Капитан

Глава 2 Малярши

Прощание с Киевом и Олей осталось за кормой, затянутое дымкой и тяжестью невысказанного. Сейчас я стоял на палубе новенького, еще пахнущего краской и металлом траулера, которому предстояло стать моим домом на долгий месяц. Судно, пока безымянное, лишь с заводским номером на борту, тихо поскрипывало, принайтовленное к мощному буксиру-толкачу «Владимир».

Разговор в администрации завода был коротким и деловым. Меня представили прорабу, Олегу Владимировичу - коренастому, бритому наголо мужчине с внимательными, жесткими глазами и цепкой рукопожатием. От него пахло махоркой и растворителем.

— Вот ваш капитан приёмки, Сергей, - сказал директор, похлопав меня по плечу: - Все вопросы по судну и работам - к нему. Ты, Олег Владимирович, отвечаешь за людей и график. Работайте.

Олег Владимирович кивнул, оценивающе оглядев меня с ног до головы. «Справится ли мальчишка?» - читалось в его взгляде. Я расправил плечи, стараясь выглядеть старше своих двадцати трёх.

Первым делом я поднялся на верхний мостик. Дверь в каюту капитана была не заперта. Я вошел и замер. После скромной квартирки и даже после гостиницы «межрейсового отдыха» это выглядело как апартаменты. Небольшая, но уютная гостиная зона: диван, кресло, стол, закрепленные болтами к полу. Отдельная спальня с широкой, по меркам флота, койкой и личным шкафом. И, о чудо, - собственная душевая кабина с туалетом. Всё было новое, блестящее, пахло пластиком, свежей краской и... возможностями. Это был мой первый настоящий капитанский мостик, пусть и номинальный. Чувство гордости и ответственности на мгновение перебило тоску.

Спустившись на первую палубу, я обнаружил целый жилой блок: с десяток кают для экипажа, каждая на два человека, с умывальниками. Просторная кают-компания с большим столом, уже готовый камбуз с огромными плитами и даже отдельный душевой комплекс с несколькими кабинами. Всё было вылизано, собрано, но безжизненно, как макет.

Затем началась «рабочая» часть. Трюмы, огромные, пустые и гулкие, ждали своего груза будущих уловов. Их стены еще не были покрыты защитным составом. Машинное отделение, где царил сложный запах смазки, металла и свежей изоляции, поражало масштабом механизмов. Вспомогательные помещения, кладовые, коридоры - всё требовало доводки и покраски.

Вернувшись в каюту, я закрыл дверь на щеколду, будто пытаясь запереться не от людей, а от этой всеобъемлющей пустоты..

...Я скинул китель, бросил его на безликое кресло, и тяжело опустился на койку в спальне. Стерильный запах новой ткани ударил в нос. И тут, в этой давящей тишине, память нанесла удар не в виде боли, а в виде навязчивого, яркого всплеска.

Оля. Не её уходящая спина. А совсем другое. Внезапно, с обжигающей четкостью, я вспомнил теплоту её кожи под ладонью в душе, когда мыла пена стекала по изгибу её позвоночника. Вспомнил не образ, а ощущение: бархатистость внутренней стороны её бедра, которую я целовал, идущую следом мелкую дрожь мышц. В ушах, поверх гула вентиляции, отозвался её сдавленный, хриплый стон, когда она кончала, прижавшись лбом к кафельной стенке.

Моя рука сама потянулась к ширинке. Я закрыл глаза, и под веками поплыли картинки: изгиб её талии, когда она поднималась на меня сверху, и тень между её грудями, полная, соблазнительная. Вспомнился вкус её кожи - чуть солоноватый от пота, смешанный со сладковатым привкусом её духов. И самое порочное, самое яркое: ощущение её рта - влажного, бездонно тёплого и невероятно умелого, принимающего меня целиком.

Фантазия разыгралась с жестокой откровенностью. Я уже не просто вспоминал, а выстраивал альтернативу. Вот она здесь, в этой самой каюте. Сидит на том самом полированном столе в гостиной, откинув голову, а я стою между её ног... Или вот она на койке, подо мной, её карие глаза смотрят бездонно, а её ноги обвивают мою спину...

Дыхание сбилось. Движения руки стали быстрее, уже не злыми, а жадными, отчаянными, пытающимися поймать призрак того наслаждения. Я кончил быстро, с глухим стоном, сжав зубы. Сперма брызнула на бледно-серый линолеум, резким, постыдным, животным знаком жизни среди этой мертвой чистоты.

Я проснулся от странной тишины, нарушаемой лишь равномерной, отдалённой вибрацией корпуса. Солнце через иллюминатор заливало каюту непривычным светом. Желудок напомнил о себе пустотой. Я отломил кусок галетного печенья из своего скудного запаса и запил тёплым лимонадом «Буратино», глядя на проплывающие за стеклом зелёные, незнакомые берега.

Вскоре у нашего борта, с глухим рёвом, причалил потрёпанный микроавтобус «РАФ» цвета грязного бетона. Из него вылез Олег Владимирович, мой прораб. За ним, потягиваясь и щурясь на солнце, вывалились несколько грузчиков в засаленных комбинезонах. Началась разгрузка: ящики с консервами, мешки с картошкой и луком, рулоны брезента, банки с краской, инструмент. Всё это понеслось по сходням в трюмы и подсобки, наполняя тихий корабль гулом голосов и стуком.

Я проснулся от странной тишины, нарушаемой лишь равномерной, отдалённой вибрацией корпуса. Солнце через иллюминатор заливало каюту непривычным светом. Желудок напомнил о себе пустотой. Я отломил кусок галетного печенья из своего скудного запаса и запил тёплым лимонадом «Буратино», глядя на проплывающие за стеклом зелёные, незнакомые берега.

Вскоре у нашего борта, с глухим рёвом, причалил потрёпанный микроавтобус «РАФ» цвета грязного бетона. Из него вылез Олег Владимирович, мой прораб. За ним, потягиваясь и щурясь на солнце, вывалились несколько грузчиков в засаленных комбинезонах. Началась разгрузка: ящики с консервами, мешки с картошкой и луком, рулоны брезента, банки с краской, инструмент. Всё это понеслось по сходням в трюмы и подсобки, наполняя тихий корабль гулом голосов и стуком.

Олег Владимирович, попыхивая «Стюардессой», прошёл со мной по палубам, кивая на недоделки.

— Народ подвезу сегодня к вечеру, - хрипло сообщил он: - Пять душ. Студенты-практиканты из строительного института. Мне их ещё и азам учить придётся, как кисть в руках держать.

— А кто ещё? — спросил я.

— А... повариха. Женщина. На весь рейс пищу готовить будет - он как-то странно покосился в сторону.

Затем он перешёл к вопросам расселения.

— Малярам - каждому по каюте, пусть не теснятся. Мне, если не против, каюта старпома сойдёт. Там и гостиная для приёмов, и душевая. Удобно.

Я кивнул, это было логично. Но тут же возник очевидный вопрос.

— А Оксанка, повариха, то есть кок... - Олег Владимирович закашлялся, отведя взгляд. Он потушил окурок о леер, размял его в пальцах.

— Ну, вообще-то... она будет со мной. В той же каюте - он помялся, глядя куда-то за мою спину, на воду: - Если, конечно, капитан не будет против... Она у меня... коханка. - он произнёс это украинское слово с особой, горьковатой нежностью: - А дома, знаете... дружина. Дети. Тяжко. А тут рейс долгий... хоть как-то души потешить, любовні справи поделать. Вы ж понимаете...

Он посмотрел на меня уже прямо, с немым вопросом и какой-то усталой надеждой на понимание. В его глазах читалась не пошлость, а простая, грубая правда бывалых людей, вырывающих у жизни крохи личного счастья там, где могут.

Я почувствовал странный укол - не осуждения, а почти зависти. У них всё просто. Есть тяготы дома, есть радость в рейсе. Всё честно, без моих терзаний и самоедства.

— Я понимаю, — сказал я, и голос мой прозвучал более хрипло, чем я ожидал: - Мешать не буду. И, давай, на ты.

Лицо прораба просветлело.

