Рассказ фанфик по Вселенной книги "Портал в бездну"

Глава 6

Ожидание следующей экзекуции не превратилось в томительную пытку — она пришла сама, бесшумно и неотвратимо, под покровом ночи. Сон был тяжелым, липким, но он разлетелся вдребезги, когда дверь в мою комнату беззвучно поддалась. Я не успел даже окончательно прийти в себя, как почувствовал, что матрас прогибается под чужим весом. Маша вошла без предупреждения, без единого звука, и бесцеремонно опустилась прямо на меня, придавливая своим телом к кровати.

В темноте её силуэт казался вырезанным из ночного мрака. Прежде чем я успел издать хоть звук, её ладони — тонкие, сухие и ледяные — сомкнулись на моей шее. Сначала это было почти призрачное касание, мимолетное, как обещание. Но затем хватка стала жестче, неумолимее. Пальцы методично сдавливали горло, перекрывая доступ к воздуху.

Я замер. Она меня душила, а я, вопреки здравому смыслу, тонул в этом удушливом экстазе, упиваясь собственной абсолютной беспомощностью под тяжестью её тела. Мир начал сужаться до бешеной пульсации крови в висках и невыносимого жара её ладоней на моей коже. Когда легкие начали гореть, а перед глазами поплыли мутные багровые круги, тело инстинктивно, помимо моей воли, дернулось в попытке вырваться, вдохнуть хоть глоток жизни.

Тут же последовал ответ — резкая, сухая пощечина наотмашь. Звук удара показался оглушительным в мертвой ночной тишине, а щеку обожгло огнем.

— Тихо. Не рыпайся, — прошипела Маша. Её голос, ледяной и безэмоциональный, прозвучал прямо над моим ухом, заставив сердце пропустить удар.

Она продолжала давить, глядя мне прямо в глаза, пока реальность не начала окончательно ускользать, а тьма вокруг не стала густой и вязкой. Маша разжала пальцы лишь в тот миг, когда я был уже на грани потери сознания. Воздух ворвался в грудь с болезненным хрипом.

Она поднялась и вышла из комнаты, не проронив больше ни слова и даже не оглянувшись. Дверь тихо щелкнула, оставив меня в темноте наедине с бешено колотящимся сердцем и тем острым, неописуемым послевкусием превосходных, пугающих ощущений, которые оставляет после себя только настоящая, безграничная власть.

Утро принесло с собой странную пустоту: Маша ушла, и мы с Ритой остались в квартире один на один. Атмосфера изменилась — исчезла та нервная, коллективная жестокость, уступив место чему-то более холодному и сосредоточенному.

Рита сегодня выглядела иначе. Она сбросила свой вечный полосатый халат, сменив его на строгий, почти торжественный наряд: длинную угольно-черную юбку и ослепительно-белую блузку, подчеркивающую её резкую, хищную грацию. Но больше всего моё внимание привлекли её туфли — изящные, на тонком, опасно остром каблуке-шпильке. В этом образе она казалась не просто соседкой, а строгой госпожой, чей приговор не подлежит обжалованию.

Она не просто прошла мимо меня в узком коридоре. Она замерла на мгновение, поймала мой взгляд, и с ледяной, расчетливой точностью впечатала шпильку прямо в мою незащищенную ступню.

Боль была дикой, острой, словно раскаленный гвоздь вонзился в кость. Воздух с шипением вырвался из моих легких, и я непроизвольно вскрикнул, хватаясь за стену, чтобы не упасть. Рита не отвела ногу. Напротив, она коротко, заливисто рассмеялась, глядя, как я корчусь от боли. Чтобы закрепить успех, она притопнула еще раз, с остервенением наваливаясь всем весом на каблук, вминая мою плоть в жесткий пол, а затем, так и не проронив ни слова, развернулась и вышла из квартиры.

Дверь захлопнулась с сухим, окончательным стуком.

Я еще долго прыгал на одной ноге по пыльному коридору, задыхаясь и шипя сквозь зубы. Пальцы ступни пульсировали багровой, разрывающей болью, а перед глазами всё еще стоял её насмешливый взгляд. Я пытался растереть ушибленное место, но вместе с физическим страданием внутри снова поднималась та самая темная, постыдная волна восторга. Она сделала это специально. Она хотела, чтобы я страдал, даже уходя по своим делам. И осознание этого факта обжигало меня сильнее, чем любая шпилька.

