Рассказ фанфик по Вселенной книги "Портал в бездну"

Глава 14

Тьма в комнате была тяжелой, почти осязаемой, но образы, всплывавшие перед закрытыми глазами, пугали куда сильнее. Я ворочался на своей подстилке, заново проживая каждый миг сегодняшнего падения. Во рту всё еще стоял тошнотворный, химический привкус половой мастики. Я действительно сделал это. Я лизал пол. Своим собственным языком — тем самым, которым раньше признавался в любви или спорил с друзьями. Теперь этот язык стал просто тряпкой для их подошв.

Где предел этой бездны? Моё воображение, подстегиваемое страхом и болезненным возбуждением, рисовало картины одна мрачнее другой. Золотой дождь? Роль живого унитаза? Поедание... Господи, нет. Желудок спазматически сжался, к горлу подкатил ком горькой желчи. Я заставил себя дышать глубже, пытаясь отогнать эти липкие, грязные мысли.

Но самая черная тень таилась глубже. А что, если они решат сдать меня в аренду мужчинам?

От этой мысли по телу прошел ледяной разряд, выжигая остатки возбуждения. Это было моё «табу», последняя крепость, за которой заканчивался я и начиналось нечто окончательно сломленное, лишенное мужской сути. Это была черта, которую я не собирался переступать ни при каких обстоятельствах. Но холодный рассудок шептал: Рита и Маша не остановятся. Они будут давить. Методично, слой за слоем, они содрали с меня гордость, теперь примутся за остатки самоидентификации. Они не бьют наотмашь — они просачиваются под кожу, ломая волю изнутри.

«Надо что-то делать», — пульсировало в висках. «Бежать. Сражаться».

Если бы против меня были обычные девчонки, я бы давно раскидал их и забыл этот кошмар. Я ведь пытался сопротивляться, пытался уйти... но сам же вернулся. Это было моё решение — позорное, рабское, но моё. И я мог бы принять обратное. Мог бы просто закрыться в своей фантазии, безопасно мастурбируя на образы госпож, не становясь их ковриком в реальности.

Но было кое-что еще. Маша.

Тот её жест, когда она коснулась моего горла... Это не было похоже на прием из боевиков. Её пальцы, холодные и точные, словно выключили во мне жизнь. Одно легкое движение — и я превратился в парализованный кусок мяса. Кто они такие? Профессиональные убийцы, знающие секретные точки? Или в этой обшарпанной коммуналке поселилось нечто более древнее и темное? Ведьмы, играющие с моей душой, как кошки с полудохлой мышью?

Ответа не было. Была только тишина, прерываемая моим собственным загнанным дыханием, и ожидание завтрашнего дня, который обещал стать еще более невыносимым».

Я провалился в сон, утомлённый ворохом тревожных мыслей. Утром меня разбудил резкий удар в бок — Рита влетела в комнату, как буря.

— Ты чего дрыхнешь, раб? — проговорила она с холодной насмешкой. — Вставай и завтрак мне готовь.

Я подпрыгнул, соскочил с кровати и побрёл на кухню, спотыкаясь о разбросанную обувь. Холодный кафель щекотал ступни; в холодильнике молчаливо лежали несколько яиц и толстый ломоть колбасы. Я разогрел сковороду, порезал колбасу на тонкие кружочки, взбил яйца — и скоро кухня наполнилась шипением и пряным ароматом жареного.

Она села за стол, ела молча, почти равнодушно, не поднимая глаз; её движения были отточены, как привычный ритуал. Когда тарелка опустела, Рита встала, поправила белую блузку и строгую чёрную юбку — это был образ покорного официанта и хищницы в одном — и, не задерживаясь, вышла, оставив после себя тонкий след духов и ощущение пустоты.

В этот миг во мне наконец-то проснулся — нет, истошно взвыл — инстинкт самосохранения. Оцепенение спало, сменившись лихорадочной, почти животной паникой. Я заметался по квартире, словно запертый в клетке зверь, судорожно ища хоть какую-то лазейку, хоть крохотный шанс на спасение.