— Спасибо, капитан - он криво усмехнулся и пошёл распоряжаться разгрузкой.

Я остался один на мостике. «Любовні справи». Фраза висела в воздухе, обрастая для меня новым, болезненным смыслом. На этом корабле, оказывается, будет не только краска и одиночество. Будет своя, чужая, простая и ясная любовная история. А я буду её молчаливым свидетелем, капитаном призрачного судна, везущего в своём чреве чужие страсти и свои собственные, никому не нужные, призраки.

И я снова погрузился в воспоминания об Оле...

Я сошёл на берег в первом же крупном магазине, закупил провизию для себя, дюжину бутылок пива «Жигулёвское», копчёных колбасок, несколько плиток шоколада «Алёнка». А потом, в глубине магазина, за прилавком с надписью «Вина-водка», увидел цель своей поездки — ряды бутылок с легендарной украинской горилкой. Я помнил просьбы приятелей из Ленинграда. Я взял для них аж два десятка бутылок, даже не подозревая, насколько эта горилка станет для меня не товаром для друзей, а очень пригодится мне.

Вернувшись на корабль, уже слышал голоса с жилой палубы - низкий гул голосов, металлический лязг. Прибыли. Я, не желая сейчас ввязываться в знакомства и объяснения, прокрался по верхней палубе к своей каюте, с трудом дотащив тяжёлые сумки.

Вечером, открыв бутылку пива и нарезав пряной колбаски, я устроился за столом. За стеной слышались приглушённые шаги и голоса - корабль потихоньку оживал. И вдруг тихий стук в дверь.

— Войдите.

Дверь открылась, и в каюту, пахнущую пивом и колбасой, вплыл другой, тёплый и аппетитный запах - варёных макарон и сыра. На пороге стояла она. Женщина лет тридцати, с лицом, в котором читалась какая-то житейская мудрость. Пышные светлые волосы были собраны в небрежный пучок, из-под которого выбивались кудряшки. Но больше всего бросалась в глаза её фигура - пышная, крепкая, «кровь с молоком». Простой ситцевый сарафан обтягивал высокую, упругую грудь и округлые бёдра. Я сразу понял, что это наша повариха. Стало понятно, что привлекает в ней Олега Владимировича - в ней была та самая земная, щедрая женственность, которая обещает покой и уют.

— Добрый вечер, пане капiтане, - сказала она, и её голос зазвучал низким, грудным контральто с мягким украинским напевом. - Ой, який ж молодесенький та гарненький... - она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики мелких морщинок: - Я Оксана. Кухарка. Принесла вам макарони з сиром. Сьогоднi ще камбуз не готов, але завтра вже буде i обiд, i вечеря справжнi. А снiданок я вам завтра теж принесу.

Она ловко поставила передо мной тарелку с дымящимся блюдом, пахнущее домашней простотой. Её движения были уверенными, хозяйскими.

— Олег Владимирович сказав, що ви не проти... того... щоб я з ним у каютi. Дякую, що не прогнали - в её глазах мелькнуло что-то вроде виноватой благодарности.

Она постояла ещё мгновение, оценивающе и по-матерински ласково глядя на меня и на мою скромную трапезу, кивнула и вышла, тихо прикрыв дверь.

Я сидел, глядя на тарелку с макаронами, которые пахли так, как готовила моя бабушка в детстве. Этот простой жест заботы всколыхнул во мне новую волну тоски. Оксана была другой - не искрящейся и запретной, как Оля, не родной и далёкой, как Лена. Она была тёплой, реальной, утешительной. И от этого осознания стало ещё горше. Корабль окончательно переставал быть бездушной железной коробкой. Он наполнялся жизнью, своими драмами, своей кухней. А я, с бутылкой пива, банкой с салом и двадцатью бутылками горилки «про запас», сидел в своей капитанской башне, чувствуя себя не хозяином, а самым одиноким постояльцем на этом судне.

И опять нахлынули воспоминание об Оле, и снова в паху стало зарождаться знакомое ощущение...

***

Утром меня разбудил не гудок буксира и не скрип корпуса, а тихий, настойчивый стук в дверь. Солнце уже заливало каюту золотистым светом, выхватывая пылинки в воздухе. Я накинул халат и открыл.

На пороге снова стояла Оксана. В одной руке она держала огромную фаянсовую кружку, откуда валил густой, обволакивающий пар, пахнущий настоящим, с горчинкой, кофе. В другой руке - тарелку, на которой аккуратными горками лежали румяные, поджаристые сырники, а рядом, в маленькой пиалке, белела густая сметана.

— Доброго ранку, капiтане, - улыбнулась она, и её лицо, освещённое утренним светом, казалось свежим и добрым: - Проспали трохи? Це добре. На, снiдайте. Кава ще гаряча.

Она ловко проскользнула внутрь, поставила кружку и тарелку на стол, поправила салфетку.

— Сьогоднi в обiд я вам теж принесу сюди. А до вечерi вже, сподiваюся, кают-компанiю приберуть, i вечерятимете вже не самотужки. Буде повноцiнна вечеря, з першим i другим. Я вже м'ясо розморожую.

Она говорила спокойно, деловито, но в каждом её слове сквозила та самая материнская, успокаивающая забота. Она не спрашивала, нужно ли мне это. Она просто знала, что нужно.

— Спасибо, Оксана, - сказал я, и мой голос прозвучал сипло от сна.

— Будь ласка - кивнула она

И снова, как вчера, она тихо выскользнула, оставив после себя невероятный, домашний аромат кофе, творога и сметаны. Я сел за стол, отломил кусочек сырника. Он был идеальным - хрустящим снаружи и нежным внутри. Я залпом выпил глоток кофе. Он был крепким, без всякой морской «суррогатки», таким, каким его варят дома, на кухне.

Я доел сырники, чувствуя, как тепло разливается по телу. Корабль тихо покачивался, унося меня всё дальше.

Допив кофе, я услышал за иллюминатором командный голос прораба. Вышел в рубку посмотреть. На палубе стояли пять маляров в белых защитных костюмах, с головы до ног, в очках и респираторах. Олег Владимирович строил их и объяснял работу, чётко и жёстко.

Но что-то было не так. Стоя перед ним, эти «студенты» казались какими-то мелкими, щуплыми. Их движения в мешковатых комбинезонах были неловкими, лишёнными мужской уверенности. Я вернулся в каюту. Мысль оформилась: это не похоже на парней студентов. Слишком хрупкие, слишком скованные.

Вечером Оксана постучала и сказала, что ужин подан. Решение надеть морскую форму было моим - инстинктивная попытка создать дистанцию, облечься в броню погон перед лицом неизвестной команды.

За одним концом длинного стола сидел Олег Владимирович, с виновато-торжествующей ухмылкой на лице. А за другим столом, уставленным тарелками с едой, сидели... девушки. Пять девушек. Все молодые, лет двадцати, все невероятно привлекательные. Никаких белых балахонов. Вместо них — летние, цветастые платьица, открывающие плечи и руки. В воздухе пахло борщом, свежим хлебом и тонким, цветочным парфюмом.

Мои «маляры» оказались красавицами с большими глазами, уложенными причёсками и лёгким, едва заметным макияжем. Они смолкли, уставившись на меня.

И вот одна из них, рыжеволосая, с дерзким взглядом, громко и чётко нарушила тишину:

— Девчонки, смотрите! Смотрите, какой у нас красивый капитан! Прямо Ален Делон, ей-богу! - она игриво подмигнула подругам: - Чур, мой!

Её слова прозвучали как выстрел. В кают-компании на секунду воцарилась полная тишина, а потом взорвалась взрывом смущённого и весёлого девичьего смеха. Я почувствовал, как горячая волна заливает моё лицо и шею под воротником. Олег Владимирович, откашлявшись, поднялся.

— Ну вот, капитан Сергей, знакомьтесь. Это ваша... э-э-э... команда. Практикантки Киевского художественно-промышленного института. Отделение «оформление и роспись». Бригада лучших, как они себя называют. Ну, или... «маляры», - он развёл руками, и в его глазах читалось смесь вины, смущения и тайного удовольствия от сюрприза.

Я смог лишь открыть рот и закрыть его снова. Потом, собрав остатки достоинства, сделал шаг вперёд.

