На следующее утро пляж был залит солнцем. Ребята устроились на лежаках, нетерпеливо поглядывая в сторону раздевалок. Море было бирюзовым, песок горячим, но ничто не грело так, как ожидание.

— Идет, — вдруг прошептал Макс, толкнув Антона локтем.

Юлия Сергеевна вышла на пляж.

На ней было розовое бикини — две крошечные полоски ткани, которые едва прикрывали ее огромную, сочную грудь, и трусики-танга, глубоко врезающиеся в бедра и почти полностью открывающие ее знаменитую попу. Розовый цвет делал ее загорелую кожу еще более золотистой, а шнурки, завязанные на боках, так и манили дернуть за них.

Мальчишки разинули рты.

— Твою мать… — выдохнул Макс, вытирая губы.

Рома улыбнулся, довольный собой.

Юлия делала вид, что не замечает взглядов, но внутри всё горело от смущения и странного, опасного возбуждения. Она вошла в воду — прохладную, освежающую, — и поплыла, стараясь не думать о том, что несколько десятков пар глаз следят за каждым ее движением.

Рома подплыл к ней, когда она отдалилась от берега. Под водой его рука скользнула по ее бедру, затем по ягодице, сжимая упругую плоть.

— Рома! — прошептала она испуганно. — Здесь же люди! Прекрати!

— Тогда пусть ты через двадцать минут приплывешь на остров, — сказал он тихо, кивнув в сторону небольшого клочка земли вдалеке. — Там никого нет.

— Никуда я не поплыву! Это слишком, — отрезала она.

Рома не стал спорить. Он развернулся и поплыл к острову сильными, уверенными гребками. Выбравшись на берег, обернулся, посмотрел на нее и скрылся в кустах.

Юлия осталась в воде, сжимая кулаки. Сердце бешено колотилось. «Не плыви, — сказала она себе. — Не делай этого. Это безумие».

Но вода была приятной, и солнце ласкало плечи, и мысли путались. Через пятнадцать минут она, оглянувшись на берег и убедившись, что никто не смотрит, поплыла к острову.

— --

Рома уже думал, что она не придет. Он сидел в тени кустов, злой и разочарованный, когда услышал плеск воды. Выглянул — и замер.

Она выходила из моря, как Афродита из пены. Вода стекала по ее телу, блестела на груди, на бедрах, на лице. Она поправила мокрые волосы, и в этот момент — в розовом бикини, с капельками воды на коже — она была не просто красивой. Она была богиней.

— Юля! — выдохнул Рома, выходя из кустов. — Я уже думал… я боялся, что ты не придешь.

— Я и сама не знаю, зачем приплыла, — тихо сказала она, не глядя на него. Голос дрожал. Внутри всё кричало: «Уплывай обратно! Это безумие!» Но ноги не слушались, тело гудело от предвкушения.

Он взял ее за руку и повел в заросли, подальше от берега, туда, где высокие кусты создавали зеленый шатер, скрывающий их от всего мира. Пахло солью, нагретой листвой и влажной землей.

Рома прижал ее к себе и поцеловал — жадно, глубоко, не спрашивая разрешения. Юлия ответила. Ее пальцы вцепились ему в плечи, а потом скользнули на затылок, притягивая ближе. В этом поцелуе не было ничего нежного — только голод, накопившийся за дни флирта и запретных прикосновений.

Он отодвинул ткань бикини в сторону — и ее грудь упала в его ладонь. Тяжелая, упругая, с темным соском, уже затвердевшим от прохлады воды и жара желания. Он мял ее, разминал, сжимал, водил большим пальцем по чувствительной вершинке, заставляя Юлию выгибаться и прижиматься к нему всем телом.

— Рома… — прошептала она, и в этом шепоте были и мольба, и запрет, и согласие.

Потом Рома дернул за завязку на ее бедрах. Розовые трусики упали на песок, на сухие листья — маленькая лужица яркой ткани. Она осталась обнаженной ниже пояса. Открытой. Уязвимой. Влажной.

Он опустил руку и провел пальцами по ее лобку — мягким темным волосам, собранным в аккуратный треугольник, уже влажным не только от морской воды.

— Почему ты не бреешься? — спросил он шепотом, водя пальцами по мягкой поросли, легкими круговыми движениями спускаясь ниже.

— Моему мужу так нравится, — смущенно ответила Юлия, краснея до самых ключиц.

— А мне больше нравится без волос, — сказал Рома. — Гладко. Так чувствительнее. Но ты всё равно прекрасна.

