Рома оторвался от Юлии только когда музыка сменилась — медляк кончился, заиграло что-то быстрое и бестолковое.Танец закончился, но музыка еще долго пульсировала в висках у Юлии. Она, смущенно поправив платье, быстро зашагала к выходу из зала, на ходу бросив что-то невнятное в сторону вожатых. Сердце колотилось где-то в горле, ладони горели, а между бедер все еще ощущалось предательское, тягучее тепло. «Что я делаю? — пронеслось в голове. — Он же почти ребенок. Мой сын там…» Но другая, более темная и настойчивая часть ее существа нашёптывала: «Но как же это было сладко…» Рома проводил её взглядом, потом развернулся и, ухмыляясь, пошёл к стене, где его ждали Макс, Антон и Алёша. Макс стоял, прислонившись к стене, и смотрел на Рому с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем благоговейный ужас. — Ну? — выдохнул он, едва Рома подошёл. — Ну чего она? Рома не торопился с ответом. Он встал рядом с другом, облокотился плечом о стену и только тогда, с лёгкой, самодовольной усмешкой, произнёс: — А ты сам не видел? — Я видел, как ты её за задницу хватал, — голос Макса дрожал от возбуждения. — Ты ей юбку задрал, я чуть не кончил на месте. Она что, позволила? — Не только позволила, — Рома лениво пожал плечами, но в глазах его горел огонь. — Она сама ко мне прижималась. Руки на плечи положила, смотрела так… ну, ты понял. — Бля, — выдохнул Антон, который до этого молчал, переваривая увиденное. — А она реально ничего не сказала? Когда ты её… ну, лапал? — Сказала, — усмехнулся Рома. — Сначала «Рома, что ты делаешь». Я руку убрал, потом опять положил. Во второй раз она уже молчала. Только дышала часто-часто и глаза закрыла. Макс провёл рукой по лицу, словно пытаясь прийти в себя. — Ты понимаешь, что это значит? — спросил он сдавленно. — Она же не оттолкнула тебя. Вообще. Она позволила. Взрослая женщина, вожатая… и она позволила тебе лапать себя на глазах у всего зала. — Не у всего, — поправил Рома. — В темноте ни хрена не видно. Только ты и видел. Даже Лёха, наверное, нет. Он кивнул в сторону Алёши, который стоял чуть поодаль, уткнувшись в телефон, но на самом деле не видя ни буквы на экране. Алёша слышал каждое слово. Руки его дрожали, но он делал вид, что увлечён игрой. — Лёх, ты чего такой бледный? — спросил Антон, заметив его состояние. — Духота, — ответил Алёша, не поднимая головы. — Душно. — Ничего, потерпи, — бросил Рома и снова повернулся к Максу. — Слушай дальше. Когда я её во второй раз за задницу взял, она мне на плечо выдохнула. Так… сладко. Я чувствовал, как у неё сердце колотится. Она хотела этого. Всё её тело кричало «да», даже если язык говорил «нет». Макс сглотнул. — И что теперь? Ты думаешь, она даст? Ну… дальше? Рома посмотрел на него с высоты своего роста — снисходительно, почти покровительственно. — Макс, запомни одну вещь. Женщина, которая позволяет себя трогать в темноте на танцполе, — она уже твоя. Остальное — вопрос времени и места. — А если она завтра одумается? — вставил Антон. — Не одумается, — уверенно сказал Рома. — Я её разогрел. Такие вещи не остывают за одну ночь. Она уже не сможет забыть, как мои руки на её заднице лежали. И захочет ещё. — Ты прям уверен, — протянул Макс с ноткой зависти. — На сто процентов, — Рома усмехнулся. — Хочешь, спорю? — На что? — На твои новые наушники которые ты хочешь купить. Макс задумался на секунду, потом кивнул: — Идёт. Но если ты проиграешь — ты мне их сам покупаешь. — Договорились, — Рома протянул Максу руку Антон разбил. Они ещё немного постояли, обсуждая детали — как она выгибалась, как Рома запустил пальцы под платье, как блестели её чулки в свете стробоскопов. Макс и Антон слушали, раскрыв рты, иногда переглядываясь с завистью и восхищением. Алёша так и не поднял головы. В ушах шумело, перед глазами плыло. Он слышал, как Рома называет его маму «женщиной, которая уже твоя». Слышал, как они спорят на наушники — наушники! — о том, переспит ли она с ним. Слышал, как обсуждают её чулки, её задницу, её стоны. Ему хотелось закричать. Ударить