— Здравствуйте... Меня зовут Сергей.

Рыжая тут же вскочила, подбежала ко мне и, к моему ужасу, взяла под руку.

— А я - Маринка! - объявила она на весь зал: - А это - Таня, Света, Ира и Катя. Не бойтесь, мы хоть и художницы, но красить умеем! Правда, пока не очень, - заливисто рассмеялась она, увлекая меня к столу, к этому омуту пахнущих духами, смеха и совершенно немыслимой, сюрреалистичной ситуации.

Взрыв девичьего смеха, смущённого и восторженного, оглушил меня. Я стоял в дверях в своём морском кителе, чувствуя себя полным идиотом, выставленным на посмешище.

Мой взгляд метнулся к Олегу Владимировичу. С виновато-торжествующей гримасой, и жестом показал на пустое место рядом - моё. Рядом лежали аккуратно положенные столовые приборы.

Этот островок порядка в хаосе стал моим спасением. Нужно было не поддаваться, не растворяться в этом омуте дерзких взглядов и хихиканья. Я собрал остатки достоинства и прошёл мимо стола девушек. Прошёл под прицелом их глаз -- любопытных, оценивающих, игривых. Одна, брюнетка с большими глазами, закусила губу, сдерживая улыбку. Другая, та самая рыжая Маринка, не сводила с меня восторженного взгляда, будто любуясь своей находкой. Их возбуждённый шепот был мне отлично слышен.

Я подошёл к своему стулу, отодвинул его с чётким, сухим звуком и сел, положив фуражку на соседний пустой стул - физически обозначив границу.

— Здравствуйте, - сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. Я смотрел прямо перед собой, на тарелку с борщом: - Приятного аппетита.

Я взял ложку и начал есть, не глядя больше ни на кого. Сигнал был ясен: ужин — дело хозяйственное, а не светское. За столом девушек воцарилась натянутая тишина. Я чувствовал, как их оживление сменилось лёгким разочарованием и смущением. Они переглянулись, кто-то тихо вздохнул. Олег Владимирович с облегчением кивнул и тоже углубился в тарелку.

Я сидел, пряча лицо, и ел, хотя вкус пищи не чувствовал.

Ужин закончился в напряжённой тишине, нарушаемой лишь звоном вилок и приглушённым покашливанием. Девушки быстро допили компот и, шепчась, исчезли в коридоре жилой палубы. Олег Владимирович, пряча глаза, пробормотал что-то про «проверить крепление бочек с соляром» и тоже ретировался. Я остался один в прокуренной кают-компании.

Поднявшись к себе, я скинул ненавистный китель, налил в стакан «Жигулёвского» и уставился в темноту за иллюминатором. Мысли путались. Пять девчонок. Пять молодых, красивых девчонок на одного мужика. Вспомнилась рыжая Маринка, её нахальный взгляд и фраза «Чур, мой!». Сказано это было с такой лёгкостью, будто она не человека, а пирожок на раздаче выбрала.

Часам к одиннадцати на корабле стало тихо. Только буксир-толкач «Владимир» урчал двигателями, освещая нашу палубу мощным прожектором. Свет от него был такой яркий, что на корме можно было иголки собирать. Я вышел в штурманскую рубку, подошёл к окну, выходящему на кормовую часть, и машинально глянул вниз.

И замер. Иллюминатор каюты старпома, которую занял Олег Владимирович, находился как раз в секторе заливаемого прожектором света. Шторы... их ещё не повесили.

Картина, открывшаяся мне, была чёткой, как в театре под софитами.

Оксана стояла, согнувшись, упираясь руками в стол. Она была полностью обнажена. Свет прожектора выхватывал каждый изгиб её полного, зрелого тела — тяжёлые груди, свободно свисающие вниз и мерно покачивающиеся в такт движениям, широкие бёдра, округлые ягодицы, на бледной коже которых дрожали блики. На внутренней стороне бедер, в тени, влажно поблёскивало. Она была вся — плоть, тепло, податливость. Капли пота стекали по её спине, поблёскивая в резком свете, собираясь в ложбинке поясницы.

Сзади, вцепившись одной рукой ей в распущенные светлые волосы, а другой сжимая грудь, стоял Олег Владимирович. Его тело, коренастое, жилистое, покрытое испариной, контрастировало с её мягкостью. Каждый мускул на его спине и ягодицах был напряжён, перекатывался под кожей. Он двигался яростно, ритмично, и при каждом толчке её тело вздрагивало, кожа на ягодицах ходила ходуном, груди тяжело качнулись вперёд, ударяясь друг о друга.

Он трахал её с какой-то отчаянной, звериной силой. Не как любовницу, а как последнюю женщину в мире, вымещая на ней всю усталость, всю тоску по дому, всю злость на эту долбаную жизнь.

Его член — длинный, жилистый, с тёмной, набухшей головкой, блестящий от смазки — входил в неё снова и снова, исчезая почти целиком. Но входил не туда, куда я ожидал. Не во влагалище. Он трахал её в задницу. Я даже не знал, что так можно, что женщины на такое соглашаются. А она не просто соглашалась — она принимала его жадно, глубоко, всем телом.

Головка упиралась в тугое колечко, растягивала его, продавливала — и входила. Потом ещё глубже, пока член не исчезал почти полностью. Только яйца хлопали по её промежности, отмечая каждый глубокий заход, и этот влажный, ритмичный звук смешивался с её приглушёнными стонами.

Было видно, как она принимает его — жадно, глубоко, всем телом. Каждый мускул её спины, каждое вздрагивание ягодиц говорило о том, что ей это нравится. Что она не просто терпит — она хочет, она тает, она плавится под ним.

Влажные, хлюпающие звуки заполняли каюту, казалось, их было слышно даже сквозь ровный, могучий гул буксира за бортом.

Она вскрикнула — коротко, сдавленно, уткнувшись лицом в столешницу. Её тело напряглось, выгнулось, ягодицы свело судорогой. Он зарычал в ответ, входя в неё до самого предела, замирая на секунду, чувствуя, как её внутренние мышцы пульсируют вокруг него, выжимая, догрызая последние капли удовольствия.

Они замерли на мгновение — живая скульптура страсти, освещённая безжалостным прожектором. Потом он медленно, неохотно вышел из неё, и из тёмного, припухшего после такого напора колечка ануса потекла густая, белая струйка — смесь его семени и её соков. Она потекла по внутренней стороне бедра, по ноге, собираясь в тёплую лужицу на полу у её босых ступней.

Оксана обмякла, опершись на стол, тяжело дыша. Её грудь всё ещё вздымалась, соски дрожали. А он стоял сзади, сжимая в кулаке свой ещё не остывший член, и смотрел на неё с чувством, в котором смешались удовлетворение, злость и что-то очень похожее на нежность.Оксана, вцепившись в столешницу, только мычала, откинув голову назад, подставляя шею под его жадные поцелуи-укусы. Её рот был приоткрыт, язык облизывал пересохшие губы, глаза закатились так, что видны были только белки. Пучок светлых волос окончательно растрепался, мокрые пряди прилипли к вспотевшему лбу и шее.

Несколько мгновений они стояли так, тяжело дыша, соединённые, мокрые, блестящие в свете прожектора. Потом он медленно вышел из неё, и я увидел, как по внутренней стороне её бедра медленно стекла густая, мутная струйка — смесь их обоих, блестящая в резком свете.

Я отшатнулся от окна, чувствуя, как бешено колотится сердце. В паху горело, давило, требовало выхода. Стоял в темноте рубки, тяжело дыша, приходя в себя. Внизу, в каюте, зажёгся тусклый свет — видимо, Оксана пошла в душевую смывать с себя следы страсти.

Я заставил себя отвернуться, отшагнул в темноту коридора. Хватит. Это не моё. Это их жизнь, их постель, их страсть.

Вернулся в каюту, разделся и лёг. Койка мягко покачивалась в такт работе буксира. Закрыл глаза, приказал себе спать. Завтра долгий день, надо будет знакомиться с этой бригадой «художниц», разбираться с графиком работ, делать вид, что я тут главный.