Его пальцы скользнули между ее складок, раздвинули их, нашли клитор — маленький твердый бугорок — и начали ласкать его. Юлия охнула, оперлась на его плечо, чувствуя, как колени становятся ватными.

— Встань на четвереньки, — попросил он, и голос его сел до хрипоты.

Она послушалась — опустилась на колени, опираясь на ладони, выгнув спину. Ее огромная, сочная попка оказалась прямо перед ним — розовая после купания, упругая, с соблазнительной ложбинкой между ягодиц, откуда уже виднелись влажные, припухшие губки. Юлия вдруг, осмелев, вильнула бедрами и обернулась — с улыбкой, игриво, призывно. Глаза ее блестели, губы были приоткрыты.

Рома едва не застонал от этого зрелища.

— Ты… ты просто невероятная, — выдохнул он.

Он встал на колени сзади, дрожащими руками направил член. Но в этот момент сознание Юлии словно очнулось.

— Рома! Презерватив! У тебя есть?

Он замер, потом раздраженно выдохнул.

— Нет. Я не взял.

— Тогда нельзя, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри всё ныло от желания.

— Юля… — начал он жалобно, с нотками нетерпения. — Я вытащу перед тем, как кончить. Обещаю. Я умею контролировать. Пожалуйста. Я больше не могу терпеть, когда ты такая… такая…

— А если не успеешь? — она обернулась, и в глазах ее был страх и сомнение. — Рома, я не на таблетках. Не рискуй. Это опасно.

— Я точно успею! — он почти прорычал это, руки его дрожали. — Юля, клянусь. Я буду чувствовать. Я вытащу за секунду. Ты мне веришь?

Она смотрела на него — на его возбужденное, почти страдающее лицо, на его умоляющие глаза — и чувствовала, как ее собственная воля тает, как горячая волна заливает низ живота.

— Ты… ты точно успеешь? — спросила она жалобно, уже почти сдаваясь.

— Точно! — выпалил он. — Клянусь тебе!

Юлия зажмурилась, глубоко вздохнула и кивнула.

Рома, не теряя ни секунды, приподнял ее попку повыше, одной рукой направил член, другой раздвинул влажные складки и медленно, с явным, почти болезненным наслаждением, погрузился в нее до самого основания.

— А-а-а-а… — вырвалось у нее — долгий, тягучий стон, в котором смешались облегчение, страсть и запретное удовольствие.

Он замер на секунду, чувствуя, как туго и горячо она обхватывает его. Потом начал двигаться — сначала плавно, пробуя на вкус каждое движение, каждое ее содрогание. Затем взял ее за волосы, собрал их в кулак и потянул на себя, заставляя выгнуть спину крутой, почти неестественной дугой.

— Да… вот так… — прошептал он, ускоряясь. Его бедра хлопали по ее ягодицам, издавая мокрые, неприличные звуки. — Ты чувствуешь, какая ты мокрая? Ты вся течешь по мне.

Юлия не могла говорить. Она только стонала — глухо, вжимаясь лицом в песок, вцепившись пальцами в сухие листья. Ее грудь раскачивалась в такт толчкам, соски терлись о подстилку из листьев, добавляя новые, острые ощущения.

Через несколько минут он вышел из нее, тяжело дыша.

— Ложись на спину, — скомандовал он, и голос его был почти грубым.

Юлия перевернулась, и Рома закинул ее ноги себе на плечи. Благодаря многолетней растяжке она сложилась почти пополам, бедра раскрылись широко и беззащитно. Он вошел в нее снова — глубоко, почти до боли, чувствуя, как ее стенки сжимаются вокруг него.

— Да… еще… — прошептала она, запрокидывая голову.

Она вытянула носочки — эротично, как балерина, — и ее стройные ноги в этой позе казались бесконечными. Рома смотрел на нее сверху: на ее разметавшиеся волосы, на закрытые глаза, на приоткрытые губы, из которых вырывались сладкие стоны, на ее грудь, подпрыгивающую при каждом толчке. Он начал двигаться быстрее, жестче.

— Рома… не забывай… — простонала она, хватая ртом воздух. — Не кончай в меня…

— Тогда кончу тебе в ротик, — выдохнул он, ускоряя темп до предела. — Хочешь? Чтобы я кончил в твой красивый ротик?

Она не ответила, только застонала громче, чувствуя, как оргазм нарастает где-то глубоко внизу.