кого-нибудь. Рому. Себя. Эту проклятую стену. Но он молчал. Потому что если он закричит — все узнают, что он слышал. А если все узнают — маме будет больно. Или стыдно. Или ещё хуже. Он сунул телефон в карман, не глядя, и отошёл к выходу из зала. — Ты куда? — крикнул ему вслед Антон. — Воды попить, — бросил Алёша, не оборачиваясь. Он вышел на крыльцо, вдохнул ночной воздух, пахнущий морем, и сжал перила так, что побелели костяшки. Внутри всё кипело — от обиды, от бессилия, от той тёмной, липкой злобы, которая росла где-то под рёбрами Юля вышла на крыльцо, вдохнула ночной воздух, пахнущий морем и хвоей, и прислонилась к перилам, пытаясь унять дрожь в коленях. Рома вышел следом. — Юлия Сергеевна, — сказал он негромко, встав так, чтобы их плечи почти касались. — А вы чего тут? Танцы же только начинаются. — Душно… — выдохнула она, не глядя на него. — Я вышла подышать. — Вот и я о том же, — легко согласился Рома. — В зале такая духота… Может, прогуляемся немного? Выйдем на улицу, к морю? Там ветерок. Юлия подняла на него глаза. В темноте его лицо казалось старше, а взгляд — слишком прямым, слишком взрослым. Она хотела отказаться, сказать, что ей пора к ребятам, но ее губы сами собой произнесли: — Ну… недолго. Они спустились с крыльца и пошли к старой лестнице, которая вела с территории лагеря к морскому обрыву. Лестница была деревянной, ступеньки местами прогнили, перила шатались. — Осторожнее тут, — сказала Юлия, ступая на первую ступеньку. Она сделала несколько шагов вниз и уже хотела обернуться, чтобы предупредить Рому, но в тот же миг услышала сзади глухой удар, сдавленный возглас и треск. — Рома?! Он стоял на три ступеньки ниже, согнувшись, одной рукой вцепившись в перила, другой держась за левую ногу. Лицо его исказилось в гримасе боли — настолько натуральной, что Юлия ни на секунду не усомнилась. — Я… кажется, подвернул… — простонал он, морщась. — Нога… черт… — О господи! — Юлия мигом спустилась к нему, подхватила под локоть. — Рома, ты как? Может, сильно? Дай посмотреть! Она попыталась присесть, но Рома замахал рукой. — Нет-нет, не надо здесь. Давайте я лучше… опираясь на вас… дойду до комнаты. Всё не так страшно, просто хромать буду. Юлия, не раздумывая, подставила плечо. Он тяжело оперся на нее, обвив рукой ее талию. И пока они медленно, с трудом поднимались по лестнице и шли к корпусу, его ладонь, якобы случайно, сползала всё ниже. Сначала она лежала на талии, затем переместилась на бедро, а когда они вошли в освещенный коридор, его пальцы уже мягко, но настойчиво гладили ее ягодицу сквозь тонкую ткань платья. Юлия замерла на мгновение, почувствовав это прикосновение. Она знала, что должна возмутиться, отстраниться, одернуть. Но алкоголь, пульсирующий в крови, и то возбуждение, что еще не утихло после танца, сделали свое дело. Она прикусила губу и… сделала вид, что не замечает. Шла дальше, глядя прямо перед собой, чувствуя, как пальцы Ромы сжимают и отпускают ее упругую плоть в такт шагам. В комнате ребят было темно и пусто — все еще были на дискотеке. Юлия провела Рому внутрь, усадила его на ближайшую кровать — ту, что принадлежала Алёше. Кровать жалобно скрипнула под его весом. — Давай, я посмотрю, — сказала она, опускаясь перед ним на корточки. Рома сидел, широко расставив ноги. Юлия осторожно стянула с него кроссовок, затем носок. Ее пальцы — прохладные, нежные — принялись ощупывать его щиколотку, подниматься выше, к икре. Она водила по коже легко, почти невесомо, спрашивая: «Здесь больно? А здесь?» Рома едва сдерживал дыхание. Сверху, с его позиции, открывался умопомрачительный вид. Короткое белое платье Юлии задралось, обнажив бедра до самой середины. Блестящие чулки с кружевными резинками туго обтягивали ее полные ноги, а между ними — на самом верху — виднелось ярко-голубое кружево трусиков, плотно облегающее выпуклость ее киски. Ткань чуть натянулась, обозначая соблазнительную щель. — Ну как? — спросила Юлия, поднимая глаза. Она поймала его взгляд — жадный, голодный, устремленный