Люське Мишка нравился. Давно нравился — ещё с той зимы, когда он на спор перепрыгнул через плетень и свалился в сугроб, а потом вылез, красный, хохоча, с снегом в волосах. Красивый был — вихрастый, скуластый, с серыми глазами. Сильный. Дрался лучше всех в классе. И подчинялся ей теперь — полностью, безоговорочно. Это было ново и пьяняще.

Особенно Люське нравилось его пороть. По голой заднице — чтобы видеть, как краснеет кожа, как вздрагивают мышцы, как Мишка скрипит зубами, но терпит. Не скулит, не просит пощады, не пытается вскочить. Терпит. Это вызывало уважение. Люська даже не ожидала такого от деревенского балбеса.

Но всё же... всё же ей хотелось большего. Хотелось довести его до слёз. Чтобы Мишка всхлипнул, чтобы умолял: «Люся, прости. Люся, пощади. Я больше не буду». Хотелось услышать, как он сдаётся. За ошибки, за поведение — неважно. Просто сдаётся ей.

Но Мишка не сдавался и вёл себя безупречно. Ошибок делал всё меньше и меньше — за месяц занятий выправился так, что Марья Васильевна только диву давалась. И вёл себя тише воды, ниже травы. Люська искала повод — и не находила.

А Мишке Люська нравилась. Очень. Крепкая деревенская девчонка — про таких говорят «кровь с молоком». Сильная, ладная. Руки хоть и грубоватые от работы, но красивые. И ступни — ладные, аккуратные, с ровными пальцами. Босые летом, в пыли и траве. Мишке нестерпимо хотелось их поцеловать. Просто так. Благоговейно.

А ещё Люська была сильная. Порола Мишку почти так же сильно, как мамка. Розга в её руке свистела и впивалась — ого-го. Мишка после каждой порки ходил с багровыми полосами. И это ему тоже нравилось. Странно, но нравилось. Может, потому что чувствовал: она не просто бьёт — она старается. Для него.

В тот день они занимались дольше обычного. Диктант, разбор ошибок, правила. Мишка написал почти чисто — одна ошибка, да и то негрубая.

— Ну вот, — Люська отложила тетрадь. — Хорошо. Даже не знаю, за что тебя сегодня сечь.

Она сидела на лавке, подобрав ноги. Босая. Мишка стоял перед ней, опустив голову.

— Ты хороший, — сказала Люська. — Стараешься. Я вижу.

— И ты хорошая, — тихо ответил Мишка. — Спасибо тебе за науку. Ты хорошо порешь.

Люська фыркнула, но было видно — польщена.

— Да ты молодец. Тебя и пороть-то уже не за что.

Мишка помолчал. Потом поднял глаза:

— Ну... Тогда пори просто так. Когда захочешь.

Люська вскинула брови:

— Правда?!

— Правда.

— Хорошо, — она улыбнулась, медленно, довольно. — Буду сечь для порядка. Чтоб помнил.

— Я тебя, Люська, и так не забуду...

— Не Люська, а Люся, — оборвала она.

— Хорошо, Люся, — покорно повторил Мишка.

Люська помолчала, глядя на него сверху вниз. Потом сказала:

— Тогда поцелуй мне руку.

Мишка шагнул вперёд, взял её руку — тёплую, шершавую, пахнущую землёй и мылом — и прижался губами к тыльной стороне. Долго, почтительно.

— Я могу и ногу, — сказал он, не поднимая головы.

Люська замерла. Потом медленно вытянула ногу — босую, с пыльной подошвой, с аккуратными пальцами. Протянула её Мишке.

— Ну... вот и целуй, — сказала она, и голос её чуть дрогнул.

Мишка опустился на колени. Взял её ступню в обе руки — бережно, как хрупкое. И прижался губами к пыльной подошве. Потом к пальцам — один за другим. Потом к пятке тёплой и шершавой.

Люська смотрела на него сверху. Молчала. Грудь её поднималась чаще.

— Хватит, — наконец сказала она, но как-то без твёрдости.

Мишка поднял голову. Глаза у него блестели.

— Спасибо, Люся, — прошептал он.

— За что?

— За всё. За науку. За розги. За то, что ты... такая.

— Ладно, — сказала она. — Хватит. Завтра опять приходи. Диктант будем писать. И... — она помолчала. — И розги не забудь. Свежие нарежь.

— Нарежу, Люся, — кивнул Мишка. — Обязательно.

Он встал с колен, поклонился — низко, до пояса — и пошёл к двери.

Уже на пороге Люська окликнула:

— Мишка!

Он обернулся.

— Ты... — она замялась. — Тебе нравится, что я тебя секу?

Мишка улыбнулся — открыто, по-мальчишески:

— Нравится, Люся. Честное слово. Ты хорошо сечёшь.