Но сон не шёл. Перед глазами стояла она. Оксана. Не её лицо, нет — её тело в свете прожектора. Изгиб спины, тугие ягодицы, вздрагивающие от каждого толчка, тяжёлые груди, качнувшиеся, когда она прогнулась ещё сильнее. И ритм. Этот проклятый, животный ритм, въевшийся в подкорку. И эта последняя картина — как он вышел из неё, и по бедру стекло...

Я перевернулся на спину, уставился в темноту подволока. Не помогало. Мысли сами собой сворачивали на Олю. Как она пахла. Как её кожа становилась горячей под моими пальцами. Как она выгибалась, когда я входил в неё. Как её рот — влажный, тёплый, бездонный — принимал меня целиком.

Простыня стала тесной. В паху пульсировало, наливаясь тяжестью. Я ещё попытался сопротивляться, приказал себе думать о графике работ, о краске, о трюмах — но тело жило своей жизнью. Оно помнило. Оно хотело.

Рука сама скользнула вниз. Я закрыл глаза, и под веками уже не было темноты — там была Оля. Но теперь, странным образом, её черты смешивались с тем, что я только что видел. Её лицо — и тело Оксаны, покорно прогнувшееся на столе. Её тихие стоны — и хриплое дыхание прораба за кадром. Я представил, что это я стою сзади, вцепившись в её бёдра. Что это мои руки сжимают её грудь. Что это я двигаюсь в ней — глубоко, яростно, жадно, до самого конца.

Дыхание сбилось, стало рваным. Я кусал губу, чтобы не застонать в голос, боясь, что тонкие переборки каюты не скроют звуков. Движения руки становились всё быстрее, всё отчаяннее — я догонял призрак, ловил ускользающее наслаждение, которое когда-то дарила мне Оля, которое только что так щедро, так по-животному просто брали двое в каюте старпома.

Финал наступил внезапно, горячей волной, вырвавшейся сдавленным выдохом в подушку. Тело выгнулось и обмякло, оставляя после себя липкую теплоту на животе и горькое послевкусие стыда.

Я полежал ещё немного, восстанавливая дыхание. Потом встал, нашарил в темноте полотенце, стёр с себя липкие следы одиночества..

В иллюминатор всё так же светил прожектор буксира. Я не стал смотреть в сторону каюты старпома — там уже погасили свет. Их дело сделано. Моё — тоже.

***

Утро встретило меня солнцем, заливающим каюту сквозь незашторенный иллюминатор. Май — он и есть май, даже на воде. Небо очистилось от ночной дымки, синело высоко и чисто, и только на горизонте лениво клубилась вата белых облаков. Буксир мерно урчал, тащил нас дальше по зелёной воде, берега плыли мимо — уже не киевские, совсем незнакомые, дикие, поросшие лесом до самой воды.

Голова гудела после ночи, во рту было сухо и гадко. Я долго стоял под душем, пытаясь смыть с себя липкий осадок вчерашнего стыда, вода немного помогала.

Надел рабочую робу, решив, что китель теперь лишним. Слишком официально. Слишком по-капитански. А я тут кто? Наблюдатель. Призрак на корабле, полном живых людей.

После завтрака, который Оксана снова принесла в каюту — сырники, кофе, масло, свежий хлеб, и отдельно, в мисочке, ложка малинового варенья, — я поднялся в штурманскую рубку. Формально нужно было проверить навигационное оборудование, проложить предварительный курс на завтрашний переход. По факту — надо было чем-то занять руки и голову, чтобы не думать о том, что творится внизу.

Но голову обмануть трудно.

Рубка находилась на верхней палубе, и из её окон открывался отличный обзор на всю переднюю часть. Ту самую, где вчера... Я отогнал воспоминание, стал включать и выключать штурманское оборудование.

Внизу, на палубе, залитой ярким майским солнцем, кипела работа.

Пять девчонок в белых комбинезонах, которые вчера показались мне такими мешковатыми, сегодня выглядели совсем иначе. Я понял, что вчера просто не рассмотрел. Комбинезоны были из тонкой, почти невесомой ткани — такой, что на солнце просвечивала насквозь. Кое-где на них красовались пятна краски — жёлтой, голубой, зелёной, — засохшие, въевшиеся в материю, но это только привлекало взгляд, заставляя рассматривать каждое пятно, каждую складку.

Ткань обтягивала их так, что я мог разглядеть каждую ложбинку, каждую выпуклость. И под этой белой полупрозрачностью угадывалось такое...

Маринка, рыжая, стояла на козлах, дотягиваясь валиком до верхней кромки переборки. Комбинезон на ней был в синих разводах, а на ягодицах — большое жёлтое пятно, высохшее и твёрдое, отчего ткань там топорщилась и ещё сильнее обтягивала круглоту. Когда она тянулась вверх, комбинезон натягивался так, что прорисовывал каждую линию — узкую талию, крутой изгиб бёдер, и то, как ягодицы напряглись, удерживая равновесие. Под тонкой тканью угадывались трусики — маленькие, видимо, стринги, потому что никаких линий не было видно, только лёгкая тень в ложбинке.

Брюнетка, та, что вчера закусывала губу, мешала краску в ведре. Она нагнулась, и на груди комбинезон отвис, открывая глубокую ложбинку. Там, под белой тканью, угадывался край кружевного лифчика — тёмного, может быть, чёрного. На животе у неё расплылось большое голубое пятно, и ткань в этом месте стала жёсткой, топорщилась, когда она двигалась.

Две другие, Света и Ира, красили нижнюю часть переборки, сидя на корточках. В этой позе комбинезоны натягивались на бёдрах до звона, прорисовывая каждую округлость, каждую складочку. У Светы на пояснице темнело мокрое пятно пота — ткань прилипла к коже, и сквозь неё стала видна родинка, тёмная, на самой границе, где комбинезон уходил вниз.

Пятая, Катя — тихая, незаметная, с длинной русой косой — подносила им банки с краской, то и дело нагибаясь. Коса падала вперёд, открывая шею, тонкую, нежную, с выбившимися светлыми прядками. На её комбинезоне красовалось разноцветное пятно — похоже, она умудрилась вытереть кисть прямо о себя, и теперь на боку, чуть выше бедра, расплылась целая радуга. Ткань там пропиталась краской, стала почти непрозрачной, но вокруг, по краям, просвечивала кожа.

Я смотрел и не мог оторваться. Вчера они были просто маляры. Сегодня, в этом ярком свете, в этих тонких, обтягивающих комбинезонах, мокрых от пота на спинах и под мышками, с разноцветными пятнами краски на самых соблазнительных местах, они превратились в пять молодых, красивых, дразняще-доступных тел. И мысли, которые лезли в голову, были совсем не капитанские.

— Любуетесь?

Я вздрогнул, обернулся.

В дверях рубки стояла Оксана. В руках — поднос, накрытый чистым полотенцем. Пахло оттуда жареной картошкой с луком и укропом — так, что свело скулы.

И тут я на неё посмотрел. По-настоящему посмотрел. Не как вчера, когда видел просто «повариху, коханку прораба». И не как ночью, когда видел только тело в свете прожектора. А сейчас — живьём, при солнечном свете, в двух шагах.

На ней был лёгкий ситцевый халатик, распахнутый на груди. Тонкая ткань, цветочки по белому полю, подвязанный тонким пояском. Халат облегал её так, что я сразу вспомнил всё, что видел ночью. Грудь высокая, тяжёлая, и верхняя пуговица едва сдерживала напор — ткань натянулась, открывая ложбинку, в которой блестела капелька пота. Талия — она была, оказывается, у неё, талия, вопреки полноте, перехваченная пояском так, что подчёркивался переход к широким, крутым бёдрам. Бёдрам, за которые хватаются и держатся. Тем самым, что так яростно сжимал вчера Олег Владимирович.

Халат доходил до колен, но когда она шагнула внутрь, пола распахнулась, и я увидел ногу — полную, гладкую, с округлым коленом и икрой, переходящей в тонкую щиколотку. На босу ногу — простые тапки, домашние.