прямо на то место, которое она так неосмотрительно обнажила. Юлия смутилась, но не сделала попытки прикрыться. Наоборот — она чуть шире развела колени, словно предлагая ему смотреть. — Доживу до свадьбы, — хрипло пошутил Рома, кивнув на свою ногу. — Не переживайте, Юлия Сергеевна. Ничего не сломано. Она слабо улыбнулась, но не успела ответить. Рома протянул руку, взял ее за запястье и, потянув вверх, заставил подняться с корточек. — Садитесь, — сказал он тихо, пододвигаясь чуть в сторону и освобождая место на кровати рядом с собой. — Отдохните. Вы вся дрожите. Юлия послушно опустилась на матрас. Кровать скрипнула, их бедра почти соприкоснулись. Рома не отпустил ее руку — принялся гладить тыльную сторону ладони большим пальцем. Жест был удивительно нежный, почти ласковый. — Юлия Сергеевна… можно, я буду называть вас просто Юля? — спросил он вполголоса, глядя ей в глаза. Она опустила взгляд, потом снова подняла. — Рома, это непедагогично… — попыталась возразить она, но в голосе не было и тени прежней строгости. — А мы сейчас не в педагогической обстановке, — мягко парировал он. — Мы просто двое людей. Которым, кажется, хорошо вместе. Разве нет? Юлия молчала, кусая губы. — Расскажите о себе, — вдруг попросил Рома, меняя тему. — О вашем муже, например. Юлия вздохнула, откинув голову к стене. — А что о нем говорить… Он хороший. Но… — она запнулась. — Но? — тихо подтолкнул Рома. — Но с годами… всё как-то тухнет, — сказала она вдруг горько и откровенно, сама удивляясь своей честности. — Страсть уходит. Остается привычка, быт, дети… А того огня, что был в самом начале, уже нет. И с каждым годом ты понимаешь, что тебя уже не хотят по-настоящему. Ты становишься… мебелью. Удобной и привычной. Рома сжал ее руку крепче. — Это неправильно, — сказал он твердо. — Такую женщину, как вы, нельзя не хотеть. Вы — огонь, Юля. Вы — само желание. Он поднес ее руку к своим губам и поцеловал пальцы — сначала один, потом второй, третий. Юлия выдохнула, и в этом выдохе не было ни капли протеста. Рома потянулся к ее лицу. Его губы коснулись ее щеки, затем уголка губ. Она замерла, не отстраняясь. Тогда он накрыл ее рот своим — мягко, но требовательно. Поцелуй был не детским. Рома целовал ее так, как целуют взрослую женщину: глубоко, с языком, с напором. Юлия вздрогнула, ее руки поднялись к его плечам — и вместо того, чтобы оттолкнуть, она притянула его ближе. Она отвечала. Она пила его поцелуй, как застоявшаяся земля пьет дождь. Алкоголь, возбуждение, обида на мужа, забытое чувство собственной желанности — всё смешалось в один комок, сорвало тормоза. Рома, не прерывая поцелуя, положил ладонь на ее бедро. Погладил чулок, поднялся выше, нащупал голую кожу там, где чулок заканчивался. Пальцы скользнули под платье, провели по кружеву трусиков, чувствуя влажный жар.Юлия ахнула прямо ему в рот, но, сделав усилие над собой, убрала его руку из-под юбки. Рома замер на мгновение, но она не отстранилась. Наоборот — её пальцы сжались на его плечах крепче, а губы снова прижались к его рту с еще большей жадностью. Они целовались так, словно от этого зависело, взорвется ли мир вокруг.  Его ладонь, послушно скользнув вверх, снова легла на её талию, чувствуя, как под тканью платья дрожит горячая кожа. Он медленно повел рукой выше — дюйм за дюймом, очерчивая ребра, пальцами нащупывая край бюстгальтера. Большой палец случайно задел мягкую выпуклость груди сбоку, и Юлия выгнулась, выдыхая ему в губы что-то неразборчивое — то ли запрет, то ли просьбу продолжать.  Рома принял это как разрешение. Он подцепил край лямки платья, а вместе с ней и тонкую бретельку бюстгальтера и медленно, почти мучительно, спустил их с её левого плеча. Ткань поползла вниз, открывая сначала ключицу, потом нежную кожу плеча, а затем — высвобождая из плена кружева её грудь.  