Рома чувствовал, что и сам приближается к краю. Он резко вышел из нее за секунду до того, как понял — еще один толчок, и будет поздно. Член его пульсировал в воздухе, твердый, покрасневший, с блестящей влагой.

Он опустился на колени перед ее лицом.

— Сделай это, — прошептал он. — Пожалуйста.

Юлия лежала на спине, тяжело дыша, всё еще дрожа от близкого, но не случившегося оргазма. Она смотрела на его член — прямо перед ее лицом, на расстоянии вытянутой руки. Ее сердце колотилось где-то в горле.

«Боже, что я делаю, — пронеслось в голове. — Я же никогда… никогда раньше… С Олегом мы даже не пробовали…»

Она подняла руку, кончиками пальцев коснулась головки. Та была горячей, бархатистой на ощупь, влажной от ее же соков. Рома вздрогнул от этого прикосновения.

— Давай, Юля… — прошептал он умоляюще.

Она колебалась. Стыд поднимался откуда-то из глубины, заливая щеки краской. Она — взрослая женщина, мать, вожатая — возьмёт в рот член своего подопечног. Это неправильно. Это унизительно. Но в то же время… в то же время в этом было что-то невероятно возбуждающее. Властное. Запретное.

Ее дыхание сбилось. Она провела языком по губам — нервно, неуверенно.

— Я никогда… — начала она тихо.

— Не бойся, — перебил он. — Просто попробуй. Ради меня.

Она посмотрела на него снизу вверх — и увидела в его глазах не только похоть, но и что-то еще. Восхищение. Обожание. Он смотрел на нее так, будто она была самым желанным существом на земле.

Юлия сделала глубокий вдох, отбросила последние сомнения и медленно, всё еще дрожа, взяла его член в рот.

Сначала просто прикоснулась губами к головке — мягко, неуверенно. Потом, услышав его сдавленный стон, осмелела. Она обхватила губами, провела языком по влажной коже, по кругу, почувствовала солоноватый привкус — смесь моря, своего сока и его желания.

— О да… — простонал Рома, зарываясь пальцами в ее волосы. — Глубже… пожалуйста…

Юлия послушалась. Она взяла глубже, насколько смогла, чувствуя, как головка упирается в небо. Ей было непривычно, почти трудно дышать, но стон, который издал Рома, и то, как его пальцы сжались в ее волосах, дали ей уверенность.

Она начала двигать головой — вперед-назад, вбирая его в рот и выпуская, облизывая, посасывая, пробуя на вкус. Ее левая рука легла на его бедро, правая — сжала основание члена, ритмично поглаживая то, что не помещалось в рот.

Рома откинул голову назад и зажмурился.

— Юля… ты не представляешь… как хорошо… — выдохнул он, почти задыхаясь.

Она ускорилась. Ее щеки втянулись, слюна потекла по подбородку, но она не останавливалась. В ней проснулось что-то новое — азарт, желание доставить ему удовольствие, власть над его телом. Она чувствовала, как он пульсирует у нее во рту, как напрягаются мышцы его живота, как тяжелеет дыхание.

— Сейчас… я сейчас… — простонал он предупреждающе, пытаясь отстраниться, выполнить обещание — вытащить.

Но Юлия вдруг обхватила его бедра руками и не отпустила. Она посмотрела на него снизу вверх — влажными глазами, с припухшими губами — и продолжила. Она хотела этого. Впервые в жизни она хотела почувствовать это — мужчину, кончающего у нее во рту.

Рома понял. Он замер, потом, не в силах больше терпеть, кончил — горячими, солеными толчками, прямо ей в рот, на язык, на небо.

Юлия замерла на секунду, ощущая незнакомый вкус. Она сглотнула — инстинктивно, не думая — и только потом поняла, что сделала.

Рома медленно опустился на землю рядом с ней, тяжело дыша. Он потянулся, поцеловал ее в висок, в щеку

— Ты… ты лучшая, — прошептал он. — Я тебя обожаю.

Юлия лежала, глядя в зеленую листву над головой, прислушиваясь к своим чувствам. Ей было стыдно. Ей было сладко. Ей было страшно. И она не знала, какое из этих чувств было настоящим.

Через час Рома вернулся на основной пляж. Он вылез из воды, отряхиваясь, и с довольным, почти самодовольным видом направился к лежакам, где его дожидались Макс, Антон и сидевший чуть поодаль Алёша.

— Ну? — Макс подскочил к нему, едва он приблизился. — Ты где пропадал? Мы тебя везде искали!