Кое-как придя в чувство и наспех втерев в распухшую ступню какую-то резко пахнущую мазь, я отправился на работу. Весь день город плыл перед глазами серым маревом, но я почти не замечал усталости. Каждый шаг, каждый резкий толчок отзывался в ноге тупой, тягучей пульсацией — эхом утренней пытки. Но эта боль не изматывала, напротив, она дико, до дрожи в пальцах возбуждала меня. Воспоминание о тонком каблуке, впивающемся в мою плоть, стало моим тайным сокровищем. Я прожил эту смену как в лихорадке, одержимый одной лишь мыслью: скорее вернуться в ту тесную комнату, где меня ждала новая порция изысканной боли и сладкого бесчестия.

Мои молитвы были услышаны. Когда я переступил порог, Рита уже ждала меня. Она сидела на кровати, небрежно закинув ногу на ногу, в своем неизменном полосатом халатике, который теперь казался мне не просто одеждой, а облачением жрицы. Её взгляд был ленивым и властным, она словно заранее знала каждое моё движение.

— На колени, — негромко, но твердо велела девушка.

Я повиновался мгновенно, почти с грохотом обрушившись на паркет. В этот момент мир перестал существовать — остались только её ноги и моё желание раствориться в этом подчинении.

— Ноги целуй, — бросила она, едва заметно шевельнув пальцами.

Это было именно то, чего я страстно, до боли в груди желал весь этот бесконечный день. С каким-то благоговейным трепетом, затаив дыхание, я прильнул к её лодыжкам. Мои губы касались прохладной, гладкой кожи, вдыхая едва уловимый аромат её духов и чего-то естественного, терпкого. Я лихорадочно, почти в экстазе облобызал её ступни, каждый изгиб, каждый палец. Рита, словно забавляясь моей жадностью, вдруг резким движением засунула пальцы мне прямо в рот.

Мир окончательно померк. Я принялся страстно обсасывать их, ласкать языком, чувствуя солоноватый вкус её кожи. В этот миг я был абсолютно счастлив — раздавленный, униженный, стоящий на коленях, я обрел свою истинную свободу в этом безграничном служении её прихотям.

Наслаждение оборвалось внезапно и грубо. В следующий миг вместо тепла её кожи я почувствовал резкий, оглушающий удар — Рита с силой пнула меня прямо в лицо. В голове загудело, во рту появился солоноватый привкус крови, а мир на секунду подернулся серой дымкой.

— Встань, — велела она. Голос её изменился: исчезла ленивая насмешливость, остался только холодный, стальной приказ. — И слушай меня внимательно.

Я поднялся, пошатываясь и вытирая разбитую губу тыльной стороной ладони. Рита стояла передо мной, выпрямившись, и в полумраке комнаты её полосатый халат казался каким-то ритуальным одеянием.

— Я знаю, что ты от этого тащишься, — продолжала она, чеканя каждое слово. — Твое тело не умеет врать. Но игры в «кошки-мышки» закончились. Продолжение будет только в одном случае: если ты капитулируешь окончательно и бесповоротно. Ты подпишешь договор о закабалении. И я выжгу на твоей груди свое клеймо.

— Что?.. — я не верил собственным ушам. Воздух в комнате словно стал густым и липким. Клеймо? Раскаленное железо на моей коже? Это звучало как бред сумасшедшего.

— Что слышал, — отрезала она, и в её глазах блеснуло нечто пугающее, древнее. — У тебя неделя на раздумья. Семь дней. Либо ты сдаешься на моих условиях, либо собираешь свои манатки и выметаешься отсюда навсегда. Понял?

— Но что это за договор такой? — пробормотал я, чувствуя, как внутри всё леденеет от её решимости.

— Официальной юридической силы в этом государстве он не имеет. Пока что, — она тонко, почти незаметно улыбнулась. — Но магию... магию, мой милый, никто не отменял. Подписывая этот пергамент, ты подтверждаешь на тонком плане, что готов к абсолютному служению. После этого обратной дороги не будет. Ты перестанешь принадлежать себе. Навсегда.

«Магия, закабаление, ритуал...» Эти слова пахли сырыми подземельями, кострами инквизиции и пыльными фолиантами. Они совершенно не вязались с обшарпанными обоями коммуналки, но оттого звучали еще страшнее.

— Ты это серьезно? — выдавил я, глядя на неё во все глаза.

— Более чем. Шутки кончились, извращенец. Твое время пошло.

Она развернулась и вышла, не удостоив меня даже мимолетным взглядом. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком, оставив меня в звенящей пустоте, наедине с пульсирующей болью в губе и выбором, который должен был навсегда изменить — или погубить — мою жизнь.