Заказ. Глава 6 – Твоя часть

Дэн увидел экран первым. Прочитал имя раньше, чем я успел повернуть голову.

«Ты у Дэна?»

Руки под моими коленями сжались – на секунду, до боли. Он перестал дышать.

А потом я почувствовал, как возбуждение уходит из него. Там, где мы ещё почти касались.

Он отпустил мои ноги. Медленно, будто в комнату кто-то вошёл. Отстранился и сел на край кровати, спиной ко мне.

Всё, что было между нами только что, кончилось разом.

Я сел. Дотянулся до телефона. Пальцы дрожали и не слушались.

Можно было не отвечать. Можно было написать «нет». Можно было написать что угодно.

Я написал:

«Да».

Отправил.

Фельдштейну я соврал не моргнув. Алексу не смог.

А может, хотел, чтобы он знал.

Дэн смотрел через плечо, как под сообщением появилось «доставлено». Потом почти сразу – «прочитано».

Ответа не было.

Он провёл ладонью по лицу.

– Откуда он знает? – спросил я.

– Он всегда в курсе.

Ответил слишком быстро – как человек, который не скажет.

– Он спросит меня, – сказал Дэн. – Я скажу то же самое.

И тише:

– Но не сегодня.

Я не стал спрашивать почему. Кто в этой схеме владелец, я понял ещё на пороге. Теперь понял и другое – чем рискует Дэн.

Оделся молча. Он смотрел, как я натягиваю поло, и не пытался остановить.

У двери сказал:

– Ты нормально ответил. Честно.

– Это плохо?

– Для него – не знаю. Для меня – нормально.

Дверь закрылась.

В исцарапанном зеркале лифта – моё лицо. Не то, которое заказал клиент. И не то, которое видят на презентациях. Какое-то третье. Я его ещё не знал.

Алекс молчал.

В воскресенье. В понедельник. Во вторник.

«Прочитано» висело под моим «Да», как штамп.

Воскресенье – обед у родителей. Раз в месяц, без пропусков, как тренировка.

Они жили всё там же – в панельной девятиэтажке у районного стадиона. Отец до сих пор вёл там детскую группу и по-прежнему ходил в спортивном костюме, со шнурком от секундомера на шее. Секундомера на шнурке не было. Шнурок был.

Он стоял у подъезда, когда я парковался. Смотрел, как я иду от машины.

– На левую припадаешь, – сказал он вместо «привет».

– Погода.

– Погода у него. Растягиваешься?

– Растягиваюсь.

Он кивнул так, будто записал в журнал.

Мать накрыла в комнате, на большом столе, как на праздник. Суп, котлеты, салат, который я любил в детстве и с тех пор так и не решился сказать, что разлюбил.

Телефон я положил у тарелки экраном вниз.

Отец рассказывал про свою группу. Про девочку, у которой «ноги есть, головы нет», про мальчика, который боится барьера. Потом достал телефон и включил видео.

– Смотри. Вот он идёт. Вот – раз, и голову опустил. Видишь?

Я видел. Мальчишка лет двенадцати, длинные ноги, барьер – и подбородок, ушедший в грудь за шаг до планки.

– Всё. Секунду потерял, – сказал отец. – Лицо не прятать. Кто на старте голову опускает – тот уже проиграл.

Он остановил видео на этом кадре и смотрел на него так, как в четверг я смотрел на себя. Ракурс, техника, ошибки.

Лицо не прятать.

Своё я уже и не спрячу.

Я перевернул телефон. Ничего нового.

– Телефон убери, – сказал отец. – За столом.

Свой он при этом из руки не выпускал.

Я убрал.

– Ольга-то как? – спросила мать.

– Нормально. Работаем.

– Зря вы разбежались, – сказал отец.

– Витя, – сказала мать.

Отец замолчал и взялся за котлету.

На кухне, когда я помогал ей с тарелками, мать вдруг остановилась и посмотрела на меня – долго, как в детстве, когда проверяла, не температура ли.

– У тебя глаза другие, – сказала она.

– Какие?

– Не знаю. Другие.

И отвернулась к раковине, будто ничего не спрашивала.

Отец проводил меня до машины. Постоял, глядя, как я сажусь, – колено, как всегда, чуть отставало.

– Форму держишь, – сказал он. – Хоть что-то.

Хоть что-то.

Я завёл мотор и только на светофоре понял, что сижу, как в колодках на старте, – весь в ожидании выстрела.

В понедельник вечером я поехал в зал.

