Случилось это в пятницу, на последнем уроке. Марья Васильевна, учительница, вышла на минуту из класса — то ли в учительскую за журналом, то ли к директору. В классе оставались девчонки. Люська из соседней хаты, Тамарка-отличница, и ещё три-четыре. Они о чём-то шушукались у окна, хихикали.

— Эй, Люська! — гаркнул Мишка, закинув ногу на парту. — Чего лыбишься? Жениха что ль нашла?

Люська обернулась, покраснела:

— Не твоё дело, Холоп.

Кличку эту Мишка терпеть не мог. Хоть дома он и сам себя холопом называл, но с чужих уст это было оскорблением.

— Чего сказала? — Мишка поднялся с места. — Повтори!

— Холоп и есть, — фыркнула Тамарка, поддерживая подругу. — Мамка тебя дерёт как сидорову козу, вся деревня знает.

В классе ахнули. Мишка побагровел. Он шагнул к девчонкам, опрокинув стул.

— Ах вы, трещотки деревенские! — заорал он. — Да я вас сейчас!.. Вы у меня узнаете, как языком трепать!

Он наступал на них, сжав кулаки. Люська попятилась, Тамарка спряталась за неё. Девочки запищали.

— Мишка, перестань! — крикнула Люська. — Мы Марье Васильевне скажем!

— Скажите, скажите! — Мишка схватил Люськину тетрадку и швырнул её на пол. — А я скажу, что вы первые начали! Что вы меня обзывали! Девки — они и есть девки, трепло болотное!

Он наступил на тетрадку грязным сапогом, размазал по полу. Потом толкнул Тамарку в плечо — не сильно, но так, чтоб испугалась. И тут дверь открылась. На пороге стояла Марья Васильевна. Бледная, с поджатыми губами.

— Матюхин, — тихо сказала она. — За мной. Немедленно.

В учительской Марья Васильевна долго молчала, глядя на Мишку поверх очков. Он стоял, опустив голову, но внутри всё ещё кипело: «Трещотки! Сами виноваты!»

— Значит, так, — наконец сказала учительница. — Ты нагрубил девочкам. Толкнул Тамару. Уничтожил чужую тетрадь. Обозвал их. И это не первый раз, Матюхин. Я всё вижу.

— Они первые начали, — буркнул Мишка.

— Что? — Марья Васильевна подняла бровь. — Первые начали? А ты, значит, не мог промолчать? Не мог подойти и сказать: «Девочки, мне неприятно, когда вы так говорите»? Ты сразу кулаками махать?

Мишка молчал.

— Я напишу твоей матери, — сказала Марья Васильевна, доставая лист бумаги. — Всё опишу. И попрошу, чтобы она тебя строго наказала. Потому что ты, Матюхин, не понимаешь главного. Парень должен уважать девочек. Уважать и слушаться. Запомни это.

— Слушаться? — Мишка вскинул голову. — Девчонок?!

— Именно, — отрезала учительница. — Они будущие матери, будущие жёны. А ты будущий мужчина. И если ты сейчас не научишься с ними по-хорошему, потом будет поздно. Всё, иди. После уроков зайдёшь за запиской.

Домой Мишка шёл медленно. Записка жгла карман. Он знал: мамка не просто выпорет. Мамка выпорет так, что неделю сидеть больно будет.

Так и вышло.

Нюрка прочитала записку молча. Потом сложила её вчетверо, убрала за икону. И сказала только:

— Раздевайся. Ложись.

Мишка не стал спорить. Стянул штаны, лёг на лавку. Нюрка достала розги — не привычный пучок, а целую охапку, вдвое больше обычного. Мишка сглотнул.

— Мамка, я...

— Молчи, — оборвала Нюрка. — Сегодня не просто порка. Сегодня наука.

И началось.

Первый удар обжёг так, что Мишка впился зубами в собственный кулак. Нюрка секла размеренно, с оттяжкой, и приговаривала:

— Не смей обижать девочек! Слышишь меня?

— Слышу, мамка! — взвыл Мишка.

— Слушайся учительницу! И девочек слушайся! — Удар. Ещё удар. — С этого дня будешь им во всём подчиняться! Запомни это!