Юлия вздохнула — этот выдох прозвучал как сдавленный стон. Её грудь третьего размера была именно такой, о которой шепчутся мальчишки в душевой: полной, тяжелой, но при этом упругой, словно персик в самый пик спелости. Сосок, бледно-розовый, как утреннее небо, стоял уже твердым, напряженным от возбуждения. В тусклом свете комнаты кожа казалась фарфоровой на фоне свежего загара остального тела, пронизанной голубоватыми прожилками вен, и вся эта красота тяжело, соблазнительно колыхалась при каждом её сбивчивом дыхании.  Рома не стал смотреть долго. Он снова припал к её губам, а правую ладонь накрыл эту грудь — мягко, но уверенно, чувствуя, как она идеально заполняет его пальцы. Он начал мять её, неторопливо, с лаской, проводя большим пальцем по затвердевшему соску, сжимая и отпуская, заставляя Юлию выгибаться ему навстречу. Она вцепилась ему в волосы, застонав прямо в поцелуй — низко, гортанно, уже не думая о том, кто может услышать.  Рома оторвался от её губ. Его рот скользнул по подбородку, по острой линии челюсти, вниз по шее, где билась горячая жилка. Он целовал её шею, покусывая нежно, слушая, как часто и прерывисто она дышит. Потом опустился ниже — ключицы, яремная впадинка, и наконец, его губы коснулись того самого розового соска.  Он взял его в рот медленно, сначала просто касаясь языком, чувствуя солоноватый вкус её возбужденной кожи. Юлия вскрикнула — тихо, сдавленно, — и её рука накрыла его затылок, прижимая крепче. Он ласкал её ртом, посасывая, обводя языком, сжимая губами, пока она не начала постанывать.  Рома поднял голову на секунду, взглянул на её лицо — глаза закатились, губы приоткрыты, щеки пылали румянцем. Она была прекрасна в своем бесстыдном наслаждении. Он навалился на нее сверху, одной рукой все еще сжимая её грудь, другой опираясь на матрас с боку от её тела, и мягко, но неумолимо уложил её назад — на спину, на подушку, в постель её собственного сына, уже не спрашивая разрешения, потому что все ответы он читал в её разгоряченном, сдавшемся теле.  Кровать жалобно скрипнула под их общим весом, когда он устроился с боку от неё. Рома снова накрыл её рот поцелуем — глубоким, властным, а его рука уже потянулась вниз, к ширинке шортов, расстегивая их одним нетерпеливым движением и стягивая вместе с трусами. Времени на разговоры больше не осталось. Его член выскочил наружу — твердый, горячий, уже пульсирующий.Он снова припал к ее губам, целуя так страстно, что у нее перехватило дыхание. Его рука нырнула под юбку, пальцы нащупали резинку трусиков. Он потянул вниз, медленно, боясь, что она сейчас очнется, испугается, скажет «нет». Но Юлия вдруг сама приподняла таз, помогая ему стянуть трусики с бедер и бросить их на пол. Голубое кружево упало на линолеум, оставив ее полностью обнаженной ниже пояса. Рома едва не застонал от восторга. Он быстро, почти грубо, раздвинул ее колени и устроился между ними, чувствуя головкой члена влажные, горячие складки. Она была мокрой. Готовой. Он начал вводить член — медленно, погружаясь на дюйм за дюймом в ее тесное, горячее лоно. Юлия выгнулась, закусив губу, чтобы не закричать. — Погоди… — вдруг прошептала она, положив ладонь ему на грудь. — Погоди, Рома… У тебя есть?.. Он замер, не понимая. — Презерватив, — выдохнула она. — Пожалуйста. У меня в сумке, на стуле. Рома чертыхнулся про себя, но послушно вылез из нее, схватил сумку, нашел упаковку. Пальцы дрожали, когда он разрывал фольгу. Надел резинку — движение натренированное, быстрое. — Всё, — выдохнул он, снова нависая над ней. — Всё, Юля… Он вошел резко, на этот раз до конца. Юлия вскрикнула — негромко, сдавленно — и обхватила ногами его талию. Ее туфли со стуком упали на пол, но никто не обратил на это внимания. Рома начал двигаться. Сначала плавно, глубоко, чувствуя, как туго и сладко его обхватывают ее мышцы. Юлия закрыла глаза, откинув голову на подушку, и тихо, мелодично застонала. Кровать заскрипела — мерно, ритмично. — Быстрее, — прошептала она вдруг, не открывая глаз. — Пожалуйста… Рома повиновался. Он наращивал темп, вколачиваясь в нее всё сильнее и чаще. Юлия прикусила костяшку пальца, чтобы не закричать, ее ноги взметнулись вверх, задрав платье выше талии. Теперь он видел