Рассказ фанфик по Вселенной книги "Портал в бездну"

Глава 18

— Сегодня мы пойдем на Черное причастие, — буднично, почти ласково произнесла Маша в тот день, когда рубцы на моей спине более-менее затянулись, превратившись в багровые, уродливые полосы, стягивающие кожу при каждом движении.

От этих слов внутри всё мгновенно оцепенело, словно в желудок плеснули жидким азотом. Обещанная «награда», о которой они шептались все эти дни, пугала меня до леденящего ужаса, до спазмов в горле. Но перечить? Эта мысль даже не родилась в моей голове. Моя воля была кастрирована.

Я послушно натянул свою старую курьерскую куртку — тонкую, синтетическую, с заедающей молнией, — и под конвоем девушек вышел на улицу. Осень дышала в лицо сыростью и ледяной моросью. Рита и Маша шли по бокам, зажав меня в невидимые тиски. Они выглядели превосходно: укутанные в теплые дизайнерские пальто и мягкие шерстяные шарфы, пахнущие дорогим парфюмом и кофейней. Я же, дрожа от пронизывающего ветра, чувствовал себя бездомным псом, которого ведут на убой.

Мы сели в полупустой, пропахший мокрыми зонтами автобус. Окна запотели, и сквозь грязные разводы я наблюдал, как благополучный центр города неумолимо деградирует, сменяясь серыми коробками промзон и бесконечными, задыхающимися в сумерках окраинами. Это была долгая дорога в один конец. Наконец мы вышли у безликой хрущевки, утопающей в грязи неблагоустроенного двора, и спустились в подвал.

Тяжелая металлическая дверь без опознавательных знаков открылась после короткого, ритмичного стука Маши.

За порогом скрывался иной мир. Это не был сырой подвал — воздух здесь был густым, перенасыщенным ароматами дорогих благовоний, парафина и чего-то животного, мускусного. Тусклый свет красных неоновых ламп выхватывал из полумрака кирпичные стены и тяжелые портьеры, гасившие любые звуки. Нас встретила хозяйка этого места — высокая статная брюнетка в глухом черном платье, обнажающем лишь бледные, как мрамор, ключицы. Её лицо казалось восковой маской, на которой горели невероятные, неестественно зеленые глаза.

Она смерила меня ледяным, рентгеновским взглядом, от которого по моему позвоночнику пробежала волна дрожи.

— Уверена? — спросила она Риту, и в её низком голосе прозвучала опасная хрипотца.

Рита на секунду замялась, переступив с ноги на ногу. В её жадных глазах промелькнуло секундное сомнение — возможно, она подсчитывала упущенную выгоду или просто испугалась тяжелой энергетики этого места. Но Маша мягко положила руку ей на плечо и сделала шаг вперед.

— Он заслужил, — твердо отрезала она. В её интонации не было места для споров.

Ведьма медленно кивнула, и уголок её губ дрогнул в хищной улыбке.

— Хорошо. Оставляйте вещь. Свободны.

Девушки развернулись и ушли, даже не взглянув на меня напоследок. Щелкнул замок тяжелой двери, отрезая меня от прежней жизни. Жрица молча указала длинным пальцем с острым черным ногтем в глубь коридора.

Там, на деревянной скамье, покорно опустив плечи, сидели еще пятеро мужчин. Разного возраста, в лохмотьях и в остатках приличных костюмов, но всех их объединяло одно — абсолютно пустые, выжженные изнутри глаза. Пять сломанных игрушек, безропотно ждущих своей участи. Я сделал шаг вперед на ватных ногах и сел на самый край, став шестым в этом ряду обреченных.

Прошло около получаса, прежде чем тяжелая дверь святилища со скрипом приоткрылась. Из клубов сизого дыма, спотыкаясь, вышел мужчина. Он лихорадочно, трясущимися руками пытался натянуть рубашку на мокрый голый торс. На его бледной коже алели свежие, вздувшиеся полосы от ударов и наливались темные кровоподтеки. Он был жестоко избит, но на его искусанных губах блуждала блаженная, пугающая улыбка. Глаза незнакомца были расширены, как у наркомана, поймавшего золотой приход. Казалось, он только что выиграл миллион долларов или прикоснулся к божеству. Покачиваясь, он прошел мимо нас, и его торопливые шаги затихли в сырой глубине коридора.