Телефон, моя единственная нить, связывавшая с внешним миром, остался в логове Риты. Я отчетливо представлял, как он лежит там на столе — холодный, пластиковый, недосягаемый. Мои вещи — куртка и ботинки — сиротливо замерли в прихожей, но какой в них толк? От свободы меня отделяла массивная стальная дверь, превратившаяся в непроницаемый монолит. Она была заперта снаружи, и без ключа этот кусок металла был надежнее тюремной решетки.

Я бросился к окну и прильнул лбом к холодному стеклу. Третий этаж. Внизу — серый, щербатый асфальт. Прыгнуть? Сердце пропустило удар. Одно неловкое движение — и если я не разобьюсь насмерть, то гарантированно превращусь в калеку. Оказаться прикованным к постели, стать еще более беспомощным в руках этих женщин... Нет, такая цена за попытку побега была слишком высока. Этот выход вел в никуда.

«Нет, — обожгла меня внезапная мысль. — Только не сейчас. Днём я на виду, как муха в янтаре. Нужно дождаться глухой ночи, когда их бдительность уснет вместе с ними. Может быть, тогда мне удастся завладеть заветным ключом».

Я еще раз лихорадочно осмотрел квартиру, запоминая каждую скрипучую половицу и выстраивая в голове маршрут будущего побега. Рита уверена, что окончательно вытравила во мне человека, превратив в покорную, сломленную вещь. Она не ждет подвоха от своего «домашнего животного». Что ж, пускай упивается своим превосходством. Именно на этой слепой самоуверенности я и сыграю.

Тишину квартиры разрезал резкий, как выстрел, скрежет ключа в замке. Паника мгновенно вытеснила все мысли о бунте. Я бросился в прихожую, едва не запутавшись в собственных ногах, и рухнул на колени еще до того, как дверь распахнулась. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица, — бешено, до боли.

— У тебя вид нашкодившего кота! — холодно бросила Рита, едва переступив порог.

Она намеренно не стала вытирать ноги о коврик, и её изящные сапожки оставляли на линолеуме жирные, уродливые следы уличной слякоти.

— Чего замер? Быстро вымыл здесь всё! — скомандовала она, надменно глядя на меня сверху вниз.

Я схватил тряпку, чувствуя, как холодная грязная вода пропитывает пальцы. Приходилось буквально ползать за ней, подобострастно стирая серые пятна, оставленные её подошвами. Я был воплощением ничтожности, и каждая капля этой грязи казалась клеймом на моей душе.

— А это еще что за хрень?! — донёсся из кухни её резкий, визгливый крик. — Почему посуда не мыта, раб?!

— Виноват... Молю, простите, Госпожа! — пролепетал я, окончательно теряя остатки гордости.

Я припал к её ногам, коснувшись губами холодной, покрытой уличной влагой кожи сапог. В нос ударил резкий запах сырости и дорожной пыли, смешанный с ароматом её дорогих духов. Ответ не заставил себя ждать: вместо прощения последовал резкий, сокрушительный удар. Тяжелый мысок сапога врезался мне прямо в скулу, отбрасывая голову назад.

В глазах на мгновение полыхнули искры, а во рту разлился металлический привкус крови. Но прежде чем я успел осознать физическую боль, меня — в который раз, предательски и неизбежно — накрыла обжигающая волна экстаза. Это было похоже на электрический разряд, который выжег страх, оставив лишь животное, постыдное возбуждение. Тело, словно натренированный инструмент, отозвалось на насилие всплеском эндорфинов, превращая унижение в извращенный дар, от которого невозможно было защититься.

Я лежал на полу, прижавшись щекой к линолеуму, и чувствовал, как в висках гулко стучит кровь. Боль от удара медленно растворялась в липком, тягучем тумане удовольствия, который туманил рассудок.

Рита тяжело дышала, глядя на меня сверху вниз. На её лице промелькнуло мимолетное торжество, которое тут же сменилось холодной, расчетливой озабоченностью. Она грубо схватила меня за подбородок и вздернула мою голову вверх, заставляя смотреть ей в глаза. Ее пальцы впились в мою кожу, как стальные тиски.

