Рассказ фанфик по Вселенной книги "Портал в бездну"

Глава 20

Я очнулся от запаха сырости, старой крови и того самого душного ладана, который использовали во время «Черного Причастия».

Тело было тяжелым, словно налитым свинцом. Я лежал на холодном бетонном полу, руки и ноги были разведены в стороны и натянуты цепями, закрепленными в стенах подвала. Свет единственной тусклой лампы под потолком резал глаза.

В углу послышался шорох.

— Проснулся? — голос Риты прозвучал совсем рядом. Я услышал характерный свист рассекаемого воздуха — она пробовала на вес тяжелую, пропитанную солью плеть. — Маша сказала, что обычные методы на тебя больше не действуют. Ты оказался слишком строптивым «инструментом». Придется делать глубокую калибровку.

Я попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь жалкий, сиплый хрип. Кадык все еще болел после удара Маши. Я посмотрел на железную дверь подвала и понял: отсюда я выйду либо идеальным рабом, либо не выйду совсем. И, к своему ужасу, я понял, что больше всего на свете боюсь второго варианта.

— Начинай, — донесся из темноты спокойный голос Маши.

Первый удар плети разорвал тяжелую тишину подвала. И мою кожу.

Воздух свистнул, и следом за ним по груди полоснула полоса белого пламени. Боль была острой, жалящей, но вместе с ней в кровь хлынул мощный коктейль из адреналина и эндорфинов. Ехидная, почти животная улыбка Риты, мелькавшая в свете тусклой лампы при каждом замахе, раздувала во мне искру извращенной страсти. Я чувствовал, как по телу стекают горячие капли крови, и это лишь подстегивало мое безумие. Тяжелая, темная пульсация в паху стала невыносимой — мой член встал, натягивая ткань белья, приветствуя каждый новый удар как высший дар.

— Смотри-ка, Маш! — Рита зашлась коротким, лающим смешком, не прекращая экзекуцию. — Наша зверушка в восторге. Тебе нравится, ничтожество? На, получай еще! Попробуй это на вкус!

Она била ритмично, с оттяжкой. Каждый удар впечатывал меня в холодный бетон, но я лишь судорожно выгибался, ловя губами воздух и захлебываясь в собственном стоне, который давно превратился в скулеж наслаждения. Я был на пике. Я был в экстазе от своего падения.

— Ты напрасно думаешь, что это будет продолжаться вечно, — ледяной, почти скучающий голос Маши донесся из самого темного угла подвала.

Рита мгновенно остановилась. Тяжело дыша, она опустила плеть, с которой на пол капало красное.

Маша вышла в круг света. В её руках был длинный провод, тянущийся куда-то к розетке у стены. Она держала прибор за пластиковую рукоять, и я увидел тонкое, серое металлическое жало.

— Мазохист тащится лишь до тех пор, пока степень воздействия не превысила его биологический предел, — методично, словно читая лекцию в университете, произнесла она. — Пока мозг способен конвертировать сигналы о повреждении тканей в эйфорию. Но есть грань, Кирилл. Грань, за которой эротика превращается в чистую, нефильтрованную агонию.

Я ощутил знакомый с детства, странно неуместный здесь запах канифоли. На мгновение перед глазами вспыхнула картинка: отец сидит за столом, чинит старое радио, и в воздухе вьется этот сизый, сладковатый дымок...

— Сигарета, которой тебя прижигала Рита — это игрушка, — продолжала Маша, медленно приближая жало паяльника к моему лицу. От него исходил сухой, вибрирующий жар. — Пепел быстро остывает. Он едва прокусывает эпидермис. Но металл... У металла огромная теплоемкость. Он не остынет, когда коснется твоей плоти. Он будет уходить вглубь, слой за слоем, плавя жир, сжигая мышцы и заставляя твою кровь закипать в сосудах.

Она остановила жало в нескольких сантиметрах от моего глаза. Я видел, как воздух дрожит от температуры.

— Твои нервные окончания просто сгорят, не успев подать сигнал о наслаждении. Твое тело не выдаст тебе эндорфинов, Кирилл. Оно просто уйдет в глубокий, черный шок. Ты не будешь «тащиться». Ты будешь молить о смерти, потому что паяльник — это не про секс. Это про разрушение материи.

Она едва заметно улыбнулась, и эта улыбка была страшнее любого удара плетью.

— Давай проверим, где заканчивается твоя «страсть» и начинается твой животный ужас.

Маша медленно перевела взгляд на мой эрегированный член, а затем плавно опустила паяльник ниже, к моему животу.

— Рита, придержи его голову. Я не хочу, чтобы он откусил себе язык слишком быстро.

Маша сделала выдох, её пальцы на рукояти паяльника сжались чуть крепче. Жало, раскаленное до вишневого свечения, было в паре сантиметров от моей кожи. Я чувствовал, как волоски на животе скручиваются от невыносимого жара. Я закрыл глаза, готовясь к тому, что сейчас моя личность окончательно расплавится, как пластмасса.