Рома не торопился с ответом. Он упал на лежак, раскинул руки и уставился в небо, щурясь от солнца.

— На острове был, — сказал лениво.

— На острове? — переспросил Антон. — А чего ты туда попёрся?

Рома повернул голову к нему, и на его лице заиграла та самая хищная, победная ухмылка, которую друзья уже знали по прошлой ночи.

— А ты сам не догадаешься? — он выдержал паузу и тихо, так, чтобы никто из посторонних не услышал, добавил: — Я поимел нашу вожатую. На острове. Она приплыла ко мне сама.

Макс и Антон переглянулись. Глаза у Макса загорелись.

— Ты… ты серьёзно? — выдохнул он. — Прямо там? В кустах?

— Ага, — Рома не скрывал удовольствия. — Сначала раком, потом на спине. И минет она мне сделала.

— Твою мать, — Антон присвистнул, понижая голос. — Рома, ты красава! Такую милфу завалил… Я бы никогда не поверил, если бы сам не видел вчера на дискотеке.

— Тише вы, — Рома приложил палец к губам, кивнув в сторону Алёши, который сидел на соседнем лежаке в нескольких шагах, воткнувшись в телефон. — Лёха рядом.

— Да он не слышит, — отмахнулся Макс, но голос всё же понизил. — Рассказывай подробности! Что она говорила? Как стонала?

Рома, понизив голос до шёпота, начал рассказывать, перескакивая с детали на деталь. Макс и Антон слушали, раскрыв рты, иногда издавая восхищённые междометия и переглядываясь.

Алёша сидел чуть поодаль, на самом краю лежака, делая вид, что читает сообщения в телефоне. Он слышал приглушённые голоса, хихиканье, короткие восклицания. Макс вдруг хлопнул Рому по плечу и что-то прошептал, после чего все трое заржали — тихо, но довольно грязно.

Алёша не разбирал слов, но всем нутром чуял, что речь идёт о маме. От этого внутри поднималась тошнота и какая-то беспомощная злость. Он сжал телефон в руке и уставился в экран, не видя ни буквы. Ему хотелось встать и уйти, но ноги не слушались.

— --

Чуть погодья из воды вышла Юлия. Мокрая ткань облепила её грудь, обрисовала широкие бёдра, подчеркнула тяжесть ягодиц.

Она направилась к раздевалке, проходя мимо лежаков, где сидели её подопечные. И сразу почувствовала на себе взгляды.

Макс смотрел откровенно, даже не скрываясь, — взгляд скользнул по её ногам, задержался на бёдрах, на груди. Антон уставился так, будто видел её впервые, и губы его шевелились, будто он беззвучно обсуждал с Ромой каждую деталь. Рома улыбался — той самой, всё знающей улыбкой, от которой у Юлии мурашки бежали по спине.

Её щёки залило жаром. Она опустила глаза, ускорила шаг, стараясь как можно быстрее пройти мимо. Но под их взглядами — жадными, оценивающими, собственническими — её тело вдруг повело себя само.

Она не знала, зачем это делает. Может быть, назло им. Может быть, назло себе. А может быть, потому, что где-то глубоко внутри, в самом тёмном и потаённом уголке души, ей нравилось, что её хотят.

Юлия чуть покачивать бёдрами сильнее, чем обычно. Вилять попой — открыто, вызывающе, так, чтобы ткань купальника натягивалась на ягодицах, подчёркивая каждую линию. Она знала, как это выглядит со стороны — как она проходит мимо подростков, поджарых и голодных, и её огромная, сочная, упругая попа колышется в такт шагам, дразня, обещая, маня.

Рома прикусил губу. Макс выдохнул что-то нечленораздельное. Антон просто смотрел, открыв рот.

Юлия, не оборачиваясь, прошла до раздевалки, скрылась за дверью и прислонилась к стене, прижимая ладони к пылающим щекам. Сердце колотилось где-то в горле. Она не знала — стыдно ей или гордо. Но пальцы дрожали, а между ног пульсировало то самое, горячее, что заставляло её забывать обо всём на свете.

«Что я творю? — пронеслось в голове. — Они же дети… восемнадцатилетние мальчишки…»

Но другая, более тёмная часть её существа шептала: «Какая разница? Ты им нравишься. Ты им нужна. И тебе это нравится».

Она закрыла глаза, глубоко вздохнула, а потом медленно выдохнула и пошла переодеваться, чувствуя на спине взгляды, которые всё ещё буравили дверь раздевалки.