Волосы, влажные после душа, собраны в небрежный пучок, но несколько светлых прядей выбились, лежат на шее, на висках, на лбу. Шея — я раньше не замечал, какая у неё шея: длинная, чистая, с ямочкой внизу, где бьётся пульс. Лицо без косметики, чистое, с лёгким румянцем, с мелкими морщинками у глаз — но глаза эти, серые, чуть с хитрецой, смотрят тепло и как-то... понимающе. И губы — полные, чуть припухшие, без помады, но такие живые, такие... я вспомнил, как вчера они были приоткрыты, когда она стонала, уткнувшись лбом в стол.

Она поставила поднос на откидной столик, откинула полотенце. Движения плавные, хозяйские, уверенные. При каждом движении халат натягивался на груди, на бёдрах, и я ловил себя на том, что провожаю взглядом каждую складочку, каждую выпуклость.

— Та не виправдовуйтесь, — сказала она, заметив мой взгляд, и в голосе её не было осуждения. — Я ж не осуждаю. Любуйтеся, якщо хочете. Я на вас теж люблюсь.

Она усмехнулась, чуть склонила голову, и я понял: она всё видит. Всё, что творится у меня в голове. И не просто видит — ей это нравится.

Я представил, как этот халатик падает с её плеч. Как она стоит передо мной — вся, целиком, без утайки. С этими тяжёлыми грудями, с широкими бёдрами, с мягким животом, с круглыми, тугими ягодицами. Представил, как она выгибается подо мной, как стонет, прикусывая губу, как её пальцы впиваются мне в спину, как её ноги обвивают мою талию. Представил, что это я стою сзади, вцепившись в её бёдра, а не Олег Владимирович. Что это я вхожу в неё — глубоко, жадно, до самого конца, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, как её тело принимает меня целиком...

В паху привычно и знакомо запульсировало.

А она стояла, смотрела на меня и, кажется, всё читала по глазам. Усмехнулась краешком губ, чуть наклонила голову. И в этом движении было столько женской мудрости, столько понимания, столько... обещания.

— Сьогодні ввечері, — сказала негромко, с той самой хрипотцой, от которой у меня мурашки по спине побежали. — Я вас запрошую на вечерю. Не сюди, не самотужки. У кают-компанії. Приходьте, як стемніє. Гарну вечерю зроблю.

И вышла. Тихо, плавно, оставив после себя запах — не духов, нет, просто женщины, просто тёплого тела, просто чего-то такого, отчего у меня пересохло во рту и заныло в паху.

Внизу, на корме, Маринка засмеялась чему-то звонко, и смех унёс ветер. Я перевёл взгляд в окно — и увидел уже не просто пять девчонок в комбинезонах. Я увидел пять молодых, красивых тел.

Картошка остывала, а я стоял у окна и смотрел на воду, пытаясь унять дрожь в руках.

***

День тянулся бесконечно. Я крутился по кораблю, делая вид, что проверяю трюмы, заглядывал в машинное отделение, перекладывал бумаги в каюте — лишь бы убить время. Мысли то и дело сворачивали на вечер. На девушек. На то, как они будут выглядеть без этих дурацких комбинезонов.

К семи солнце начало клониться к закату, берега потемнели, по воде потянулась золотая дорожка. Я заперся в каюте, встал перед маленьким зеркалом и долго решал, что надеть. Китель отмёл сразу — слишком официально, слишком «капитан приёмки». Форменная рубашка — тоже не то. Решил одеться попроще, по-своему: синие джинсы, мятые, но чистые, светлая рубашка с коротким рукавом, расстёгнутая на две пуговицы, кожаный ремешок на часах. В зеркало глянул — вроде свой парень, не начальник.

Когда спустился в жилую палубу, из-за двери кают-компании доносились голоса, смех, звон посуды. Я пригладил волосы, глубоко вздохнул — почему я волнуюсь, как на первое свидание? — и толкнул дверь.

И замер на пороге.

За столом сидели они. Все, кроме Оксаны.

Олег Владимирович восседал во главе стола — напротив входа, на самом почётном месте. При параде: чистая рубашка с закатанными рукавами, открывающая коренастые, волосатые руки, на одной — старые командирские часы. Бритая голова блестела в свете ламп, лицо разрумянилось от духоты.

По обе стороны от него, вдоль длинного стола, сидели пять девушек. Пять красавиц. Но это были не те девчонки в заляпанных краской комбинезонах, за которыми я наблюдал днём. Это были совсем другие женщины.

Они принарядились. Причесались. Подкрасились. И смотрели на меня так, что я сразу понял: вечер этот они готовили не просто так. Я был здесь главным блюдом.

Я вошёл, и взгляд мой сразу скользнул по ним. Олег Владимирович был где-то на периферии, в глубине кадра, а в центре — пятеро, ради которых сердце забилось быстрее.

Маринка, та самая, что вчера крикнула «Чур, мой!». Сегодня она была в ярко-зелёном платье без рукавов, в обтяжку, с глубоким вырезом на груди. Рыжие волосы рассыпались по плечам крупными локонами, на щеках — веснушки, которые она даже не пыталась скрыть, глаза подведены зелёным, блестят озорно и дерзко. Платье короткое, открывало длинные, стройные ноги, без единой складочки. На шее — тонкая серебряная цепочка с кулончиком, упавшим в ложбинку между грудей. Она сидела, откинувшись на спинку стула, положив ногу на ногу, и откровенно разглядывала меня с головы до ног. Улыбнулась, когда наши взгляды встретились, и медленно облизнула губы.

Таня, которая вчера она закусывала губу, сдерживая улыбку. Сегодня улыбалась в полную силу. Тёмные волосы, гладко зачёсанные назад, открывали высокий лоб и тонкие брови. Глаза большие, карие, с поволокой, подведённые так умело, что казались бездонными. На ней было строгое чёрное платье — казалось бы, простое, но сидело оно так, что я сразу вспомнил утренний комбинезон и кружевной лифчик. Ткань обтягивала высокую грудь, тонкую талию, узкие бёдра. Декольте неглубокое, но именно эта скромность делала его ещё соблазнительней. На запястье — тонкий серебряный браслет. Она сидела прямо, чуть склонив голову, и смотрела на меня с лёгкой, загадочной полуулыбкой.

Света с русыми волосами до плеч, лёгкими волнами обрамляющие лицо. Простенькое, но милое личико с пухлыми губами и ямочками на щеках. На ней был сарафан — голубой, в мелкий белый горошек, на тонких бретельках. Грудь у неё была поменьше, чем у других, но сарафан сидел так, что подчёркивал каждый изгиб. Бретельки чуть спущены с плеч, открывая смуглую кожу. В ушах — маленькие серёжки-гвоздики, блестят в свете ламп. Она казалась самой скромной из всех, но когда я вошёл, она опустила глаза и покраснела — и от этой краски у меня ёкнуло внутри.

Высокая, стройная, спортивная Ира, с короткой стрижкой — тёмные волосы ёжиком, открывающие длинную, тонкую шею. На ней были светлые брюки, обтягивающие длинные ноги, и простая белая майка на тонких лямках. Майка сидела так свободно, что я сразу заметил — под ней нет лифчика. Соски, твёрдые, проступали сквозь тонкую ткань, и она, кажется, совсем этого не стеснялась. Глаза у неё были серые, большие, смотрели прямо и открыто. На шее — несколько тонких цепочек, на руке — кожаный браслет. Она сидела, развалившись на стуле, положив локти на стол, и откровенно меня разглядывала, чуть прищурившись.

Тихая Катя, незаметная днём, сейчас она словно расцвела. Длинная русая коса была расплетена, и волосы — светлые, мягкие, чуть вьющиеся — падали на плечи и спину лёгкой волной. На ней было простое белое платье, с кружевом по подолу и у горла. Платье закрытое, почти скромное, но тонкая ткань облегала её так, что я видел каждый изгиб — маленькую, но высокую грудь, тонкую талию, округлые бёдра. Она сидела тихо, теребила в пальцах салфетку и украдкой поглядывала на меня из-под ресниц. Когда наши взгляды встретились, она тут же отвела глаза и снова покраснела, но на щеках её заиграл такой тёплый румянец, что у меня перехватило дыхание.

