Рассказ фанфик по Вселенной книги "Портал в бездну"

Предыдущая часть тут: https://bestweapon.vip/post_117093

Глава 5

Минули несколько дней, каждый из которых тянулся мучительной, липкой вечностью. Рита с поразительным, почти маниакальным упорством делала вид, что ничего не произошло. Её лицо было непроницаемо, движения отточены до автоматизма, словно привычный ход коммунальной жизни ни на йоту не нарушила та ночь. Затем снова заявились Аня и Марина, принеся с собой звонкий смех и непринуждённые шутки, которые казались мне изощрённым издевательством на фоне моего внутреннего ада. Они весело пили пиво, обменивались новостями, но ни словом не обмолвились о том кошмарном вечере, словно он был вырезан из их памяти острым ножом, превратившись в строжайшее, негласное табу. Моё тело всё ещё горело от фантомных ударов, а надпись на груди хоть и стёрлась, но въелась в сознание несмываемым клеймом, пока они обсуждали новинки кино и предстоящие выходные.

Но однажды... в общую кухню ступила она. Я ещё не знал её имени – Маша, как выяснилось позднее, – но взгляд, которым она одарила меня, прошил насквозь. Она была в простом, но элегантном чёрном платье, которое облегало её стройную фигуру, а на шее, словно крохотные льдинки, сияли белые бусы, создавая разительный контраст с тёмной тканью. Её волосы — вороново крыло, густые и длинные, ниспадали по плечам, обрамляя лицо с тонкими, безупречными чертами, в которых сквозила холодная, отстранённая красота. Её взгляд... это было нечто совершенно иное. Она смотрела на меня не как на человека, не как на соседа, даже не как на объект раздражения, который мешал бы веселому времяпрепровождению. Нет. Это был взгляд, полный холодного, бесстрастного любопытства. Так смотрят на редкое, диковинное насекомое, случайно залетевшее в чужой, стерильный мир. Или как на музейный экспонат, чья ценность определяется лишь степенью его сохранности и уникальности. Так смотрит коллекционер на особо ценную, хрупкую бабочку, которую он вот-вот заколет иголкой и добавит в свою мрачную, бездушную коллекцию, навечно лишив её полёта и жизни.

– Так значит, говоришь, этот, – Маша слегка кивнула в мою сторону, её взгляд остановился на мне с отстраненным, почти научным интересом, – тащится, когда его бьют?

– Ага, – Рита усмехнулась, элегантно зажав тонкую сигарету между изящными пальчиками. Дым клубился вокруг её лица, делая его ещё более загадочным.

– Ясно. А на тебя поднимал руку? Наша «собственность»? – добавила она с ехидством, обращаясь к Рите.

– Еще чего! Этот слизняк и мухи не обидит... – в голосе Риты прозвучала нотка брезгливого презрения, словно она говорила о чём-то отвратительном, но при этом хорошо знакомом.

– Понятно. Частично прозревший, тип Д. – Маша задумчиво кивнула, словно записывая что-то в невидимый блокнот. – Понятно.

– Э... – рискнул вмешаться я, чувствуя, как щемит под ложечкой от их пренебрежения, – а ничего, что я тут...

– Помолчи, когда женщины разговаривают! – слова Маши ударили, как ледяной хлыст. Её тон был настолько резок и холоден, что казалось, будто она вылила на меня ведро ледяной воды.

Её тон задел меня за живое. Да, я был извращенцем, охотно отдававшимся унижению и боли, но сейчас, в этот момент, когда меня унижали не ради моего же наслаждения, а просто так, из-за моего присутствия, стало невыносимо обидно. Это было другое, не то мазохистское блаженство, а унижение, бьющее по самому основанию моей личности.

– Нельзя ли быть повежливее? – огрызнулся я, чувствуя, как к щекам приливает краска стыда и возмущения.

В ответ лицо обожгла звонкая, жалящая пощечина. На мгновение мир сузился до этой острой боли. И мгновенно, предательски, я испытал то же самое, знакомое, но теперь искажённое до неузнаваемости чувство мазохистского экстаза, что и тогда, когда Рита била меня проводом. Это было жгучее, пульсирующее наслаждение, смешанное с острым стыдом, которое пронзило тело, заставляя сердце биться в бешеном ритме.