— Запомню! Ой, мамка, больно!

— Больно ему! — Нюрка хлестнула особенно сильно, поперёк обеих ягодиц. — А им не больно было? Когда ты их толкал да обзывал? Они, может, плакали!Мишка плакал и сам — слёзы текли по лицу, капали на пол. Но он не просил пощады. Знал: бесполезно.

Нюрка секла долго. Казалось, прошёл час. Розги ломались, она брала новые. И всё говорила, говорила:

— Ты думаешь, ты пацан, тебе всё можно? А вот и нет! Мужчина должен быть покорен женской воле! Слышишь? Покорен!

— Слышу, мамка...

— Когда вырастешь — будешь подчиняться жене! Она тебя будет вместо меня пороть. За провинности. Как я сейчас!

Мишка всхлипнул. Эта мысль — что какая-то девчонка будет его сечь — была странной и пугающей. Но и... правильной, что ли?

— И может, одна из тех девчонок, которых ты сегодня обидел, станет твоей женой! — продолжала Нюрка, не останавливаясь. — Может, Люська твоя! Или Тамарка! И будет она тебя сечь, как я тебя секу! Понял?

— Понял, мамка!

— Начинай подчиняться ей уже теперь! — Удар. — Всем подчиняйся! Потому что ещё не известно, кто станет твоей хозяйкой! Слышишь?

— Слышу! Ой, мамка, хватит, прости!

— Не прощу, пока не выпорю как следует! — Нюрка хлестала и хлестала. — Чтоб на всю жизнь запомнил!

Когда она наконец остановилась, Мишкина попа была багровой, в рубцах. Он лежал, всхлипывая, не в силах пошевелиться. Нюрка села рядом на лавку.

— А теперь слушай меня, — сказала она тихо, но твёрдо. — Завтра пойдёшь в школу. И перед всем классом, на коленях, попросишь у девочек прощения. Понял? На коленях! Перед всем классом!

— Мамка...

— На коленях, я сказала! — Нюрка повысила голос. — Или я тебя так выдеру, что ты неделю стоять не сможешь! А потом ещё раз выдеру! И ещё! Пока не сделаешь, что велено!

— Сделаю, — прошептал Мишка. — Сделаю, мамка.

— То-то же.

Нюрка помогла ему встать, натянуть штаны. Отправила в угол — на горох. Мишка стоял, дрожа, а по лицу всё текли слёзы. Но сквозь боль и унижение пробивалась странная мысль: «Мамка права. Я холоп. И буду холопом. Их холопом. Девочек. Жены. Так надо».

На следующий день, в понедельник, Мишка взошёл в класс, как на эшафот. Марья Васильевна уже ждала. Девочки сидели за партами, поглядывали на него настороженно.

— Матюхин, — сказала учительница. — Ты что-то хотел сказать?

Мишка вышел к доске. Медленно, под взглядами всего класса, опустился на колени. Пол был холодный, жёсткий.

— Простите меня, девочки, — сказал он, глядя в пол. — Я был неправ. Я больше не буду вас обижать. Я буду вас слушаться. Во всём. Честное слово.

Люська фыркнула. Тамарка отвела глаза. Остальные девочки переглянулись.

— Встань, Матюхин, — сказала Марья Васильевна. — Надеюсь, ты понял. А вы, девочки, — обратилась она к классу, — если он ещё раз... сразу ко мне. Я знаю, что делать.

Мишка встал. Колени саднило вчерашний горох давал о себе знать.

С того дня Мишка стал другим. С девочками — вежливым до приторности. Уступал дорогу, подавал пальто, поднимал упавшие вещи. Если Люська говорила: «Мишка, принеси мне мел», — он бежал за мелом. Если Тамарка просила: «Мишка, подержи портфель», — он держал. Беспрекословно. Покорно. Мальчишки смеялись:

— Холоп! Девкам подчиняешься!

А Мишка только пожимал плечами. Он помнил мамкины слова: «Ещё не известно, кто станет твоей хозяйкой».

Впереди — жена. Которая будет сечь его за провинности. Как мамка. Только, может, ещё строже. И он понимал: лучше уж сейчас научиться.

Мишка готовился. Подчинялся. Слушался. Как холоп.