В каюте я поскорее стянул с себя скафандр и белье, остался в одних узких трусах, которые сильно выпирали спереди. Без шлема другим космонавтам приходилось пользоваться наручными пультами для управления собственной каютой, но у меня была возможность посылать сигналы прямо из руки. Я притушил свет, забрался на кровать и попытался расслабиться, вглядываясь в стену. За последнюю неделю я в доскональности изучил розовый узор на мраморе – и теперь пытался собрать из него какие-то внятные образы. Я сидел, скрестив ноги, положив руки себе на колени, с неприязнью осознавая, что больше всего мне хочется не рассматривать стену, а положить руку на трусы, сделать что-то совсем не медитативное. Еще целую минуту я пялился в стену, смотрел так, что в глазах появились цветные круги, а комната закружилась вокруг. Возбуждение не проходило – наоборот, мне только сильнее хотелось прикоснуться к себе. В голове почему-то звучал голос Дахарты – видимо я и вправду устал без постоянных разговоров. А ведь во время Раскола я долгие месяцы не слышал никого, кроме себя. Кажется вся выдержка, выработанная за время Раскола, ушла у меня на восстановления после того, как я потерял руку, и теперь я совсем изнежился.

Я ударил себя по бедру, потряс головой, пытаясь прийти в себя. Открыл в стене дверь душа, поднялся с кровати, пересек комнату. Быстро, стараясь не касаться себя, я сорвал трусы, забрался в душ и включил ледяную воду. Сразу же выскочил – пытаясь победить возбуждение я совершенно забылся. Руку перед душем полагалось на всякий случай смазывать влагоотталкивающим раствором. Я запустил этот быстрый и немного щекотный процесс, стараясь смотреть куда угодно, кроме зеркала, занимавшего заднюю стенку душа. В зеркале наверняка было отлично видно, что пока что все мои усилия были безуспешны.

Ледяная вода меня успокоила – по крайней мере включая сушку я уже не чувствовал возбуждения. Только тепло внизу живота и легкое головокружение. Но и это постепенно выветрилось. Видимо душ был правильной идеей – по крайней мере он не вымотал меня так, как выматывала медитация. Я открыл в стене монитор, стал вбивать в инструкцию дополнение:

В случае, если медитация не приводит к надлежащему результату, необходимо провести водные процедуры водой температуры не более минус двух градусов.

Свой комментарий я внес в свою инструкцию, а потом отправил в адмиралтейство на рассмотрение для внесения во все корабельные инструкции. За свою жизнь я внес десятки таких комментариев, дополнений и даже пару собственных целых статей. Мне кажется, что инструкции, сколько бы на них ни жаловались космонавты и корабли, один из самых полезных способов систематизации накопленных флотом знаний. Я, наконец, почувствовал себя спокойно – впервые с тех пор, как синхронизировался с Дахартой неделю назад.

***

– Седьмая, – сказала Дахарта, когда я спросил ее о том, какая у нее эволюция системы. В принципе я мог бы и сам подсмотреть это в данных через панель, но у нас постепенно сложился ритм работы, при которым я сам никогда не лазил по ее системе.

– Да? – спросил я удивленно. Я никогда не летал с кораблем старше пятой эволюции.

– Да, – сказала Дахарта. – Я дважды эволюционировала пока висела у раскола.

– Я думал, что у вас были повреждены двигатели, – сказал я. – Это не мешало эволюциям?

Корабли – это один вид существ, хотя внешне в это бывает трудно поверить. Каждый из них когда-то начинал из одной и той же первой эволюции. Небольшие, в человеческий рост, обыкновенно окрашенные в белый цвет шары, в которых, при помощи программы матери запускается процесс новой жизни. Программа матери очень сложная, по определению настолько сложная, что ни один человек или даже суперкомпьютер не может разобрать ее целиком.

Программа матери была создана через генераторы случайного кода – ее устройство не уступает по сложности человеческому мозгу, а в способности к эволюции даже превосходит его. Органические тела не могу меняться и мутировать с достаточной скоростью, чтобы подстраиваться под новые обороты нейронной сети – кораблю же достаточно пристроить или собрать новый блок, чтобы создать пространство для постоянно возникающих нейронных связей. Когда такие мутации приводят к качественному изменению состояния корабля, они начинают называться «эволюцией». Это тонкая научная классификация, в устройство которой я не буду пускаться здесь. Достаточно сказать, что семь эволюций Дахарты означали, что я разговаривал с самым развитым кораблем (и возможно в принципе существом), с которым когда-либо взаимодействовал в жизни.

– Не совсем, – сказала Дахарта. – Но да, я была ограничена в возможности генерации новых путей, поэтому пользовалась космической пылью, в первую очередь...

– Мраморной крошкой, – сказал я. – Мраморной крошкой шафрановых метеоритов. Правильно?

Я много об этом думал и уже догадался, что необычный интерьер корабля наверняка как-то был связан с тем, что Дахарте долгое время пришлось поддерживать свое тело в полуразрушенном состоянии. А наличие мрамора и запаха шафрана в сочетании с ее предположениями о том, что ее двигатели были перебиты блуждающими метеоритами, навело меня на мысль, что ресурсы для поддержания тела она брала из пыли, оставшейся после разрушения двигателей. Розовые блуждающие метеориты, пыль с которых и вправду часто пахла шафраном, были достаточно распространенным явлением на краю Раскола.

– Совершенно верно, – сказала Дахарты. – Вы умнее, чем вам хочется казаться, капитан.

– И как там, на седьмом небе? – я решил блеснуть знаниями корабельной культуры. Так младшие корабли спрашивали старших о верхних этапах эволюции.

Дахарта рассмеялась, и в которой раз я подумал о том, какой это приятный и нежный звук.

– Очень неплохо, – сказала она. – Хотя седьмая эволюция была довольно тяжелой. Мне не хватало ресурсов для того, чтобы поддерживать в активном состоянии всю свою систему одновременно, поэтому приходилось, как бы сказать, переносить сознание из одного места в другое. Здесь что-то сделаешь, что-то сделаешь там. Понимаете?

– В общих чертах, – сказал я. Когда я потерял руку, у меня случилось странное и необычное переживание, похожее на то, что сейчас описала Дахарта, но я не был уверен, что хочу делиться с ней столь личной информацией на этом этапе общения.

– Потом, уже на восстановлении, я перебила себе сердце, расширила его на два клапана, так что теперь вижу свою систему целиком, – сказала Дахарта. – И мне кажется, что я начинаю понимать, что такое одежда для людей.

– В каком смысле? – спросил я.

– У меня есть части тела, которые я контролирую, но... – Дахарта задумалась. – Не ощущаю до конца своими. Будто это что-то, что я удерживаю у тела.

Это мне было проще понять. Я до сих пор не мог определиться до конца, принадлежит ли мне моя левая рука, или же я пользуюсь ей как инструментом вроде вилки или отвертки.

– Понимаю вас, – сказал я. – Наверное это чувство, которое возникает у многих кораблей на поздних этапах эволюции?

– Таких кораблей не так много, – сказала Дахарта, и мне показалось, что я слышу в ее голосе гордость: – Но да. Есть даже специальный термин, если вам захочется почитать об этом в инструкциях.

В ее голосе сквозила легкая ирония. Дахарта уже подметила с каким уважением я отношусь к инструкциям.

– Обязательно почитаю, – сказал я. – Подскажите термин?

– С удовольствием, – сказала Дахарта. – В статьях о телесности кораблей есть специальный раздел – эволюционная дисфория. Почитайте – это увлекательные страницы. Увлекательные, если вам нравится смотреть на обнаженные схемы кораблей вроде меня.