всё: ее грудь, подпрыгивающую в такт толчкам, ее лицо с приоткрытым ртом, ее живот, ее бедра, на которых держались чулки. Кровать скрипела отчаянно. Рома сделал свое дело. Последнее, самое сильное движение — и он замер, прижавшись к ней всем телом, уткнувшись лицом в ее шею. Юлия обхватила его плечи, прижимая к себе, чувствуя, как его дыхание сбивается, как тяжело бьется сердце у его груди. Несколько секунд они лежали неподвижно, только кровать тихонько поскрипывала в такт их замедляющимся вздохам. Потом Рома поднял голову и поцеловал ее — мягко, почти нежно, в губы. — Спасибо, — прошептал он. Юлия ничего не ответила. Она лежала с закрытыми глазами, и ее лицо было непроницаемым. Он откатился в сторону, лег рядом на Лешину кровать, подложив руку под голову. Юлия продолжала лежать на спине, глядя в потолок. Ткань платья задралась до талии, чулки блестели в тусклом свете, между бедер было влажно и липко. — Ты как? — спросил Рома после паузы. — Я… не знаю, — тихо ответила она, не поворачивая головы. — Это было… — Потрясающе, — закончил за нее Рома. — Я никогда в жизни ничего подобного не чувствовал. Юля… ты невероятная. Она помолчала. Потом села на кровати, свесив ноги на пол. Ее длинные волосы рассыпались по плечам. Она провела рукой по лицу, словно пытаясь проснуться. — Мне надо идти, — сказала она глухо. — Не уходи, — попросил Рома, приподнимаясь на локте. — Побудь еще немного. — Нет. Нельзя, чтобы кто-то нас увидел. Ребята скоро вернутся с дискотеки. Юлия встала, пошатнулась — ноги дрожали. Она быстро огляделась, нашла свои трусики, валявшиеся на полу рядом с кроватью. Нагнулась за ними — и в этот момент Рома, не удержавшись, протянул руку и сжал ее ягодицы прямо через задравшееся платье. Пальцы впились в упругую плоть, приподнимая подол еще выше, обнажая кружевные резинки чулок. — Рома! — Юлия выпрямилась, оттолкнула его руку. В ее голосе прозвучала резкость, которой он не слышал весь вечер. — Прекрати. Она быстро поправила платье, натянула трусики — голубое кружево скользнуло по бедрам, закрывая то, что еще минуту назад было открыто для него. — Это была ошибка, — сказала она, не глядя на него. — Всё это. Неправильно. Ты же понимаешь. Рома сел, стянул с себя презерватив, завязал узлом и аккуратно положил на пол рядом с кроватью, чтобы потом выбросить. Натянул шорты. — Ошибка? — переспросил он, глядя на нее с улыбкой. — Юля, это был лучший день в моей жизни. Я не шучу. Он встал, подошел к ней, притянул за талию к себе. Она уперлась ладонями ему в грудь, но он всё равно наклонился и поцеловал ее — мягко, настойчиво, не отпуская. Ее губы дрогнули, но она не ответила. — Пусти, — прошептала она, отстраняясь. Рома отпустил. Юлия быстро вышла в коридор, прижимая ладонь к груди, где бешено колотилось сердце. Она почти бегом добралась до своей комнаты, заперла дверь и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. «Что я наделала? — пронеслось в голове. — Господи, что я наделала…» Она скинула платье, чулки, трусики, побросала всё на стул. Зашла в маленький душевой уголок, включила воду — сначала холодную, потом горячую. Струи били по телу, смывая пот, запах его тела, липкую влажность между ног. Юлия терла себя мочалкой, словно пыталась смыть не только физические следы, но и память о том, что произошло. Но память не смывалась. Перед глазами снова и снова всплывали картины: его губы, его руки на ее бедрах, его член, входящий в нее, его тело сверху. И как она сама выгибалась ему навстречу, как стонала, как просила быстрее. — Кошмар, — прошептала она, стоя под душем. — Это просто кошмар. Страх скручивал желудок. А если кто-то узнает? А если Лёша? А если Рома расскажет кому-то? Что о ней подумают? Она — педагог, мать, взрослая женщина — переспала с мальчишкой, другом ее сына. Юлия выключила воду, насухо вытерлась, натянула пижаму и рухнула на кровать. Долго лежала, глядя в потолок, но мысли не успокаивались. Только под утро, когда за окном начало сереть, она провалилась в тяжелый, беспокойный сон.