Пять пар глаз смотрели на меня. Пять молодых, красивых, нарядных женщин ждали моей реакции. Каждая — со своим характером, со своей красотой, со своим способом привлечь внимание.

— Ну что, капитан, проходи! — громыхнул голос Олега Владимировича. Он хлопнул ладонью по столу, привлекая внимание: — Чего в дверях застыл? Давай, садись, пока горячее не остыло.

Из-за его спины, от буфета, донёсся знакомый голос:

— Зараз, зараз, хлопці. Одну хвилинку.

Оксана. Всё в том же ситцевом халатике, подвязанном чистым фартуком. Волосы убраны под косынку, руки заняты — она раскладывала по тарелкам дымящийся борщ. Она мельком глянула на меня, улыбнулась коротко и снова склонилась над кастрюлей.

Маринка тут же подхватила, похлопав ладошкой по стулу рядом с собой:

— Садитесь вот сюда, товарищ капитан! Местечко специально для вас берегли!

Она стрельнула глазами в сторону Тани, которая сидела справа от неё, и усмехнулась — мол, я первая заняла место рядом с пустым стулом.

— Маринка, не наглей, — лениво протянула Ира, откинувшись на стуле. — Дай человеку самому выбрать. Может, он рядом со мной хочет сесть?

Она подмигнула мне, и я снова заметил, как под тонкой майкой обозначились соски.

Света покраснела и уткнулась взглядом в тарелку. Катя теребила салфетку и украдкой стреляла глазками. Таня просто улыбалась своей загадочной улыбкой, словно знала что-то, чего не знали другие.

Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как под их взглядами у меня буквально кожу покалывает. Стол был накрыт на всех — пустовало три стула: рядом с Маринкой, рядом с Ирой и в торце стола, напротив Олега Владимировича.

— Я, пожалуй, здесь сяду, — сказал я и опустился на стул в торце. Напротив Олега Владимировича, но так, чтобы видеть всех. Всех пятерых сразу.

По столу пробежал лёгкий разочарованный вздох — кажется, Маринка рассчитывала на большее. Но Ира довольно усмехнулась: с торца я сидел напротив неё по диагонали, и она могла меня разглядывать в полное удовольствие.

— Борщ! — объявила Оксана, появляясь с тарелкой у моего локтя.

Она ловко поставила передо мной дымящуюся тарелку — густой, наваристый, с ломтем сала и зеленью. Пахло так, что рот наполнился слюной.

— Смачного, пане капітане, — тихо сказала она и двинулась дальше, разнося тарелки остальным.

— Давайте, налегайте, — Олег Владимирович взял ложку: — Оксана старалась, весь день у плиты простояла. Не часто такое бывает, чтоб на судне домашний борщ.

Все потянулись к ложкам. Я оглядел стол. Пять пар глаз, устремлённых на меня. Пять улыбок — от откровенно хищной Маринкиной до застенчивой Катиной. Пять молодых, красивых тел, наряженных так, будто не на ужин в походной столовой пришли, а на праздник.

Оксана бесшумно двигалась вдоль стола, подкладывая хлеб, доливая компот, убирая пустые тарелки. Она была тенью, незаметной и необходимой. Её дело — кормить. Наше — есть и общаться.

Я отломил кусок хлеба, макнул в борщ и поймал на себе взгляд Маринки. Она смотрела так, будто я был не человеком, а большим вкусным пирожным, которое она собиралась съесть.

— А расскажите, Сергей... — начала Таня, и её бархатный голос заставил меня отвлечься от еды: — Вы давно на флоте? Наверное, столько всего видели...

— Ага, — подхватила Маринка, подавшись вперёд так, что вырез на платье стал ещё глубже: — Расскажите! Мы такие впечатлительные, нам всё интересно!

Ира хмыкнула, но тоже смотрела с любопытством. Даже Катя подняла глаза от тарелки.

Оксана бесшумно подлила мне компота и исчезла в тени у буфета, готовая в любой момент появиться снова. Но я её почти не замечал. Все мои мысли, все мои взгляды были прикованы к пятерым, сидящим за столом. К их нарядным платьям, к их открытым плечам, к их улыбкам и взглядам, которые они бросали на меня.

Пять пар глаз уставились на меня в ожидании. Я кашлянул, чувствуя, как краснеют уши.

— Ну... был пару раз в Лас-Пальмас, на Канарах, — выдавил я: — Город такой в Испании... портовый. Красивая набережная...

— А в Африку заходили? — спросила Таня.

— В Дакар, в Сенегале. Там жарко, рынки шумные, специями торгуют...

Я запнулся, понимая, что рассказ выходит скомканным и унылым. Ну что я им могу рассказать?

— А женщины там красивые? — Маринка стрельнула глазами.

Я окончательно покраснел.

— На рынке видел... продавщицы... в ярких платьях...

— Ой, да ладно тебе, — лениво протянула Ира: — Видишь, человеку неловко.

Я благодарно кивнул и уткнулся в компот. Катя смотрела на меня с тихой жалостью, Света украдкой краснела, Таня загадочно улыбалась. Маринка облизывала ложку так, что у меня пересохло во рту.

Оксана бесшумно собирала тарелки, подкладывала оладьи. Я жевал и чувствовал на себе пять взглядов. Пять. Каждая ждала чего-то, а я не мог выдать даже приличной истории.

Не выдержал.

— Спасибо за ужин, очень вкусно, — вскочил я, чуть не опрокинув стул: — Мне надо... навигационные огни проверить...

И почти выбежал, слыша за спиной сдавленный смех Олега Владимировича и разочарованный вздох Маринки.

В каюте я прислонился к двери, закрыл лицо руками. Ну и идиот. Пять красивых девушек, а я сбежал, как школьник.

Из кают-компании доносился смех — теперь точно надо мной.

Я упал на койку и уставился в потолок. Стыдно было до жжения в ушах. Но где-то глубоко внутри шевелилось предвкушение — рейс только начинается.

***

Где-то через час в мою каюту постучали.

Я отложил книгу — старый потрёпанный том какого-то приключенческого романа, прихваченного из дома, поднялся с койки. Сердце почему-то ёкнуло. Кого там принесло на ночь глядя?

Открыл дверь и замер. На пороге стояла Маринка. Рыжая. В том же ярко-зелёном платье, что и на ужине. Коротком, обтягивающем, с глубоким вырезом. Волосы рассыпаны по плечам, глаза блестят в полумраке коридора, губы чуть приоткрыты.

— Добрый вечер, товарищ капитан, — сказала она тихо, с хрипотцой: — Не спится?

Я отступил, пропуская её внутрь.

Она шагнула через порог, и каюта наполнилась ароматом духов — сладких, тяжёлых, с нотками чего-то тропического. Маринка остановилась посередине, огляделась — диван, стол, дверь в спальню. Потом перевела взгляд на меня.

Я открыл рот, чтобы спросить, зачем пришла, не случилось ли чего...

Но она не дала мне сказать. Шагнула вперёд, приподнялась на носках, обвила руками мою шею — и прильнула к губам.

Поцелуй был жадным, горячим, без капли нежности. Она целовала так, будто ждала этого весь вечер, будто голодна была до меня — не как до человека, а как до мужчины. Её язык скользнул мне в рот, руки зарылись в волосы на затылке, притягивая ближе. Всё её тело прижалось ко мне — упругая грудь, твёрдые соски сквозь тонкую ткань платья, бёдра, живот...

У меня перехватило дыхание. Руки сами собой легли ей на талию, потом скользнули ниже, на округлые ягодицы, туго обтянутые зелёным шёлком. Она выдохнула мне в рот что-то неразборчивое и прижалась ещё сильнее, так что я почувствовал жар между её ног даже сквозь одежду.

В голове билась одна мысль: «Что происходит?» Но тело уже включилось в игру. В паху тяжелело, разогревалось, требовало продолжения.

Маринка оторвалась от моих губ на секунду, заглянула в глаза — свои, зелёные, с расширенными зрачками, — и хрипло шепнула:

— Я весь вечер этого ждала. Долго ты будешь в прятки играть?

И снова впилась в мои губы, не давая ответить. Да и что тут ответишь?

Руки зажили своей жизнью — заскользили по её спине, нащупывая молнию на платье. Тонкая ткань послушно разошлась, и я стянул лямки с её плеч. Платье упало к ногам шелковистой лужицей.