«После ног лучше, там форма другая», – сказал Алекс две недели назад. Я помнил это дословно – и именно поэтому ноги пропустил. Второй день он молчал. Хоть что-то должно было быть не по его словам.

Жим лёжа. Тяга. Подтягивания. Жим над головой. Брусья – до отказа.

Вечером народу было много. На жиме ко мне подошёл парень лет девятнадцати-двадцати – крепкий, в майке с вырезами до самых рёбер.

Такой же тёмненький, как Дэн, но другого типажа. Лицо сердечком, полные губы, тёмно-серые глаза, неровная юная щетина. Виски подбриты коротко, почти под ноль, а сверху – шапка густых волос. Мальчишка с лица – и совсем не мальчишеское тело: крупные ладони с набитыми от грифа мозолями, широкие запястья, голос ниже, чем ждёшь от такого лица.

Никакой ленивой усмешки. Улыбка во всё лицо, открытая, простая – от которой он казался проще, чем, наверное, был.

– Подстраховать?

– Давай.

Он встал у меня за головой. Ладони зависли под грифом, у самой шеи, – не касаясь. На последнем повторе штанга пошла тяжело, и его пальцы легли рядом с моими. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы я дожал.

Я смотрел снизу на его подбородок и думал о субботе. О том, что кто-то так же встанет у меня за головой. Кто именно и зачем – я ещё не знал.

– Красава, – сказал он и ушёл к своим гантелям.

В зеркале – плечи, забитые после жима, вены на предплечьях, грудь, которую брусья сделали больше, чем она была. Тело, которое через пять дней будут разглядывать трое – и объектив.

Я повернулся к зеркалу вполоборота. Под тем углом, под каким снимают. Заметил это – и всё равно постоял так ещё секунду.

Блок, на котором тогда тянул Алекс, сейчас пустовал. С того вечера я ни разу его здесь не видел.

В сауну в этот раз не пошёл. Там я однажды уже прогнулся перед ним. Сегодня – только душ.

Я уже переодевался у своего шкафчика, когда из-за соседнего ряда вышел тот самый парень со страховки. Полотенце на узких бёдрах. Он шёл к душевым, но на полпути остановился у весов.

Посмотрел по сторонам – не на кого-то, а просто так, привычно. Стянул полотенце, бросил на скамейку и встал на весы голым.

Я стоял напротив, с футболкой в руках.

Широкие плечи, грудь, накачанная так, что под ней лежала тень. Он вскинул руки, взлохматил влажные от пота волосы – пресс натянулся, косые мышцы ушли вниз чёткой буквой V. Бёдра крепкие, рельефные – видно, что ноги он не пропускает. Кожа ещё блестела.

Взгляд сам скользнул ниже. После зала член у него был налитый, крупнее, чем просто в покое: тонкая кожа плотно обтягивала его, и из неё выглядывал кончик тёмно-розовой головки. Волосы над ним – негустые, нетронутые, своей естественной формы. Никакой бритвы, никакого триммера. От этого всё выглядело очень молодо – так, что хотелось провести по всему этому ладонью и почувствовать, каково оно на ощупь.

Я не хотел пялиться. Но отвести глаза было трудно.

Он не двигался – руки на поясе, глаза на табло, – будто вокруг никого нет.

– Семьдесят восемь, – сказал он себе под нос и хмыкнул, довольный.

Красивый. Из тех, на кого в раздевалке смотрят все, а потом делают вид, что не смотрели.

Он поднял глаза – и наткнулся на мой взгляд.

Я не успел отвести. Он не прикрылся. Не отвернулся. Секунду смотрел в ответ – спокойно, с лёгкой полуулыбкой, словно точно знал, куда я смотрел, и ему было не жалко.

Меня бросило в жар.

Я представил его руки не на штанге – а на моих бёдрах.

Две недели назад, в зеркале, перед Алексом взгляд отвёл я. Сейчас – не сразу смог.

Внизу стало тесно. Я отвернулся к шкафчику и принялся складывать футболку, которую только что собирался надеть.

Сзади скрипнули весы. Я обернулся – как раз когда он сходил: член и яйца тяжело качнулись между бёдер. Он подобрал полотенце, но заматываться не стал. Так и пошёл дальше – голый.

Мимо меня – так близко, что я почувствовал тепло и запах: пот, горячая кожа и что-то совсем молодое, чему нет названия.

– Хорошо дожал, – сказал он на ходу, не оборачиваясь. – