Рассказ фанфик по Вселенной книги "Портал в бездну"

Чуть позже я сидел на коленях, сгорбившись, глядя в свои дрожащие руки. Каждый мускул ныл от уборки, а клеймо на груди горело, предвещая что-то неизбежное. Я ждал их. И я знал, что они придут за мной.

Маша и Рита появились в дверном проеме кухни, словно тени. Лампочка над столом отбрасывала резкие тени, делая их лица похожими на маски. В руках у каждой девушки был тонкий, блестящий электрический провод — тот самый, который когда-то служил для подключения старой лампы. Он казался гибким и опасным, как змеиные хвосты.

— Раздевайся, раб, — приказала Рита. Голос её был холодным и отстраненным, словно она произносила давно заученную фразу.

Я повиновался, сбросив с себя остатки одежды. Холодный воздух кухни обнял моё обнаженное тело, но этот холод был ничем по сравнению с тем, что чувствовало моё нутро. Я стоял перед ними, совершенно беспомощный, словно лист на ветру, ожидающий своей участи.

Маша подошла сзади. Я почувствовал её дыхание на затылке.

— Не стой столбом, — прошипела она. — Нагнись. Покажи свою спину. Она сегодня будет нашей доской для рисования.

Я нагнулся, выставив спину под удар. Сперва послышался сухой свист рассекаемого воздуха, затем — резкий, обжигающий удар. Провод впился в кожу, оставляя за собой алую, пульсирующую линию. Я вздрогнул, но не посмел пошевелиться.

Второй удар пришелся чуть ниже, затем третий, четвертый. Рита и Маша работали в унисон, методично, без злости, словно выполняя тяжелую, но необходимую работу. Свист, удар, свист, удар. Каждое прикосновеновение провода выжигало на моей спине тонкую нить огня. Сквозь боль, сквозь жжение я ощущал странный, дикий восторг, который всё сильнее расходился по телу. Грудь сдавило, член набух, предательски рвясь наружу, превращая мою агонию в высшее наслаждение.

Я стиснул зубы до скрипа, пытаясь сдержать стон. Перед глазами мелькали красные пятна, а воздух наполнился едким запахом пота и чего-то металлического — запахом крови. Я почувствовал, как по моей спине начинают стекать теплые, липкие струйки. Тонкие алые нити прорезались сквозь кожу, смешиваясь с потом и сливаясь в багровые ручейки. Это была настоящая кровь. Моя кровь.

И именно в этот момент, когда физическая боль достигла своего апогея, что-то внутри меня окончательно распахнулось. Я больше не сопротивлялся. Я принял это страдание как священное причастие. Каждый удар провода, каждая капля крови, стекающая по спине, несли с собой невыносимое, черное блаженство. Я наслаждался. Я тащился от каждого обжигающего следа, от едкого запаха своей плоти, от осознания того, что моё тело теперь — это их собственность, их холст, их игрушка.

Я хотел, чтобы это никогда не заканчивалось.

Позже, уже ближе к серому рассвету, когда за окном забрезжили первые, мертвенно-бледные отсветы нового дня, я, пошатываясь, добрался до ванной. Ледяная вода из крана жгла раны на спине, но я старательно отмывал запекшуюся кровь, пытаясь смыть не только её, но и сам позор этой ночи. Каждое прикосновение мочалки вызывало новую волну жгучей боли, а клеймо на груди пульсировало, словно живой, гниющий цветок, напоминая о каждом ударе, о каждом стоне, сорвавшемся с губ. Я кое-как обработал раны, чувствуя, как они ноют под тонким слоем мази, но физическая боль была лишь отголоском того ада, что творился внутри.

Утром я отправился на работу. Избитый, с синяками под глазами, которые казались мне черными провалами в чужую душу, невыспавшийся до ломоты в костях. Каждый шаг отзывался в теле тупой, ноющей болью, а спина горела под одеждой, словно до сих пор была под ударами провода.

Я развозил заказы, машинально повторяя маршруты, спускаясь по обшарпанным лестницам и поднимаясь в лифтах, пропахших чужими жизнями. Город плыл перед глазами размытым, бессмысленным пятном. Внутри меня всё кричало, сжималось от липкого, леденящего ужаса. Я осознавал, во что я вляпался, с какой чудовищной, необратимой силой. Под тонкой тканью рубашки, прямо над сердцем, багровело клеймо — немой свидетель моего падения. Этот обожженный «РАБ» казался мне не просто меткой на коже, а приговором, выжженным на самой моей сущности. Я отдал им себя целиком: тело, волю, деньги, и самое страшное — часть своей души. И пути назад больше не было. Никогда.

Я еле доплелся до дома. Каждый шаг отдавался жгучей болью в натруженных мышцах, спина ныла от вчерашних ударов, а клеймо на груди, казалось, прожгло дыру насквозь. Целый день на ногах, развозя заказы на чужие деньги — это было изматывающе и унизительно, но я продолжал, словно заведенная марионетка. В голове не было ни одной мысли, кроме одной: что ждет меня дома? Какое новое наказание они придумали для своей покорной игрушки?

Я бесшумно отпер дверь, готовый к любому повороту. Но вместо ожидаемых криков или ударов, меня встретила... тишина. Не гнетущая, как раньше, а какая-то обыденная, почти домашняя. Рита сидела на диване в полосатом халате, перебирая свои безупречные ногти, а Маша листала модный журнал, небрежно закинув длинные ноги на журнальный столик. Они даже не курили. Игнорирование, это изощренное орудие пытки, продолжалось.

Я, не дожидаясь приказа, упал на колени посреди прихожей, опустив голову. Тело само заняло привычное, унизительное положение. Я ждал.

Наконец, Рита, не отрываясь от своих ногтей, лениво произнесла:

— О, явился. Ну что, пес, устал, небось? Спина болит?

Я дернулся, ожидая удара, но его не последовало. Маша подняла глаза от журнала и, одарив меня изучающим взглядом, равнодушно бросила:

— Уставший раб — бесполезен. Он не может служить, не может приносить доход, не может удовлетворять... никакие потребности. А мы не держим бесполезных вещей, верно, Рит?

Её слова пронзили меня острее, чем любой провод. Осознание собственной бесполезности, угроза быть выброшенным, как старая тряпка, заставило сердце болезненно сжаться. Я был готов к боли, но не к такому холодному, расчетливому приговору.

— Ладно, — Рита наконец оторвалась от своих ногтей и посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то похожее на скуку. — Иди в душ. Отдохни. Час у тебя есть. Потом на ужин прислуживать будешь. Но чтобы к этому времени был свеженьким.

Я не мог поверить своим ушам. Отдых? Душ? Это было настолько неожиданно, настолько выбивалось из привычной колеи их жестокости, что мой разум на мгновение завис. Казалось, это какая-то новая, еще более изощренная пытка.

— Благодарю, Госпожа, — прошептал я, и голос мой дрогнул от сбивающих с толку эмоций.

Я поднялся, осторожно, словно боялся спугнуть эту милость, и побрел в ванную. Горячая вода смывала не только грязь и усталость, но и остатки прежнего «я». Я стоял под струями, дрожа от облегчения и от жуткого осознания, что их «доброта» теперь стала для меня такой же сильной привязанностью, как и их жестокость. Я был их вещью, и даже их безразличие или временная снисходительность стали частью моей тюрьмы.