Она стояла передо мной в одном белье. Чёрное кружево — лифчик, едва прикрывающий грудь, и такие же трусики-стринги, тонкая полоска ткани, уходящая между ягодиц. Кожа матовая, бледная, с россыпью веснушек на плечах и груди. Соски, тёмные, уже затвердевшие, просвечивали сквозь кружево.

Она не дала мне долго любоваться — потянула за край моей рубашки, стаскивая её через голову. Её пальцы забегали по моей груди, по животу, добрались до ремня на джинсах. Щёлкнула пряжка, ширинка разошлась, и её ладонь скользнула внутрь, нащупывая меня сквозь ткань трусов.

Я застонал сквозь зубы. Рванул застёжку на её лифчике — пальцы, чёрт, не слушались. Она усмехнулась, отвела мои руки и сама расстегнула его одним движением. Лифчик упал, открывая грудь.

Она была прекрасна. Небольшая, но упругая, с крупными тёмными сосками, которые так и просились в рот. Я наклонился, взял один в губы, и она выгнулась, запустив пальцы в мои волосы, прижимая меня к себе крепче.

— Кровать... — выдохнула она.

Мы сделали три шага. Три шага, за которые я стащил с неё трусики, а она стянула с меня джинсы вместе с трусами. Койка встретила нас упруго, мы рухнули на неё, переплетясь телами.

Она оказалась снизу, раскинув ноги, а я нависал сверху, рассматривая её всю — от лица до пальцев ног. Распущенные рыжие волосы разметались по подушке, глаза блестят, губы припухли от поцелуев. Грудь вздымается часто-часто, живот вздрагивает в предвкушении. Между ног — рыжеватый треугольник, влажный, блестящий, уже готовый принять меня.

— Ну чего ты ждёшь? — прошептала она, облизывая губы: — Иди ко мне.

Я вошёл в неё одним движением. Глубоко, сразу до упора.

Она вскрикнула, выгнулась, впиваясь ногтями мне в спину. Внутри у неё было горячо, влажно, тесно — так тесно, что я на мгновение замер, боялся кончить сразу. Но она не дала мне передышки — дёрнула бёдрами навстречу, заставляя двигаться.

И я начал двигаться. Быстро, жадно, почти зло. Каждый толчок — в самое нутро, каждый раз — до упора. Её груди двигались в такт, соски тёрлись о мою грудь, она стонала, кусая губы, запрокинув голову, и эти стоны только подстёгивали меня.

— Да... да... ещё... — шептала она, обвивая мою спину ногами, прижимая ещё теснее, ещё глубже.

Я чувствовал, как внутри неё нарастает дрожь, как она сжимается вокруг меня, как дыхание сбивается, переходя в хрип. Она кончила первой — резко, с криком, выгнувшись так, что я испугался, не сломается ли позвоночник. Её ноги свело судорогой, внутренние мышцы сжали меня с невероятной силой.

И этого хватило. Меня накрыло следом.

Я стал кончать, в последний момент, успев выдернуть — сперма хлынула наружу, горячими толчками, заливая её живот, грудь, даже подбородок. Брызги летели во все стороны, оседая на коже липкими белыми каплями.

Я рухнул рядом, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Маринка лежала, раскинув руки, вся в моей сперме — живот, грудь, ложбинка между грудями, даже на губах блестело. Она провела пальцем по животу, собрала каплю, поднесла к губам и медленно облизала, глядя на меня из-под полуопущенных ресниц.

— Неплохо для начала, — хрипло сказала она: — Но я надеюсь, это только разминка?

Я смотрел на неё — на рыжие волосы, разметавшиеся по подушке, на веснушчатые плечи, на грудь, покрытую моей спермой, на её улыбку — и понимал, что рейс обещает быть очень, очень увлекательным.

Мы лежали рядом, тяжело дыша, когда Маринка вдруг рассмеялась тихо и довольно.

— Ну ты даёшь, капитан, — сказала она, проводя пальцем по своей груди, собирая липкие капли: — С первого захода — и сразу такой салют.

Я только усмехнулся, всё ещё не в силах говорить. Она приподнялась на локте, оглядела себя — живот, грудь, капля на подбородке — и вдруг вскочила.

— Пошли в душ, смывать это безобразие. А то засохнет — потом не отдерёшь.

Я послушно поднялся и пошёл за ней в душевую кабинку. Тесновато для двоих, но нам хватило. Вода тёплая, пар застилает стёкла, а Маринка трётся об меня мокрым телом, намыливая грудь и глядя с хитрой улыбкой.

— Хорошо-то как, — мурлыкнула она, подставляя спину под струи: — Аж жить захотелось.

Я смотрел, как вода стекает по её веснушчатой спине, по круглым ягодицам, и чувствовал, что снова готов. Но она уже выключала воду, выскальзывала наружу, заворачиваясь в моё полотенце.

В спальне она уселась на койку, поджав ноги, и вдруг спросила:

— Слушай, капитан, а выпить у тебя есть чего-нибудь? А то что-то в горле пересохло после таких упражнений.

Я замялся на секунду, потом вспомнил:

— Есть только горилка с перцем. Я для друзей в Питере вёз, аж двадцать бутылок. Думал, подарок будет.

— Ого! — Маринка округлила глаза: — Двадцать? Давай, тащи, капитан. Горилка с перцем — это то, что доктор прописал.

Я открыл рундук, достал бутылку. Нашёл две рюмки, яблоко в холодильнике. Разлил.

— Ну, — Маринка подняла рюмку, глядя мне прямо в глаза: — За знакомство. И за продолжение.

Мы чокнулись, выпили. Обожгло горло, разлилось теплом в груди. Закусили яблоком — хрустким, кисловатым, оттеняющим горечь перца.

— Ещё по одной? — спросила она, и глаза её блестели уже не только от душа.

— А давай, — я разлил снова.

Вторая пошла легче. Тепло разлилось по телу, расслабило мышцы, сняло последние тормоза. Я смотрел на неё — сидит на моей койке, полотенце распустилось, открывая грудь, рыжие волосы мокрыми прядями лежат на плечах, глаза блестят, губы припухли — и понимал, что хочу её снова. И судя по тому, как она на меня смотрела, она хотела того же.

Но инициативу и на этот раз проявила она сама.

Поставила рюмку, отбросила полотенце в сторону, встала передо мной на колени. Прямо на полу, на мягком коврике у койки. Подняла на меня глаза — зелёные, с расширенными зрачками, — и улыбнулась.

— А теперь, капитан, моя очередь командовать.

И наклонилась. Её губы сомкнулись вокруг головки члена — горячие, влажные, умелые. Я застонал, запрокинув голову, вцепившись пальцами в край койки. Она делала это медленно, со вкусом, дразня языком, то углубляясь, то отступая, доводя до исступления. Я смотрел вниз — рыжая голова ритмично двигалась, её грудь покачивалась в такт, и это зрелище добивало меня окончательно. Она брала глубоко, почти до конца, потом медленно выпускала, обводя языком головку, снова заглатывала. Из уголка рта потекла слюна, и это почему-то завело ещё сильнее.

— Хватит, — выдохнул я, отстраняя её.

Она усмехнулась, поднялась и, не говоря ни слова, повернулась ко мне спиной, оперлась руками о койку, прогнувшись в пояснице. Идеальная поза — рыжие волосы рассыпались по спине, ягодицы округлые, тугие, между ними — уже влажно, уже ждёт.

Я вошёл в неё сзади, сразу глубоко. Она охнула, прогнулась ещё сильнее, подставляясь. Я двигался медленно сначала, смакуя каждое движение, каждое её «ах», каждую дрожь. Одна рука сжимала её бедро, другая зарылась в рыжие волосы, оттягивая голову назад. Она выгибалась, мычала сквозь зубы, подавалась навстречу.

И вдруг — на секунду, на миг — я увидел не её. Рыжие волосы стали тёмными, веснушчатая спина — гладкой, смуглой. Оля. Она стояла так же, прогнувшись, в наших апартаментах, когда я подошёл сзади, обнял, поцеловал в шею...