– Ты вполне можешь сделать из него очень... интересного раба, – в голосе Маши прозвучала тонкая нотка предвкушения, когда она произносила эти слова, глядя не на меня, а прямо в глаза Рите, словно обсуждая ценную вещь.

Рита, по-хозяйски прищурившись, перевела взгляд на меня. Её губы растянулись в хищной усмешке.

– Эй, – она обратилась ко мне, словно к дрессированной собаке, – хочешь быть моим рабом?

От этого прямого, до дрожи циничного предложения у меня по спине пробежал холодок, а желудок неприятно сжался. Оно попахивало чем-то гораздо более жутким, чем все прошлые "шутки", чем-то окончательным и бесповоротным. Даже для меня, извращенца, упивающегося болью и унижением, это было уже слишком. Я не был мазохистом до такой степени, чтобы полностью утратить себя. Поэтому я отрицательно помотал головой, изо всех сил пытаясь сохранить хоть остатки гордости в глазах.

– Не хочет, – разочарованно протянула Рита, демонстративно надув губы, словно капризная девочка, которой отказали в новой игрушке.

Маша лишь усмехнулась. Её глаза, похожие на тёмные агаты, блеснули в полумраке кухни. Она медленно шагнула вперёд, приблизившись ко мне почти вплотную. От неё повеяло холодом.

– Ничего. Мы заставим его прозреть, – её голос прозвучал не просто холодно, а зловеще, как шёпот надгробной плиты, предвещающий полное и окончательное погружение во тьму.

Их голоса не утихали, сплетаясь в какой-то вязкий, торжествующий гул. Я суетился у плиты, стараясь заглушить этот хищный шепот шкворчанием яичницы на старой, выгнутой сковороде. Ужин казался безвкусным, словно я жевал картон, а не еду. Я изо всех сил пытался не вслушиваться в их зловещий смех, который просачивался сквозь кухонный пар, обещая мне новые, еще не воображаемые муки. Огрызок вечера я провел в своей комнате, уткнувшись в тусклый экран телефона — это было мое единственное окно в мир, где не было полосатых халатов и ледяных взглядов.

Утро встретило меня неожиданной переменой декораций. На кухне, в мягком свете раннего солнца, сидела Маша. Она сменила свое строгое платье на домашнее — темно-синее в белый горошек. Этот подчеркнуто уютный, почти деревенский наряд смотрелся на ней пугающе: в нем она выглядела не как гостья, а как полноправная хозяйка, окончательно «прописавшаяся» в нашей коммунальной преисподней. Она методично пила кофе, и в каждом ее движении читалось холодное, непоколебимое спокойствие.

Настоящий ад разверзся вечером, когда я, измотанный сменой, переступил порог своей комнаты.

Я замер. Дверь была распахнута настежь. В центре моей каморки, словно две фурии, распоряжались Рита и Маша. Все, что составляло мой хрупкий быт, было превращено в прах: книги со смятыми страницами валялись вперемешку с грязным бельем, одежда была сорвана с вешалок и растоптана, а личные вещи — те немногие якоря, что держали меня на плаву, — образовали на полу жалкую, бесформенную кучу.

— Приберись! — бросила Рита. Её голос, лишенный всяких эмоций, прозвучал как удар хлыста.

— Что за хрень?! — выдохнул я, чувствуя, как внутри закипает что-то давно забытое.

Это было уже слишком. Это была не просто «шутка», это было планомерное уничтожение моего последнего убежища. Красная линия не просто была пересечена — её стерли, растоптали каблуками. Внезапный, ослепляющий гнев ударил мне в голову, на мгновение вытеснив привычную покорность.

— Девчонки, вы в своем уме?! — я почти кричал, и мой голос дрожал от ярости. — Этот бардак устроили вы! Вы и будете его убирать!

Маша, все в том же нелепо-домашнем платье в горошек, плавно сократила дистанцию. Ее рука взметнулась почти лениво, но удар вышел звонким и тяжелым. Кожу на щеке обожгло огнем.

