Мишка мамку любил. И хотя был настоящим балбесом, прогуливал занятия, тайком покуривал, дрался с пацанами, дерзил учительнице и девчонкам, хулиганил, мамку Мишка слушался. Анна Михайловна, а по-деревенски Нюрка воспитывала сына одна. Ребенка ей заделал один из шабашников много лет назад приехавший в село строить коровник. Шабашка закончилась, а ребёночек остался.

— Любовь у нас с ним была, - иногда говорила Нюрка. – Такая любовь...

Плод этой любви, не вытравленный матерью, чтобы избежать пересудов на деревне рос чертополохом. Конечно, замуж девку с дитём никто не взял. И тянула Нюрка сына одна. Хата ей досталась от родителей, рано сошедших в могилу, вот и «пахала» Аннушка в колхозе и по хозяйству. Корова, пара поросят, куры, гуси, огород. Без подсобного хозяйства не проживёшь.

Мишка, когда подрос матери, конечно, помогал. Старался изо всех сил.

Мамку любил. Одна она у него. Любил и почитал, как на деревне заведено.

А еще на деревне заведено мальчишек, пацанов держать в строгости. Чтоб людьми выросли, мужиками. А что для этого надо? Правильно! Хороший прут.

Секла Нюрка Мишку регулярно. По субботам как положено для порядка, и, конечно, за малейшую провинность. А бедокурил Мишка регулярно, не для того, что б мамку огорчить, а просто от избытка пацанской энергии.

— Ну, вот зачем ты дымовуху в школьный туалет бросил? – спрашивала Нюрка у стоящего на коленях Мишки.

Нюрка всегда ставила Мишку колени, когда он был в чем-либо виноват и она его отчитывала. Чтоб понимал, чтоб чувствовал свою вину. Мишка и понимал, но удержаться не мог и в следующий раз опять что-то вытворял.

— Ладно, неси розги. Опять пороть буду, раз ты слов не понимаешь... - вздыхала Нюрка, сетуя на свою долю пороть сына вместо отсутствующего в семье отца.

Мишке было горько от того, что он опять огорчил любимую мать. И поэтому с охотой нес матери розги, пусть выпорет, но простит.

Порола Нюрка строго. Попу сына не жалела. Думала, чем сильнее выпорет, тем больше для Мишки пользы. Не свернёт на кривую дорожку, не вырастет каким-то бандитом. Научится терпеть и подчиняться.

Нюрка секла и приговаривала:

— Не бедокурь! Дымовух больше не жги! Учительницу Марью Васильевну слушайся! Девочек не обижай! Уроки хорошо делай!

После каждого наставления следовал удар розгой. Прут впивался в голые Мишкины ягодицы и причинял почти невыносимую боль мальчишке. Мишка вздрагивал, ойкал, и умолял маму пощадить его. Хотя сам понимал, что умолять в этот момент бесполезно. Мамка пока не выпорет не простит. Это был просто такой привычный ритуал, она сечёт, он умоляет. Более того, если бы мать вдруг сжалилась и прекратила порку Мишка сам бы попросил её продолжить. Не смотря на боль Мишке странным образом нравилось быть поротым, нравилось лежать на лавке под строгими мамиными розгами, его возбуждало собственное униженное положение, это на улице он был вожак и бедокур, а тут ему хотелось быть покорным. Мишка лежал, вздрагивал от каждого удара и думал:

— Так тебе и надо Мишка. Секут тебя, как холопа и правильно. Ты и есть мамкин холоп. Секи, секи мамка да построже. Так мне и надо!

После порки Мишка, всхлипывая, сползал с лавки. Штаны он натягивал не сразу — сначала кланялся матери в ноги, касаясь лбом прохладных половиц.

— Прости меня, мамка. Спасибо, что выпорола. Я больше не буду.

— Ладно, — устало отвечала Нюрка, убирая розги обратно за печку. — Иди в угол. И штаны снова спусти. Чтоб до ужина стоял и думал.

Мишка послушно уходил в угол, стягивал штаны ниже колен к щиколоткам и опускался на колени. Если провинность была серьёзной — на рассыпанный горох. Тогда он стоял, стиснув зубы, боясь пошевелиться, а Нюрка молча занималась делами: доила корову, месила тесто, гремела ухватом. Мишка смотрел на её спину и думал: «Вот она, моя мамка. Строгая. Правильная. Сечёт меня, как холопа, а мне так и надо. Я и есть её холоп. Её и больше ничей».

В углу он стоял обычно час. Ноги затекали, горох впивался в колени, попа саднила после розог — но Мишка не жаловался. Он знал: если начнёт ныть или переминаться, мать добавит. А если вытерпит молча — может, и пожалеет потом, погладит по голове.