Вошел следующий раб — покорно, ссутулив плечи, словно овца на бойню.

В ожидании своей очереди я отчаянно пытался загнать липкий, парализующий страх поглубже в подсознание. Я уставился на щербину в полу, стараясь ни о чем не думать, зацепиться разумом за эту серую точку, как за спасательный круг. Но тяжелая тишина подвала давила на перепонки, прерываясь лишь прерывистым, сиплым дыханием сидящих рядом мужчин. Каждый из нас ждал своей порции сладкого кошмара.

Наконец ведьма с зелеными глазами посмотрела на меня. В ее взгляде блеснула сталь:

— Следующий. Внутрь.

Мои колени подогнулись, но я поднялся на ватных ногах. В святилище царил густой полумрак, разгоняемый лишь дрожащим пламенем багровых восковых свечей. Воздух здесь был горячим, липким и спертым.

— Раздевайся, — прошелестел ее ледяной голос.

Я сбросил куртку, свитер, джинсы, оставаясь абсолютно беззащитным и нагим перед ней. Прохладный сквозняк мгновенно покрыл кожу мурашками. Жрица указала длинным пальцем с острым черным ногтем на массивный деревянный столб в центре комнаты, обвитый потертыми кожаными ремнями.

— На колени. Руки за столб.

Клацнул металл. Тяжелые наручники грубо впились в запястья, намертво зафиксировав меня в позе абсолютного, жалкого бессилия.

Жрица зажгла кадило. Густой, сизый дым повалил из медной чаши, окутывая меня удушливым облаком. Запах диких, горьких трав — полыни, болиголова и чего-то приторно-сладкого — мгновенно проник в легкие. Голова закружилась, реальность поплыла, словно акварель под дождем. Мысли сделались вязкими, оставляя лишь оголенные, животные инстинкты.

Она медленно обошла меня по кругу. Черный подол ее платья шуршал по каменному полу, как чешуя сытой змеи. Жрица остановилась прямо передо мной, схватила меня за подбородок холодными пальцами и заставила запрокинуть голову.

— Повторяй за мной, — приказала она, и ее низкий голос отозвался гулким эхом прямо в моем одурманенном мозгу. — Мужчина — лишь ничтожная пыль. Наше место — у ног Женщины, ибо Она есть высшее существо. Мужчина рожден, чтобы ползать в грязи под Ее каблуками. Единственная цель моей жизни — служить и подчиняться.

Давясь горьким дымом, я послушно заговорил. Слова ломали остатки моей гордости, как сухие ветки, но разум, отравленный ядовитым фимиамом, подчинялся беспрекословно. Я произносил эту позорную мантру, чувствуя, как внутри меня окончательно рушится последняя стена, отделявшая человека от дрессированного скота.

— Еще раз! Громче! — хлестко, словно ударом плети, скомандовала ведьма, сильнее сжав мои челюсти.

Я выкрикивал эти унизительные слова снова и снова, чувствуя, как собственное тело предает меня с каждым выдохом. Позорная, рабская мантра отзывалась внизу живота тяжелым, пульсирующим жаром. Похоть, рожденная из абсолютного подчинения и страха, заполняла меня. Плотское возбуждение наливалось тугой, мучительной силой, превращая мою наготу из позора в триумф капитуляции.

Дурманящий, приторно-полынный дым окончательно уносил остатки моего «я» куда-то за пределы физического мира. Реальность расслаивалась и таяла, даруя блаженное избавление от мыслей, от прошлого, от самого имени «Кирилл». Я растворялся в этом безумии, становясь чистым, пустым холстом.

А затем раздался резкий, рассекающий воздух свист.

Тяжелый кожаный хвост плети с оттяжкой полоснул по моей обнаженной спине. В первую секунду разум взорвался ослепительной вспышкой чистой, первобытной боли. Но этот ожог мгновенно, за долю секунды, трансформировался в неистовое, наркотическое блаженство. Боль не ранила — она очищала, выжигая остатки стыда. Жидкое пламя хлынуло по позвоночнику прямо к паху, заставляя меня судорожно выгнуться в наручниках навстречу следующему удару.