— Прощайся с человеческим, Кирилл, — прошептала она, и я услышал тихое шипение нагретого металла.

В этот момент тяжелая стальная дверь подвала с грохотом распахнулась.

В проеме показалась Аня. Её лицо, обычно спокойное и расчетливое, было белым, как мел. Она тяжело дышала, а в руках сжимала телефон, экран которого дрожал в её дрожащих пальцах.

— Маша! — её голос сорвался на визг. — Они здесь! Я видела их фургон у ворот. Они перерезали кабели, интернет отключился, сигнализация мертва! Они выбили ворота, это «Щит»!

Маша замерла. Жало паяльника дернулось, слегка коснувшись моего живота. Я буквально закричал от боли. Но Маше было все равно. В её глазах на мгновение промелькнуло нечто, похожее на страх, но оно тут же сменилось ледяной яростью.

— Сволочи... — прошипела она, бросая паяльник на пол. Прибор с глухим стуком упал, обжигая бетон и распространяя едкий запах горелой пыли.

— Уходим через канализацию, быстро! — закричала Рита, отбрасывая в сторону плеть. Она даже не взглянула на меня, на свою «игрушку», которая еще секунду назад была центром её внимания. — Нам нельзя здесь оставаться!

Маша бросила на меня последний, исполненный холодного презрения взгляд. В этом взгляде не было жалости, только досада — как смотрят на сломанный, ненужный инструмент, который приходится выбросить, чтобы спастись самому.

— Рита, Аня, за мной! — скомандовала она.

Три пары ног — быстрые, уверенные, — простучали по бетонному полу и скрылись в темноте служебного коридора за стеллажами. Хлопнула потайная дверь.

И в подвале воцарилась гробовая тишина.

Я остался один. Прикованный цепями к холодной стене, с разорванной на груди кожей, с ноющим кадыком и свернувшимся в тугой узел ужасом в животе. Я слышал, как где-то наверху, в доме, раздаются тяжелые шаги — не такие, как у моих госпож. Это были грубые, уверенные шаги солдатских сапог. В воздухе запахло озоном и чужим присутствием.

Я был брошен. Мои богини бежали, оставив меня здесь — раненого, обезоруженного и, кажется, готового к встрече с теми, кто носил белый щит на своих шевронах.

В темноте подвала я забился в цепях, чувствуя, как вместе с тишиной на меня накатывает осознание: моя «религия» рухнула. Я больше не раб Маши. Но кто я теперь? И что те, новые люди, сделают с тем, что от меня осталось?

Где-то наверху с треском выломали входную дверь.

Я зажмурился, вслушиваясь в приближающийся лязг металла.

Внезапный, оглушительный треск выбил из меня остатки сознания. Дверь, казалось, просто испарилась, разлетевшись на щепки под напором чего-то нечеловечески сильного. В камеру вбежало несколько солдат. Среди этого столпотворения я почувствовал, как кто-то сильный, но одновременно грубый, освобождает меня от цепей. Ощущение чужого прикосновения было почти таким же отвратительным, как их последние пытки, но теперь это было другое отвращение – отстраненное, брезгливое.

Надо мной склонилось лицо. Мужчина в военной форме, его глаза были холодны и оценивающи. Точным, уверенным движением он порвал мою и без того дырявую рубашку, обнажая грудь. Его пальцы, грубые, но ловкие, прошлись по обожженным буквам «РАБ», словно исследуя артефакт.

— Раб, значит, — проговорил он, и в его голосе не было ни эмоций, ни жалости. Просто констатация факта. — Ну что, раб, поедешь в реабилитационный центр лечиться, или пристрелить, чтобы не мучился?

Мозг отказывался обрабатывать информацию. Военная форма. Автомат. Реабилитационный центр. Предложение убить. А главное — клеймо. Моё клеймо. Этот человек видел его, и он знал, что это значит.

— Нет! — вырвалось у меня, слабый, но отчаянный крик. — Пожалуйста, не убивайте! Я поеду куда угодно! Куда скажете!

— Вот и отлично. Собирайся, — он бросил мои обрывки рубашки на пол, словно они были не нужны. — Время — деньги.

Два других человека в таком же камуфляже, не произнося ни слова, поддержали меня под руки. Их хватка была крепкой, но не грубой. Они помогли мне подняться и, почти таща, повели к крытому грузовику. На его борту, под брезентовым тентом, я увидел их. Несколько мужчин разных возрастов, сидевших молча, с поникшими головами. И на груди каждого, так же, как и у меня, зияло выжженное клеймо: «РАБ».

На лобовом стекле грузовика я успел заметить надпись: «БЕЛЫЙ ЩИТ».

Грузовик трясся, подбрасывая нас на ухабах, как мешки с картошкой. Каждый толчок отдавался тупой болью в спине, но я не обращал внимания. В голове крутилась лишь одна мысль: что меня ждет? Военная форма, противогазы, бег — это было совсем не то, чего я ожидал, когда просил не убивать меня. Но, кажется, мой выбор между смертью и «лечением» был сделан за меня.