— Мам, а можно я уже выйду? — робко спрашивал он, когда казалось, что прошла вечность.

— Стоять, — не оборачиваясь, отвечала Нюрка. — Пока я не скажу.

И Мишка стоял.

Зато потом, когда Нюрка говорила: «Ну всё, иди», — он выходил из угла с таким видом, будто ему медаль вручили. Натягивал штаны, подходил к матери и снова кланялся:

— Спасибо, мама. Я всё понял.

— То-то же, — говорила Нюрка и трепала его по вихрастой голове. — Иди, помоги мне. Воды наноси, корову покорми.

И Мишка бежал выполнять. Не потому, что боялся новой порки — хотя и боялся, конечно, — а потому что любил. Любил до дрожи, до того, что готов был ноги ей целовать. Иногда, когда мать уходила во двор, он украдкой опускался на колени перед тем местом, где она только что стояла, и целовал отпечаток её босой ноги на половицах. Тёплый ещё.

А ещё у Мишки была обязанность, которую он исполнял с особым старанием. Каждый вечер, перед сном, он мыл матери ноги.

— Мамка ноги мыть! — кричал он, внося в горницу таз с тёплой водой. Вода была чуть горячее, чем надо, но Мишка знал: мать любит, чтобы распарило.

— Ой, ну давай, — вздыхая, говорила Нюрка и устало опускалась на лавку. — Устала я за день. Корова сегодня боднула, зараза. И в колхозе с утра до вечера.

Она ставила свои натруженные ноги в тазик, и Мишка опускался перед ней на колени. Вода сразу становилась серой — за день ноги Нюрки собирали всю деревенскую пыль, навоз, землю с огорода. Мишка мыл их тщательно, каждый пальчик, каждую трещинку на пятках. Натирал мозоли, разминал уставшие ступни.

— Хорошо, Мишка, — закрыв глаза, говорила Нюрка. — Ох, хорошо. Руки у тебя золотые, хоть ты и балбес.

— Я стараюсь, мамка, — тихо отвечал Мишка, не поднимая головы.

Он вытирал её ноги насухо мягкой тряпицей, потом целовал ногу — сначала одну, потом другую. Нюрка делала вид, что не замечает, но по её губам пробегала улыбка.

— Ну всё, хватит, — говорила она. — Иди, вылей воду. И спать.

— Сейчас, мамка.

Мишка выносил таз, выливал под яблоню, споласкивал его и ставил на место. Потом возвращался, стелил матери постель, взбивал подушку. И только после этого ложился сам — на печку или на сундук в углу.

Днём Мишка работал по хозяйству. Нюрка помыкала им, как холопом, и он не противился.

— Мишка! — кричала она с крыльца. — Где тебя носит? Гусей выгони на луг, да смотри, чтоб не разбежались!

— Бегу, мамка!

— Мишка! Огород прополи, я в колхоз пошла. Чтоб к обеду всё чисто было!

— Сделаю, мамка!

— Мишка! Свиньям мешанку замеси. Да не жалей воды, они сегодня голодные.

И Мишка делал. Таскал воду из колодца — два ведра на коромысле, плечи горели, но он не жаловался. Пропалывал грядки, выдёргивал лебеду, поливал капусту. Кормил кур, собирал яйца, чистил курятник. Убирал за коровой, носил сено. Всё это он делал не из страха — хотя страх тоже был, — а потому что знал: мамка одна. Одна его растит, одна спину гнёт. И если он, Мишка, не поможет, то кто?

Иногда Нюрка, глядя на него, говорила:

— Вот вырастешь, Мишка, и бросишь меня. Уедешь в город, забудешь старуху.

— Не брошу, мамка, — серьёзно отвечал Мишка. — Вот те крест, не брошу. Я тебе, мамка, до смерти служить буду. Как холоп.

— Дурак ты, — качала головой Нюрка. — Какой ты холоп? Ты сын.

— Сын-холоп, — ухмылялся Мишка. — Тебе, мамка, так даже лучше. Сын-холоп и мамка-барыня.

Нюрка смеялась и кидала в него тряпкой:

— Иди работай, балагур.

А Мишка шёл. И работал. И вечером снова мыл ей ноги, и снова целовал отпечатки её ступней на половицах, и снова кланялся в ноги после очередной порки.

Потому что любил. До того, что готов был ноги ей целовать. И целовал.

— Мамка, — иногда спрашивал он, лёжа на печке, — а ты меня любишь?

— Люблю, дурак, — отвечала Нюрка из темноты. — Спи давай.

— И я тебя люблю, мамка. Очень.

— Спи.

— Спокойной ночи, мамка.

— Спокойной ночи, холоп.

И Мишка улыбался в темноте. Потому что «холоп» от мамки было не обидой, а лаской. Так она его называла, когда была довольна.