— Так, — процедила она, пристально изучая мою скулу. — Кажется, обошлось. Кость цела, только небольшое покраснение.

Она достала из кармана платок и с брезгливой миной стерла крохотную каплю крови с моей губы. Ее движения были лишены сострадания — так торговец стирает пыль с витрины перед приходом важного гостя.

— Радуйся, ничтожество, что я сегодня в хорошем настроении, — голос её зазвучал тише, но в нем отчетливо послышалась угроза. — Маша договорилась о встрече. Скоро придет первая клиентка, и если на твоей роже будет хоть один заметный кровоподтек — ты пожалеешь, что вообще родился на свет. Ты должен выглядеть идеально. Ухоженным, покорным и готовым к употреблению. Понял меня?

Я часто закивал, не смея отвести взгляд. Мысль о том, что меня будут «осматривать» как племенного жеребца или вещь из каталога, отозвалась новой вспышкой унизительного трепета.

— Вставай, — она оттолкнула мое лицо. — Иди в ванную, приведи себя в порядок. Выбрейся до синевы, причешись. Чтобы через десять минут от тебя пахло не страхом и грязной тряпкой, а дорогим мылом. Сегодня ты — наш главный лот, Кирилл. Постарайся не разочаровать дам.

Она усмехнулась, и в этой усмешке я прочитал приговор своей свободе. Я был всего лишь мясом, которое готовили к подаче на стол.

Глава 15

Завершив принудительный ритуал «наведения лоска», я замер перед запотевшим зеркалом. На меня смотрел незнакомец. Тщательно выбритая кожа лоснилась, пахнущий дорогим парфюмом воздух в ванной казался тяжелым и удушливым. Лихорадочный, затравленный блеск в моих глазах резко контрастировал с безупречным внешним видом. Я превратился в идеальную обертку для той пустоты, в которую они меня методично втаптывали. Предпродажная подготовка завершилась — товар был готов к осмотру.

Тишину квартиры разрезал скрежет замка. Сердце привычно рухнуло куда-то вниз.

В прихожую вошла Маша, за которой следовала незнакомая женщина. Маша была верна своему стилю: строгое черное платье, подчеркивающее её ледяную грацию, и нить тяжелых белых бус, которые мерно постукивали друг о друга при каждом шаге, напоминая звук четок.

А вот клиентка... Она выглядела пугающе буднично. Это была женщина тех лет, когда возраст уже начинает брать своё, но еще не одержал окончательную победу. Первые глубокие морщинки, словно тонкие трещины на фарфоре, пролегли у глаз и в уголках губ. Её когда-то ярко-рыжие, а теперь тронутые благородной сединой волосы были стянуты на затылке в тугой, почти болезненный узел.

Она была одета в уютную белую кофту-оверсайз крупной вязки и длинную плиссированную юбку глубокого синего цвета. Этот мягкий, почти домашний образ диссонировал с тем, зачем она сюда пришла. Женщина не спеша сняла тонкие перчатки и впилась в меня оценивающим, холодным взглядом, в котором не было ни капли сочувствия — лишь расчетливый интерес покупателя, выбирающего антикварную мебель.

— Это он? — негромко спросила она, и её голос прозвучал сухо, как шелест старой бумаги.

— Да, — подтвердила Рита, и в её голосе прозвучали нотки профессионального агента, — он полностью в твоем распоряжении. Готов на всё. В пределах разумного, разумеется. Калечить нельзя — мы просим бережно относиться к арендованному имуществу. Нам он нужен в рабочем состоянии.

— А что тогда... дозволено? — клиентка вопросительно приподняла брови, её взгляд заскользил по моим плечам.

— Бить, — буднично отозвалась Маша, поправляя свои белые бусы. — Синяки — дело житейское, заживут. Унижать. Он с восторгом вылижет пальцы на твоих ногах, сделает самый тщательный «языковой пилинг», какой ты только можешь себе представить.

— А что он ещё... — женщина замялась, её голос дрогнул, — что ещё он может сделать языком?

Она густо покраснела, маска холодной покупательницы на мгновение сползла, обнажая изголодавшуюся, смущенную женщину.