Удары посыпались градом, сливаясь в единый ритмичный пульс. Каждый свист плети отзывался в моем теле новой вспышкой электричества, стирая границы между страхом и вожделением. Я больше не чувствовал себя человеком — я был натянутой струной, на которой ведьма играла свою дьявольскую симфонию. Кожа на спине горела, пот застилал глаза, а во рту появился металлический привкус собственной крови, но я лишь сильнее вжимался затылком в шершавое дерево столба, беззвучно умоляя о продолжении. Это было очищение через агонию: с каждым новым рубцом из меня вытекала старая жизнь, мои сомнения, мои жалкие попытки сохранить достоинство.

Жрица внезапно остановилась. Тишина, ворвавшаяся в комнату, показалась оглушительной. Я услышал её приближение — шорох ткани, едва уловимый скрип кожи её сапог. Она подошла вплотную, и я почувствовал, как её ледяные пальцы, контрастируя с моей пылающей кожей, медленно прочертили линию вдоль свежего шрама. Этот холод был слаще любого поцелуя. Она наклонилась, и её дыхание коснулось моей шеи, вызывая новую волну дрожи.

— Ты почти пуст, — прошептала она, и в её голосе я услышал странное, пугающее одобрение. — Старое «я» мертво. Теперь ты — сосуд, готовый принять истину.

Она отошла к алтарю и вернулась, держа в руках чашу из темного металла. На её дне плескалась густая, почти черная жидкость, источающая тяжелый аромат мака и переспелых гранатов. Жрица поднесла кубок к моим губам.

— Пей, — приказала она.

Я жадно приник к краю чаши. Напиток оказался густым, горько-соленым и обжигающим, как расплавленный свинец. С первым же глотком по моим венам разлился ледяной холод, мгновенно сменившийся невыносимым жаром. Стены святилища поплыли, потолок обрушился в бездну, и я почувствовал, как тьма, дремавшая на дне кубка, окончательно и бесповоротно поглощает мою душу. В этот миг я осознал: то, что выйдет из этой комнаты, больше никогда не назовет себя мужчиной. Это будет лишь тень, принадлежащая Им.

Резкий металлический щелчок отозвался в моей затуманенной голове оглушительным выстрелом. Тяжелые стальные браслеты разомкнулись, освобождая затекшие, онемевшие запястья. Без поддержки столба я едва не рухнул на каменный пол — ноги не держали, превратившись в вату, а в висках гулко стучала отравленная зельем кровь.

— Склонись, — прозвучал надо мной ледяной, непреклонный голос жрицы.

Я не просто выполнил приказ — я обрушился на четвереньки, ломая собственное тело. Свежие рубцы на спине натянулись, взрываясь новой волной жгучей боли, но в моем одурманенном мозгу эта боль ощущалась как высшая милость. Пыльный, холодный пол святилища принял меня. Я пополз вперед, пресмыкаясь, как побитый, но бесконечно преданный пес.

Перед моим лицом застыли её высокие сапоги из безупречной, лоснящейся черной кожи, пахнущие воском и дорогой победой. Я припал к ним, жадно, исступленно впиваясь губами в холодный кожаный носок, втираясь лицом в пыль на её подошвах. В этот момент в моей вселенной не существовало ничего, кроме этих сапог. Это был мой алтарь, моя новая, единственная истина. Я лобызал кожу, ловя губами каждый изгиб, словно вымаливал право просто дышать с ней в одной комнате.

На секунду жрица замерла, позволяя мне упиваться моим унижением. Затем я почувствовал, как твердый носок сапога грубо, но беззлобно толкнул меня в подбородок, заставляя поднять голову.

— Хорошо, — в её голосе скользнуло сытое, ледяное удовлетворение. — Ты усвоил урок. Ты наконец-то понял свое место... Вон отсюда. Следующий!

Она потеряла ко мне всякий интерес, отвернувшись к алтарю. А я, шатаясь и собирая по полу свои вещи, побрел к выходу, унося на губах горький вкус кожи и Черного причастия, которое навсегда выжгло во мне человека.

На пороге, в тусклом свете коридора, меня уже ждали Рита и Маша. Они смотрели на меня с улыбкой — так смотрят на дрессированного зверя, который наконец-то научился прыгать сквозь горящий обруч.