У выходного люка я заново проверил свой скафандр, потом обратился к Дахту, который должен был страховать меня в открытом космосе, чтобы тот тоже меня осмотрел.

– Полный порядок, – объявил робот, когда я сделал перед ним полный оборот. – Вылезайте, вам ничего не грозит.

Я не стал говорить ему, что в открытом космосе мне грозит очень много всего – я догадывался, что робот и так об этом осведомлен. Вместо этого я похлопал его по клешне и выскользнул в космос, разматывая за собой спасательный трос.

Дахарта неторопливо рассекала голубую туманность. Соблюдая все правила безопасности, я сразу оттолкнулся от люка, оторвался от тела корабля и повис в пустоте. Трос ожил, изогнулся, чтобы удержать меня параллельно с кораблем. Мне всегда нравилось чувствовать напряженные звенья троса, его быстро вращающиеся шестерни, позволяющие космонавту передвигаться вокруг корабля свободно, словно под водой.

Длины троса не хватало для того, чтобы я увидел корабль целиком – я завис в десятке метров от борта Дахарты, прямо напротив ее среднего обода, за которым начиналось основание двигателя. Сами двигатели сейчас были свернуты в косу и тянулась за телом, медленно сокращаясь и снова раскрываясь, будто отталкиваясь от пустоты. Я повернулся к носу Дахарты, поднялся выше, и мне стала видна наша цель – за краем голубой туманности горела звезда, у которой мы собирались провести расчеты новой траектории полета. Делать это раньше не имело смысла, потому что нужно было учесть маршруты блуждающих тел, пространство притяжения которых невозможно было оценить с такого расстояния.

До звезды нам оставалось идти больше двух недель – но она уже горела так ярко, что, если бы не шлем, я бы не смог смотреть в эту сторону дольше пары секунд. Я был, в этом смысле, благодарен защитным функциям шлема – нет ничего прекраснее, чем корабль, выходящий на звезду, а Дахарта была самым красивым кораблем, с которым мне приходилось летать. Ее нос искрился, лопасти и клапаны блестели, отражали лучи. Я поднялся выше и увидел золотистые пластины батарей, оплетенных толстыми, выше человеческого роста проводами, которые наверняка вели прямо в ее сердце.

Трос дрогнул – я посмотрел вниз, и увидел, что Дахт высунулся из люка и осторожно придерживает трос клешней. Мне понравилось, что он точно выполняет инструкцию. Страхующий всегда должен выходить в космос с задержкой на случай, если с космонавтом случится что-то, что нельзя предотвратить. В таком случае страхующий должен не спасать космонавта, а драить люк.

Я помахал роботу, тот моргнул – все его три клешни были заняты, и помахать он не мог просто физически.

– Как вид, капитан? – спросила у меня в шлеме Дахарта.

– Всегда поражает меня до глубины души, – сказал я.

– Вы шутите? – спросила Дахарта.

– Нет, – сказал я. – Я люблю большой космос.

Она промолчала, наверное, соглашаясь. Дахарта, я уже это замечал, иногда делала необычную вещь. Замолкая, она не закрывала канал связи, и до меня доносились тихие шумы с ее конца. Получалось как будто она дышит в трубку – я никогда раньше не слышал, чтобы корабль так делал, и мне приходилось признать, что это очень облегчает общение. В такие моменты я как бы чувствовал ее присутствие, даже когда мы не разговаривали. Возможно, если бы она делала так всегда, это начало бы раздражать – хотя я и так всегда помнил, что в полном одиночестве нахожусь только в собственной каюте. Но Дахарта точно подбирала моменты для того, чтобы не до конца скрыть свой голос. Вот и когда я, повиснув в пустоте, смотрел на далекую звезду, до меня донеслась ее тихая музыка и мягкий, уже, в общем-то, домашний шелест двигателей.

Вокруг звезды распускались полупрозрачные щупальцы Старшей туманности, первой важной точки нашего полета. Я попытался найти космическую станцию, у которой мы собирались остановиться, чтобы сверить данные с местными компьютерами, но это, конечно, было невозможно – станция давала света, может быть, на день пути, а сейчас до нее оставалось не меньше месяца.

Наконец, еще раз проскользив взглядом по звездам, я повернулся к Дахарте. Все-таки целью моего выхода в космос было ее тело. Я попытался найти поршни, которые видел внутри, но это было непросто – весь верхний борт Дахарты был покрыт сложными сплетениями проводов, стягивавших неожиданно неровные осколки мрамора, будто вросшие в ее тело, а на самом деле, конечно, притянутые и встроенные ею в систему охлаждения. Я перелетел ближе и заметил что-то необычное. В одном месте провода расступались, образовывая глубокую щель шириной в пару метров. В щели что-то поблескивало и подрагивало, но свет звезды сюда не попадал и рассмотреть ее было сложно.

– Дахарта, – сказал я. – Дайте, пожалуйста, света на верхний отсек, у основания двигателей.

– Сюда? – спросила она, и по распахнутой части ее тела протекла река фиолетовых огней. Я увидел, что щель, которая теперь тянулась прямо подо мной, еще глубже, чем мне показалось вначале, наверняка она рассекала корабль почти до середины. Внизу, под огнями, щель была затянута сотней проводов, которые были совсем не похожи на все остальные провода Дахарты. Тонкие, вряд ли шире моего запястья, они не провисали и не сплетались, а тянулись ровными рядами. Они исчезали в стенах с обеих сторон щели, но не в обычных проводных портах, а в широких округлых отверстиях, похожих на приоткрытые рты.

– Что это? – спросил я.

– Как вы думаете? – спросила Дахарта. Я стал медленно опускаться к проводам.

Они были натянуты так, что я мог бы спокойно протиснуться между ними, и приблизившись, я увидел, что под проводами что-то движется. По дну щели скользили большие, ритмичные механизмы, похожие на гигантские молотки.

Музыка в моем шлеме стала громче – видимо Дахарте хотелось, чтобы я слушал ее внимательнее. Я опустился к проводам, осторожно провел над одним из них рукой. Рука передала вибрации и тепло. Было непонятно, зачем провода отдают это в пустоту.

– Можете прикоснуться, – сказала Дахарта.

Я осторожно положил руку на провод, провел по нему пальцами.

– Сильнее, – сказала Дахарта. Я дернул провод, и тут же услышал нежную ноту, вклинившуюся в плавную мелодию Дахарты. Я дернул соседний провод, и услышал уже другую ноту. Я парил над огромным струнным полотном, под которым двигались поршни, бьющие то по одной, то по другой струне.

– Зачем они выведены наружу? – спросил я.

– Чтобы кто-то кроме меня мог на них сыграть, – сказала Дахарта. – Попробуйте.

Я полетел над струнами, ведя по ним рукой и слушая, как переливаются в мелодии ноты. Вверх, потом вниз. Я попробовал дергать струны не подряд, пытаясь создать что-то новое. В шлеме ноты зазвучали в разнобой. На мгновение музыка Дахарты смолкла, и звучали только мои руки по ее струнам, а потом она поймала мой ритм, и стала подыгрывать, так что ее музыка слилась с моей. Я добрался до самых двигателей, полетел обратно, стараясь в такт дергать струны, иногда возвращаясь назад, иногда делая рывок вперед. Я очень надеялся, что Дахарта записывает то, что у нас получается – я никогда не слышал такой красивой музыки.

– Капитан, – сказала наконец Дахарта. – Возвращайтесь на борт. Я бы не хотела, чтобы вы застряли по ту сторону спасательного троса.