И в ту же секунду мой гнев, мой праведный бунт рассыпался, как карточный домик. На смену ему пришла знакомая, позорная волна: обжигающая смесь стыда и предательского, острого возбуждения. Я стоял перед ней, тяжело дыша, чувствуя, как лицо пылает не только от пощечины, но и от осознания собственного ничтожества.

— Ты, кажется, не понял с первого раза? — произнесла Маша ледяным, почти шепчущим тоном, от которого по спине пробежали колючие мурашки. — Я сказала: приберись. Сейчас же.

Жар от пощечины медленно растекался по лицу, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. Я заставил себя поднять голову. Внутри всё клокотало от унижения, но где-то в самой глубине ещё теплился уголек сопротивления — жалкий, отчаянный протест человека, которого загоняют в угол.

— Нет, — выдохнул я, и мой голос, на удивление, прозвучал почти твердо. — Я не буду этого делать. Выметайтесь из моей комнаты. Обе.

Я сделал шаг вперед, пытаясь вернуть себе пространство, нависнув над Машей. Мне хотелось верить, что я выгляжу угрожающе, но я кожей чувствовал, как дрожат мои колени.

Рита, сидевшая на краю подоконника, звонко расхохоталась, запрокинув голову. Её полосатый халат опасно распахнулся, но она даже не обратила на это внимания, наслаждаясь моим бессильным бунтом. А Маша... Маша даже не вздрогнула. Она лишь слегка склонила голову набок, разглядывая меня с тем самым холодным, исследовательским интересом, который пугал сильнее любого крика.

— Гляди-ка, Рит, наш экземпляр решил показать зубки, — Маша изящно поправила складку на своем синем платье в горошек. — Как это трогательно. Мужской манифест в каморке три на три метра.

Она медленно, почти нежно, протянула руку и коснулась моей щеки — той самой, что ещё горела от её удара. Её пальцы были ледяными.

— Ты думаешь, у тебя есть выбор? — прошептала она, и её дыхание коснулось моих губ. — Посмотри на себя. Ты ведь уже проиграл. Ты стоишь здесь, пытаешься казаться сильным, а сам едва дышишь от восторга, что мы обратили на тебя внимание. Твое тело кричит о том, как сильно ты хочешь подчиниться. Скажи мне, «собственность», разве я не права?

Багровая пелена стыда застелила мне глаза. Она видела меня насквозь. Мой гнев, такой искренний секунду назад, начал таять, превращаясь в тяжелую, вязкую покорность. Мои плечи непроизвольно опустились. Тишина в комнате стала невыносимой, заполненной лишь шорохом Машиного платья и моим прерывистым дыханием.

— Ну же, — Маша чуть надавила ладонью на мою грудь, подталкивая меня назад, к горе разбросанных вещей. — Докажи, что ты понимаешь свое место. Начни с книг. Я не люблю, когда под ногами валяется мусор.

Я еще мгновение боролся с собой, глядя в ее темные, бездонные глаза. Но воля была сломлена. Последний бастион моей гордости рухнул с тихим, едва слышным стоном.

Я медленно, словно во сне, опустился на колени прямо в кучу одежды. Холодный пол обжег кожу через тонкую ткань домашних штанов. Мои руки, все еще подрагивая, потянулись к первой попавшейся книге — это был какой-то старый детектив со следом от каблука Риты на обложке.

— Хороший мальчик, — донесся сверху ленивый голос Риты.

Я не ответил. Я начал собирать вещи, методично, одну за другой, чувствуя на своем затылке их торжествующие взгляды. С каждым поднятым предметом, с каждой аккуратно сложенной рубашкой я чувствовал, как во мне умирает прежний «я» и рождается что-то новое — податливое, безвольное и пугающе счастливое в своем позоре. Я убирал свою комнату, превращая её из убежища в клетку, и с каждым движением осознавал: пути назад больше нет.

Щелчок зажигалки прозвучал в замершей комнате как выстрел. Рита глубоко затянулась, и я, не поднимая головы, почувствовал едкий запах табачного дыма. Она стряхивала серый, невесомый пепел прямо на мои чистые рубашки, на разбросанные книги — на всё то, что я пытался спасти из хаоса. Каждая упавшая крупица пепла казалась мне личным оскорблением, плевком в душу, но я продолжал ползать по полу, собирая вещи. Мои пальцы дрожали, а в груди клокотала глухая, беспомощная ярость, которая вот-вот готова была выплеснуться наружу.