Солнце прожаривало песок до белизны, и воздух дрожал над лежаками, искажая очертания тел. Алёша сидел на краю шезлонга, вцепившись пальцами в пластиковый подлокотник, и невидящим взглядом смотрел в экран телефона. Буквы расплывались, сливаясь в бессмысленную серую кашу.

Он не хотел слышать.

Но слух, обострённый тошнотворным, липким напряжением, выхватывал из ветра обрывки фраз — как радиоприёмник, который невозможно выключить.

—. ..прямо в кустах... — это голос Ромы, самодовольный, густой от удовольствия.

Смешок Макса — короткий, лающий, похожий на кашель.

—. ..а она что? Сама в рот взяла?

Алёша почувствовал, как к горлу подступает горячий, кислый ком. Он сглотнул, но ком не уходил — он рос, распирал гортань, мешал дышать. Перед глазами поплыли цветные круги. Телефон в руке задрожал — он не сразу понял, что это дрожат его собственные пальцы.

«Они про неё. Про маму. Про мою маму».

Мысль эта не была новой — она билась в его голове с того самого первого дня, с того момента в автобусе, когда Максим, вытянув шею, прошептал: «Вы видели эту задницу?». Но тогда это было просто грязными словами посторонних пацанов. Теперь это было другое. Теперь Рома — тот самый Рома, который хлопал его по плечу и называл другом — говорил о его маме так, как говорят о доступной женщине. О добыче.

—. ..а я ей говорю: «Юля, повернись»... — продолжал Рома, и в его голосе звенело неприкрытое бахвальство.

Имя «Юля» резануло Алёшу по сердцу сильнее всего. Не «Юлия Сергеевна». Не «ваша мама». А «Юля». Так, будто она его ровесница. Так, будто он имеет на неё право.

Алёша вдруг ясно, до дрожи в животе, представил то, о чём они говорили. Его мама — его нежная, добрая, красивая мама, которая по утрам целовала его на счастье, хотя он уже давно не маленький, которая печёт его любимые сырники по воскресеньям, — и Рома. Рома, который нависает над ней, который трогает её там, где не должен трогать, который... который делает с ней то, что Алёша даже в своих мыслях не мог себе представить.

Ревность? Нет, это было не то слово. Это было что-то более тёмное, более древнее — первобытное чувство самца, который не может защитить свою самку. Стыд, смешанный с яростью. Беспомощность, скручивающая внутренности в узел.

«Почему она? Почему она это позволяет? Почему она не остановила его? Она же взрослая. Она же мама. Она же... она же моя».

Он представил, как она выходила из моря полчаса назад — в этом розовом бикини, которое ничего не скрывало, с мокрыми волосами, рассыпанными по плечам. Она улыбалась. Она виляла бёдрами. Она знала, что на неё смотрят. Она хотела, чтобы смотрели.

И от этого осознания внутри что-то рухнуло. Словно икона, на которую он молился всю жизнь, вдруг оказалась пустой раскрашенной доской.

Антон что-то спросил, и Рома снова заржал — на этот раз громче. Алёша не разобрал слов, но смех этот ударил его, как пощёчина. Он резко поднялся. Ноги были ватными, колени дрожали, но он заставил себя стоять прямо.

— Лёха, ты куда? — голос Антона прозвучал удивлённо, почти испуганно.

Алёша обернулся. Губы его дёрнулись, он хотел сказать что-то резкое, взрослое, обличительное — «Заткните свои поганые рты», или «Я всё слышал, сволочи», или просто «Ненавижу вас». Но горло сдавил спазм, и вместо гневной тирады он выкрикнул срывающимся, почти мальчишеским голосом, в котором звенели слёзы:

— Отвалите! Просто... отвалите от меня!

Он развернулся и зашагал прочь, увязая босыми ногами в горячем песке. Позади повисла тишина — короткая, ошеломлённая. Потом Антон неуверенно бросил: «Он чё, псих?» — и Макс что-то пробурчал в ответ.

Но Рома не сказал ничего. Алёша спиной чувствовал его взгляд — спокойный, оценивающий, ни капли не виноватый. И от этого молчаливого взгляда было страшнее всего.