— Всё, что пожелаешь, — Рита коротко хихикнула, наслаждаясь её замешательством. — Любой твой каприз.

— Вы можете... оставить нас одних? — почти шепотом попросила клиентка.

— Без проблем. Время пошло, — Маша коротким властным жестом указала на дверь моей бывшей комнаты. Теперь это было не моё убежище, а смотровая площадка.

Мы вошли и закрыли дверь. В полумраке комнаты её дыхание казалось оглушительным. Клиентка дрожащими, не послушными пальцами расстегнула пояс юбки. Ткань с мягким, змеиным шелестом опала к её ногам, открыв вид на простые белые трусики. Я заметил, как тонкая ткань начала темнеть, пропитываясь влагой её внезапного, острого возбуждения. Она едва держалась на ногах от нахлынувшего стыда и желания.

— Ты понял, что нужно делать? — томно, с надрывом спросила она.

— Да, — выдохнул я.

«Всё не так уж и страшно, — пронеслось в голове с болезненным облегчением. — Это женщина. Это просто секс. Это не то унижение, которого я боялся больше всего. Здесь нет тех табу, которые окончательно уничтожили бы во мне мужчину».

Эта мысль стала моей соломинкой. Я послушно опустился на колени, чувствуя себя верным псом. Подавшись вперед, я приник губами к нежной ткани, вдыхая её терпкий аромат, а затем, повинуясь инстинкту раба, начал ласкать её своим языком, стараясь растворить свой позор в её нарастающем стоне.

Её стон оборвался резким, судорожным выдохом, и она, обессиленная, откинулась на спину, тяжело дыша. А я... я был на грани, чувствуя, как моё тело предательски отзывается на унижение. Этот акт абсолютного подчинения, эта роль прислуживающего языком раба, смешиваясь с запахом её возбуждения, вызвали во мне постыдный, обжигающий прилив эйфории. Мой разум кричал от отвращения, но плоть... плоть была готова подчиниться и кончить вслед за ней.

Клиентка, тяжело дыша, поспешно поправила трусики и подняла с пола юбку. Её лицо было пунцовым, она избегала моего взгляда. Ей, похоже, было стыдно, но чувство насыщения все же одержало верх. Собравшись с силами, она молча выскользнула из комнаты, оставив за собой лишь едва уловимый след чужого, сладко-терпкого запаха.

Не успел я подняться с колен, как дверь распахнулась, и на пороге возникли Маша и Рита. В руках Риты шелестели новенькие купюры, которые она с наслаждением пересчитывала, прищурив глаза.

— Молодец, — промурлыкала она, не отрываясь от денег. — Начинаешь приносить доход. Ты мне нравишься, раб. Но вот твоя оплошность с посудой... — голос Риты резко похолодел.

— Это плохо, вставила Маша, – Но... мы не станем тебя наказывать, — она отстраненно посмотрела на меня, и в ее взгляде мелькнуло что-то древнее, расчетливое. — Это непрактично. Вместо кнута мы предложим тебе пряник. Если будешь усердствовать, служить нам верой и правдой, то сможешь получить высшую из наград: честь быть принесенным в жертву Чёрной Богине. Поверь, ничтожество, это великая честь! Многие молят о ней годами, но не все её удостаиваются.

От этих слов по спине пробежал ледяной ураган. Это был ужас совсем иного толка, не физическая боль или унижение. Это был первобытный страх перед неведомым, перед чем-то настолько древним и могущественным, что он мог стереть само моё существование. Жертвоприношение... Богиня... В моей голове мелькали образы языческих ритуалов и оккультных таинств, от которых волоски вставали дыбом.

— Но ты пока не заслужил такой участи, — Маша медленно, почти гипнотически покачала головой. — Если сегодня-завтра проявишь истинное усердие, так тому и быть: дадим тебе возможность вкусить Чёрное Причастие. Это будет... непередаваемо приятно, — последние слова она произнесла, растягивая гласные, и на её губах расцвела хищная, зловещая усмешка, от которой кровь стыла в жилах.