— Подойди сюда, — внезапно обронила Рита.

Её голос был тихим, но в этой тишине таилась такая абсолютная уверенность в своей власти, что у меня перехватило дыхание. Я замер, сжимая в кулаке скомканную ткань футболки. В голове билась одна-единственная мысль: «Не делай этого. Уйди. Сопротивляйся». Но ноги, словно ватные, сами понесли меня к ней.

— На колени, — скомандовала она, глядя на меня сквозь пелену дыма.

Это было мгновение моего окончательного краха. Я еще секунду боролся с собой, глядя в её насмешливые глаза, но колени сами подогнулись. Холод паркета болезненно вгрызся в суставы, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. В паху пульсировала тяжелая, позорная готовность; одежда стала тесной, член предательски рвался наружу, превращая мой стыд в осязаемую, горячую пытку.

Находясь в этой ничтожной позе, я вдруг ощутил дикий, почти религиозный трепет. Мне хотелось не просто подчиниться, а раствориться в этом унижении. В голове вспыхнуло безумное желание прильнуть губами к её тонким лодыжкам, лобызать кожу над краем тапочек, беззвучно благодаря за этот невыносимый, сладкий кайф, который дарила мне её жестокость. Я был раздавлен, уничтожен, и это приносило мне высшее, извращенное наслаждение.

Рита медленно опустила руку. Я видел, как приближается тлеющий, ярко-оранжевый кончик сигареты. Она без тени сомнения ткнула им мне прямо в обнаженное плечо.

Боль была электрической, острой, первобытной. Она прошила тело насквозь, выжигая все мысли. Я почувствовал запах собственной паленой кожи, и этот звук — шипение гаснущего уголька о мою плоть — заставил меня вскрикнуть. Резкий, сорванный звук эхом отлетел от стен. Плечо горело так, словно туда вонзили раскаленный гвоздь, но вместе со слезами, выступившими на глазах, я почувствовал, как последняя преграда внутри меня рухнула.

Я больше не был человеком. Я был лишь объектом. Её вещью. И это было всё, о чем я втайне мечтал.

— О! Глядите-ка, он кончил! — Внезапный, захлебывающийся смех Риты разрезал тишину, словно лезвие. Она ткнула пальцем в мои брюки, где на грубой ткани быстро расплывалось темное, горячее пятно — позорное свидетельство моей окончательной капитуляции.

Я замер, не смея поднять глаз, чувствуя, как остатки эйфории смешиваются с ледяным, удушающим стыдом.

— Фундамент заложен, — произнесла Маша буднично, почти деловито, словно оценивала результаты удачного научного эксперимента. — Очень скоро он сам приползет к тебе в ноги. Будет скрестись в дверь и умолять, чтобы его официально приняли в рабы. И вот тогда, Рит, мы проведем Ритуал. А сейчас... пошли. Мне нужно выпить пива после такой «работы».

Они направились к выходу, даже не потрудившись обойти наваленные на полу вещи. Девушки шагали прямо по моим рубашкам и курткам, вминая их в пыль подошвами своих домашних тапочек и туфель. Маша задержалась на мгновение — её острый каблук с сухим хрустом впечатался в обложку моей любимой книги, прорывая бумагу и оставляя на ней глубокий, рваный след, похожий на клеймо.

Дверь захлопнулась, оставив меня в звенящей пустоте.

Я остался один, стоя на коленях посреди разгромленной комнаты. В горле стоял ком, а на щеке всё еще горел след от пощечины. Я принялся за уборку, механически расправляя складки на одежде и стирая следы их ног. Внутри всё вопило: то, что произошло, было дико, чудовищно, абсолютно неправильно. Это шло вразрез с любой логикой и моралью. Но, прижимая к груди оскверненную книгу, я с содроганием осознавал страшную правду: каждая клетка моего тела, всё моё извращенное нутро до боли, до исступления жаждало повторения этой мучительной экзекуции.

137      +10 [1]

фемдом, унижение