Он шёл, не разбирая дороги, и горячий ветер сушил непролитые слёзы на ресницах.В пляжном душе было пусто и гулко. Вода с шипением била по кафельному полу, разбиваясь на тысячи брызг, и пар стоял в воздухе плотной, влажной завесой, скрывая очертания предметов. Пахло ржавчиной от старых труб, дешёвым гелем для душа, солью и чем-то ещё — тем особым запахом, который остаётся на коже после того, как по ней текли чужие руки.

Юлия стояла под струёй, уперевшись ладонями в холодную кафельную стену, и смотрела, как вода стекает по её телу. Тонкие ручейки сбегали по груди, по животу, по внутренней стороне бёдер — туда, где до сих пор саднило и пульсировало.

Она потёрла кожу мочалкой — сильно, почти до боли.

«Смыть. Всё смыть. Его запах. Его слюну. Его...»

Она зажмурилась, но перед глазами тут же всплыла картина: зелёный полумрак кустов, жёсткие листья под коленями, и Рома сзади — его горячие руки на её бёдрах, его пальцы, сжимающие её плоть, его хриплый шёпот: «Ты чувствуешь, какая ты мокрая?». И она чувствовала. Чувствовала себя не просто мокрой — текучей, расплавленной, потерявшей все границы между стыдом и желанием.

«Как я могла?»

Она намылила ладонь и провела между ног, осторожно, всё ещё чувствуя там отголоски вторжения. Мышцы помнили его. Тело хранило каждое прикосновение, как хранят отпечатки пальцев на стекле. И самое страшное — самое отвратительное, от чего её бросило в жар даже под холодной водой, — телу это нравилось.

Она вдруг вспомнила его слова про волосы. «Моему мужу нравится так», — сказала она тогда, смущаясь. А он — он посмел ей сказать, что предпочитает иначе. И вместо того чтобы возмутиться, поставить его на место, она... она запомнила это. Взяла на заметку. Как будто его мнение имело значение. Как будто она собиралась ради него меняться.

«Кто я такая? — подумала она, глядя в стену, по которой стекали капли. — Я же мать. Я педагог. Я взрослая женщина. А веду себя, как... как...»

Она не могла подобрать слово. Все они были грязными. Все они жгли язык.

Она думала об Олеге. Там, на острове, в самый разгар безумия, она ни разу о нём не вспомнила. Ни разу. Только сейчас, стоя под душем, она подумала: а что, если бы он узнал? Представила его лицо — не злое, нет. Олег никогда не был злым. Скорее, растерянное. Или брезгливое. Или просто пустое, потому что ему было бы всё равно. И от этой мысли ей стало ещё горше. Лучше бы он ударил. Лучше бы закричал. Лучше бы сделал хоть что-нибудь, что показало бы — ему не всё равно, она ему нужна, она его.

Но он бы, наверное, просто ушёл в другую комнату и закрыл за собой дверь. Как всегда.

Юлия выключила воду и прислонилась лбом к мокрому кафелю. Холод плитки немного отрезвлял.

«Надо остановиться. Сегодня же. Это было в последний раз».

Но где-то глубоко внутри, под слоями стыда и вины, уже зрела другая мысль — тихая, вкрадчивая, как змея в траве: «А придёт ли он сегодня вечером?»

Она резко выпрямилась, отдёрнула занавеску и потянулась за полотенцем. Движения были резкими, почти злыми. Она тёрла кожу до красноты, стараясь не смотреть на себя в зеркало — туда, где на шее, чуть ниже уха, проступало маленькое тёмное пятнышко. Засос.

Рома постарался.

Юлия прижала ладонь к этому месту и замерла.

«Что скажет Алёша, если увидит?»

Эта мысль ударила сильнее всех прежних. Сын. Её мальчик. Её единственный, родной, ни в чём не виноватый мальчик, который даже не подозревает, во что превратилась его мать.

Она быстро натянула футболку с высоким воротом, хотя на улице было пекло. Тщательно расчесала волосы, спустив их на шею так, чтобы скрыть синяк. Посмотрела на себя в зеркало: щёки раскраснелись не то от душа, не то от стыда, глаза блестели, а припухшие губы — те самые пухлые губы, которые полчаса назад обхватывали его плоть — всё ещё хранили форму, словно созданную для поцелуев.

«Никто не узнает, — сказала она своему отражению. — Никто. Я всё исправлю. Я буду хорошей матерью. Я буду...»

Она не закончила. Потому что врать даже себе было уже невозможно.

Где-то за стеной душевой слышались детские голоса, плеск воды и смех. Лагерь жил своей обычной жизнью, не подозревая, что одна из его вожатых только что перешла черту, из-за которой возврата нет.