Люська фыркнула, но улыбка вышла тёплой:

— Экий ты, Матюхин! Иди уже.

— До завтра, Люся.

— До завтра, холоп.

И когда дверь за ним закрылась, Люська села на лавку, обхватила колени руками и улыбнулась — широко, счастливо. А потом посмотрела на свою ногу, которую он целовал, и покраснела до корней волос.

А Мишка шёл домой по пыльной деревенской улице и думал: «Хорошо-то как. Люся — она... она моя хозяйка теперь. И я её холоп. Так и надо».

Дома Нюрка глянула на него и усмехнулась:

— Чего сияешь, как самовар?

— Люся меня сегодня не порола, говорит не за что, — сказал Мишка.

— А ты чего?

— А я попросил, пусть всё равно потом сечёт. Просто так. Для порядка.

Нюрка покачала головой:

— Ну, дурак! — но в голосе её была нежность. — Иди ужинать, холоп.

— Иду, мамка.

И Мишка сел за стол — счастливый, будто всё ещё чувствуя на губах пыль с Люськиной ступни.

Вечером Мишка, как всегда, принёс таз с тёплой водой. Нюрка сидела на лавке, усталая, с распущенными волосами, и смотрела, как сын опускается перед ней на колени.

— Мамка ноги мыть, — сказал он, ставя таз.

— Ну давай, — Нюрка опустила натруженные ноги в воду. — Ох, хорошо... Сегодня в колхозе с утра до вечера, свеклу дёргали. Спина отваливается.

Мишка молча взял её ступню в руки и начал мыть — тщательно, не спеша, разминая каждый палец.

Нюрка прикрыла глаза, потом сказала:

— А вот вырастешь, женишься. Будешь Люське ноги мыть. Будешь?

Мишка не поднял головы, но руки его на миг замерли.

— Буду...

Нюрка засмеялась — тихо, довольно.

— Значит, влюбился в Люську-то?

— Не знаю... — пробормотал Мишка, и уши у него порозовели.

— Конечно, как не влюбиться, — Нюрка покачала головой. — В ту, которая тебя уму-разуму учит. Которая тебя секла. Такая запомнится. — Она помолчала, потом добавила: — Знаешь, Мишка, что я тебе скажу. Муж должен жене подчиняться. Во всём. Угождать ей. Преклоняться перед ней. Как передо мной сейчас — так и перед ней будет. Понял?

— Понял, мамка, — тихо сказал Мишка, вытирая её ступню тряпицей.

— Вот то-то. Жена — она тебе и мать, и хозяйка, и судья. Она тебя и на путь наставит, и выпорет, если надо. А ты — слушайся. Угождай. Чтоб ей с тобой хорошо было. Чтоб она тобой довольна была. Понял?

— Понял, — Мишка взял вторую ступню, начал мыть.

— Вот Люська — она строгая, — продолжала Нюрка задумчиво. — Это хорошо. Строгая жена — мужу наука. Она тебя не избалует. Будет тебя в строгости держать. Как я держу. И это правильно. Мужик без строгости — баловень. А баловень — ни к чему не годен.

Мишка молчал, но внутри всё согласно отзывалось. Он уже представлял: Люська в белом платье, с фатой — и с розгой в руке. Стоит над ним, а он на коленях, склонив голову, целует её ноги. И она говорит: «Вот, Мишка. Теперь я твоя жена. И твоя госпожа. Слушайся меня. Угождай мне. Преклоняйся передо мной».

— И ноги ей будешь мыть, — сказала Нюрка, будто прочитав его мысли. — Каждый вечер. Как мне. Понял?

— Понял, мамка.

— И не просто мыть. А с благоговением. Потому что она — твоя хозяйка. Её ноги — твоя святыня. Целовать их будешь. Преклоняться перед ней. Понял?

— Понял, мамка, — Мишка наклонился и поцеловал Нюркину ступню — просто так, от избытка чувств.

Нюрка усмехнулась:

— Вот. И Люське так же. И не только ноги. Всё, что она скажет — исполняй. Куда скажет — иди. Что скажет — делай. Она твоя госпожа. А ты её холоп. Так и живи.

— Так и буду, — прошептал Мишка.

Он вытер матери ноги, поцеловал каждый палец — как всегда. Потом вынес таз, вылил воду. Вернулся, постелил матери постель.

— Спокойной ночи, мамка.

— Спокойной ночи, холоп, — Нюрка уже засыпала. — И запомни: Люська — твоя госпожа. Её слушайся. Перед ней преклоняйся.

— Запомню, мамка.

Мишка забрался на печку, укрылся тулупом. И лежал, глядя в тёмный потолок. В голове всё крутилось: «Госпожа. Люська — моя госпожа. Её ноги целовать. Ей служить. Ей угождать».

И на душе было тепло.