Я зажмурился, мотнул головой. Маринка. Это Маринка. Рыжая. Другая. Не Оля.

Но тело уже откликнулось на воспоминание. Член вошёл глубже, жёстче. Маринка застонала громче, подаваясь навстречу.

— Да... вот так... сильнее... — выдохнула она.

Я ускорил темп. Шлепки тел наполнили каюту влажным ритмичным звуком. Её груди мотались в такт, я видел это краем глаза и хотел их попробовать. Вышел из неё, перевернул на спину, навис сверху.

Она раскинулась передо мной — вся, целиком. Рыжие волосы разметались по подушке, глаза блестят, губы припухли, грудь вздымается часто-часто. Веснушки на плечах, на груди, даже на животе. Соски тёмные, торчат, просятся в рот.

Я наклонился, взял один в губы, потом другой. Она выгнулась, запустив пальцы в мои волосы, прижимая меня к себе. Я целовал её грудь, живот, спускаясь ниже, к рыжеватому треугольнику между ног. Раздвинул бёдра, провёл языком по влажным складкам. Она дёрнулась, вскрикнула.

— Не надо... я сейчас... — простонала она.

Я довёл её языком до первого оргазма. Она кончила быстро, выгнувшись, с криком, вцепившись в простыню. Её ноги дрожали, внутренние мышцы пульсировали у моего лица.

Я поднялся, вошёл в неё снова. Сверху, глядя в глаза. Она обвила мою спину ногами, прижимая теснее, глубже. Я двигался размеренно, глубоко, чувствуя, как внутри неё всё ещё пульсируют остатки оргазма. Но перед глазами снова всплыло другое лицо. Оля. Как она смотрела на меня снизу вверх, когда мой член входил в неё. Как её руки гладили мою грудь. Как она шептала: «Мой... ты мой...»

— Перевернись, — сказал я хрипло, отгоняя видение.

Она послушно перевернулась на живот, приподняла таз, подложив подушку под живот. Я вошёл сзади, но теперь под другим углом — глубже, теснее. Она уткнулась лицом в подушку, мычала, вцепившись в край койки. Я держал её за бёдра, вколачиваясь снова и снова. Потом одна рука скользнула вперёд, между её ног, нашла клитор. Она закричала в подушку, забилась, кончая второй раз.

Я вышел из неё, снова перевернул её на спину, закинул её ноги себе на плечи. Глубокая поза — я нависал над ней, входя почти вертикально. Она смотрела снизу вверх, глаза мутные, губы прикушены, грудь прыгает. Я ускорился до предела, чувствуя, как нарастает внутри.

И снова — Оля. Её лицо. Её глаза, закатывающиеся от наслаждения. Её губы, шепчущие моё имя. Я трахал Маринку, но кончить хотел в Олю. В ту, что осталась там, в Киеве.

Ритм стал неудержимым, я чувствовал приближение разрядки. И вдруг Маринка дёрнулась, отстранила меня:

— Стой! Хочу в рот, хочу глотать.

Я вышел из неё, встал на колени перед её лицом. Она приподнялась на локтях, открыла рот, высунула язык. Глаза блестят, смотрят снизу вверх с жадным ожиданием.

Я взял член в руку, поднёс к её губам. Она взяла сама — глубоко, сразу до упора, сжала губами. Её голова задвигалась ритмично, руки легли мне на бёдра, притягивая ближе, заставляя входить глубже в её горячий рот.

Я закрыл глаза. И увидел Олю. Она стояла передо мной на коленях, как это было тогда. Смотрела снизу вверх своими карими глазами, брала глубоко, умело, доводя до исступления. Я всегда кончал ей в рот — она любила глотать, говорила, что это её заводит...

Я открыл глаза. Рыжая голова, веснушчатое лицо, жадный рот, приоткрытый в ожидании. Но я представил, что это Оля. Что это она ждёт.

И кончил. Первая струя ударила прямо в горло. Маринка заглатывала, не отрываясь, сжимая губами член. Вторая — ещё глубже, она мычала, глотая. Третья заполнила рот, потекла по губам. Я продолжал кончать, толчок за толчком, а она глотала, глотала, не пропуская ни капли.

Потом я вышел из её рта, и последние капли брызнули ей на лицо — на щёки, на губы, на подбородок. Она подставилась, закрыв глаза, принимая всё.

Когда я кончил, она открыла рот, показывая язык — там ещё белела густая масса. Проглотила медленно, с наслаждением. Потом облизала губы, собрала пальцем капли со щеки, отправила в рот, обвела пальцем вокруг губ, собирая остатки, и снова облизала.

Я рухнул рядом, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле.

Она придвинулась, положила голову мне на грудь, провела пальцем по моему животу.

— Ты когда кончал, — пробормотала она, — имя чужое шептал. Оля, кажется?

Я замер.

— Прости, — сказал я после паузы. — Не хотел.

— Да ладно, — она пожала плечами, не поднимая головы. — Бывает. Я не в претензии.

Она помолчала, потом добавила тихо:

— Красивое имя - Оля. Любимая, наверное?

Я не ответил. Только прижал её крепче и закрыл глаза.

Мы отлепились друг от друга только через полчаса. Маринка потянулась, довольно жмурясь, и вдруг вскочила:

— Ой! Мне же пора! Девчонки, наверное, уже с ума сходят, куда я делась.

Она скользнула в душевую, я слышал шум воды, её тихое напевание. Потом вышла — мокрая, раскрасневшаяся, замотанная в полотенце. Волосы тёмными от воды прядями лежали на плечах, веснушки на чистой коже казались ярче..

Я лежал на койке, наблюдая, как она одевается. Медленно, не спеша, будто зная, что я смотрю. Надела трусики — чёрные кружевные, те самые. Лифчик. Платье — зелёное, короткое, обтягивающее. Провела руками по волосам, взбивая их.

Красивая. Дикая. Чужая. Подошла к столу, взяла початую бутылку горилки, повертела в руках.

— Я это заберу, — сказала просто: — Девчонок порадую. А то сидят там, скучают. А мы тут с тобой... ну, ты понял.

Я кивнул.

Она усмехнулась, подошла ко мне, наклонилась, поцеловала долгим, влажным поцелуем.

— Спасибо, капитан. Было круто.

— Тебе спасибо, — ответил я, обнимая её за талию: — Марина..., а завтра увидимся?

Она загадочно улыбнулась, провела пальцем по моей груди.

— Завтра? А завтра тебя ждёт сюрприз. Так что жди, капитан. Не скучай.

— Какой сюрприз? — насторожился я.

— А вот узнаешь, — она подмигнула, выскользнула из моих объятий и направилась к двери.

Дверь тихо щёлкнула, и она исчезла.

Я остался один. В каюте пахло ею — духами, сексом, спермой. Простыня была сбита, на подушке осталось несколько рыжих волос. Я полежал ещё немного, глядя в потолок, потом встал, прошёл в душ.

Я вернулся в спальню, лёг на свежую простыню. За иллюминатором уже сгущались сумерки. Где-то внизу, в жилой палубе, Маринка делила с девчонками горилку и, наверное, рассказывала, какой я... хотя вряд ли рассказывала. Скорее, они сами всё поймут по её довольной мордашке и блестящим глазам.

Я лежал, прислушиваясь к ночным звукам корабля. Гул буксира. Плеск воды за бортом.

И вдруг сквозь тонкие перегородки донёслось знакомое — ритмичное поскрипывание койки, приглушённые стоны, тяжёлое дыхание. Из каюты старпома. Олег Владимирович и Оксана. Снова.

Я прислушался машинально — и понял, что меня это не волнует. Совсем. То, что вчера заставило замереть у окна, сжимая поручень, сегодня просто... было. Чужая жизнь, чужие страсти. У меня теперь своя была. Своя, пусть и с привкусом чужого имени на губах.

Скрип усилился, потом донёсся приглушённый женский вскрик — и стихло.

Я перевернулся на бок и закрыл глаза.

А в голове крутилось Маринкино: «Завтра тебя ждёт сюрприз».

Что они ещё придумали, эти пять бесенят в комбинезонах, измазанных краской?

Продолжение следует

Александр Пронин

2026