины — у ног женщины. Где его долг — не ревновать, а благодарить за то, что его избранница столь прекрасна, что другие жаждут служить ей. Где ревность — пережиток дикого патриархата, а смиренный рогоносец — венец эволюции мужчины. Розга должна убедить его в этом раз и навсегда. «Лежи смирно, подчиняйся, не перечь. А лучше — возлюби свои рога и целуй туфельку, той которая их тебе наставляет». Эти мысли, смешные и чудовищные, казались мне в тот момент откровением свыше, приходящим с каждым свистящим ударом.

— Вот, девочки, смотрите и учитесь, — звучным, ровным голосом вещала Амалия Николаевна, не прерывая экзекуции. — Так нужно обращаться с провинившимся мужчиной. Плеть или розга — лучшие воспитатели. Ваша постановка была мила, но это игра. В жизни — никаких поблажек. Не жалейте их. Если они не понимают, что их предназначение — служить и подчиняться, пусть понимание приходит через эту самую чувствительную часть их существа. Суровость — залог уважения.

Когда всё кончилось, я, едва держась на ногах, вновь опустился перед ней на колени. Слёзы стояли в глазах от боли, но в душе была какая-то пустая, светлая ясность.

— Благодарю вас, Амалия Николаевна, за науку, — прохрипел я и, склонившись, поцеловал край её платья, а затем — руку, которая только что меня наказывала. До ноги она меня не допустила.

— Надеюсь, Алёша, этот урок не испортил твоих впечатлений от лета. На следующее лето мы ждём тебя снова. Думаю, девочки найдут новую пьесу. Или продолжат старую.

— Да, моя Госпожа. Я буду счастлив вернуться. Простите меня великодушно.

Она взглянула на меня, и суровость в её чертах растаяла, сменившись милостивой усталостью.

— Ладно. Прощён.

И тогда она, наконец, протянула ко мне ногу. Я припал к ней долгим, глубоким, почти истерическим поцелуем, вкладывая в него всю свою боль, покорность и обожание. Я целовал так долго и исступлённо, что ей в конце концов пришлось мягко, но настойчиво оттолкнуть мою голову подошвой другой ноги.

На следующий день с манёвров, наконец, вернулся сам полковник Афанасий Петрович Горецкий. Его возвращение было подобно вихрю: грохот экипажей, топот коней, громкие команды денщикам. Он, загорелый, пропылённый дорогой, в потёртом мундире, ворвался в холл. И первое, что он сделал, увидев жену, спускавшуюся по лестнице, — замер, как вкопанный. Затем, отбросив саблю адъютанту, он быстрыми шагами пересек зал и, не говоря ни слова, опустился перед ней на колени. Он взял её руку, прижал к губам, а потом, склонившись ещё ниже, почтительно коснулся губами носка каждой её туфельки. Только после этого ритуала он поднялся, и они обнялись — он с почтительным восторгом, она с милостивой нежностью. Затем были объятия с дочерями и дружеское похлопывание по плечу мне.

— Вымахал, племянник! — весело крикнул он. — Мужчиной стал! Не хочешь ли определиться в военную службу? Брось свои книжки!

— Нет, дядя, я в юристы стремлюсь, — ответил я.

— Эх, бумаги марать! В полку куда веселей! И девицы на шею вешаются!

«Да, — подумал я, глядя на его добродушное, усталое лицо. — А своя-то жена наставляет рога. И ты прекрасно об этом знаешь, мой дорогой дядя. И принимаешь это как должное. Как высшую форму своей офицерской чести — быть мужем такой женщины».

Вечером, проходя мимо приоткрытой двери кабинета, я замер, услышав обрывки напряжённого разговора.

—. ..Дорогая, пока я был в лагерях, этот поручик Полянский опять был здесь слишком часто. Солдаты начинают перешёптываться...

— Дорогой Афанасий, — голос Амалии Николаевны звучал спокойно, но в нём была сталь. — Ты же сам знаешь, он мил, галантен и скрашивает моё одиночество. Не делай из этого трагедии. Это недостойно ни тебя, ни меня.

— Но, Амалия...

— Довольно. Я не желаю это слышать. Ты устал с дороги и говоришь глупости. Лучше сделай то, что всегда делаешь, возвращаясь домой. То, что показывает, кто ты на самом деле. Стань на колени и поцелуй мне ногу. Сейчас же.

Наступила пауза. Потом я услышал глухой звук — звук колен, коснувшихся паркета. И тихий, смиренный голос дяди:

— Да, дорогая. Прости меня. Ты права.

И затем — тишина, которую я не посмел нарушить, крадучись прочь, с новым, окончательным пониманием того, какие бывают семьи и каково в них место настоящего мужчины. Место, которое начинается и заканчивается на коленях у ног своей госпожи.