Нас привезли на какую-то территорию, напоминающую заброшенный военный полигон. Вокруг — серые, унылые здания, колючая проволока, вышки с мрачными силуэтами охраны. Воздух пах сыростью, резиной и чем-то металлическим. Нас выстроили в ряд под моросящим дождем, где встречал нас человек с суровым, непроницаемым лицом, словно высеченным из камня.

— Фамилии, имена, отчества! — рявкнул он, и его голос, усиленный эхом, заставил всех вздрогнуть. — Кто не подчиняется, будет наказан.

Я промямлил своё имя, и оно прозвучало жалко и чуждо даже для меня самого. Мне выдали обмундирование – грубое, не по размеру, пахнущее пылью и чужим потом. Серые штаны, куртка, свитер, берцы, которые казались мне чугунными сапогами. А потом... потом мне вручили противогаз. Черный, с широкой резиновой маской и тяжелым фильтром.

— Наденьте, — приказал тот же командир. — Это для вашего же здоровья. Чистый воздух вреден для неподготовленного организма.

Я с трудом натянул резиновую маску на лицо. Она прилегала плотно, сдавливая щеки, нос, рот. Воздух, который я теперь вдыхал, был спертым, с примесью запаха резины и пыли. Глаза защитили толстые стеклянные линзы, через которые мир казался искаженным, призрачным.

— Бегом, — скомандовал командир. — Десять километров. От рассвета до заката. Или пока не упадете.

И мы побежали. Десятки мужчин, каждый в своем замкнутом мире противогаза, в серой, монотонной массе. Шаг, еще шаг. Ритм тяжелых ботинок по разбитому асфальту. Свист воздуха, вдыхаемого через фильтр. Глухой стук сердца, отдающийся в ушах. Мне казалось, что я задыхаюсь, но я не останавливался. Спина ныла, мышцы горели, но я продолжал бежать. Бежать от прошлого, бежать от себя, бежать к этой новой, непонятной жизни, которая, казалось, только начиналась.

Каждый шаг отдавался эхом в моей голове: «Беги. Беги. Беги.» От боли, от страха, от воспоминаний. Я бежал, чувствуя, как тело медленно умирает, а душа... душа, казалось, уже давно осталась позади, в той квартире, на той кухне, с клеймом на груди.

Эпилог

После жестокой муштры «Белого щита», словно в насмешку над моим стремлением к нормальности, меня бросили в пекло. Горячая точка. Где война — это не просто слово, а первобытный хаос, где свист пуль и грохот взрывов — обыденная музыка, а запах пороха и смерти — парфюм. Я был винтиком в чужой игре, маленькой шестеренкой в огромной машине разрушения, пытаясь выжить и не сойти с ума.

Именно там, среди грязи, крови и отчаяния, я встретил её. Настя. Военная медсестра, чьи руки, испачканные чужой болью, каким-то образом нашли путь к моей собственной. Она не была моей спасительницей в привычном смысле этого слова. Скорее — катализатором.

Однажды, после особенно жестокой вылазки, я получил ранение. Не критическое, но глубокое, кровоточащее. В полевых условиях, где медикаменты были роскошью, а каждая жизнь — ресурсом, который приходилось экономить, она принялась зашивать мою рану. Без наркоза. Я помню, как холодные, но уверенные пальцы касались моей кожи, как острый инструмент впивался в плоть, и как мой крик, полный первобытной агонии, растворился в шуме войны. Это была боль, превосходящая всё, что я пережил прежде. Боль, которая не имела ничего общего с сексуальным возбуждением, боль, которая была чистым, животным страданием.

Но в этой безжалостной процедуре, в этой грани между жизнью и смертью, было что-то очищающее. Настя, с её сосредоточенным взглядом и железной волей, стала якорем в этом море хаоса. Она не жалела меня, но и не наслаждалась моей болью. Она просто делала свою работу. И в этом была её сила.

Время шло. Война закончилась. Вместо возвращения к прежней жизни, где я всё ещё носил на себе невидимые шрамы, я выбрал новую дорогу. И эта дорога привела меня к Насте. Мы поженились. Не было никакого БДСМ, никакого поиска извращений. Просто два человека, израненных войной и жизнью, нашедших друг в друге тихую пристань.

И я счастлив. Счастлив той тихой, глубокой, исцеляющей любовью, которая не требует боли, чтобы быть сильной. Счастлив, потому что нашёл в ней не объект своих извращенных желаний, а человека, который понял меня без слов, видел мои шрамы — и остался.

Казалось бы, все идет хорошо. Хэппи энд. Но однажды мы поссорились. Все пары иногда ссорятся. В гневе Настя залепила мне звонкую пощечину. Она тут же запричитала:

– Ой, прости, я не хотела.

Даже заплакала. Я обнял ее. Попытался успокоить. Но пощечина все еще жгла мое лицо, а между ног разливался предательский огонь.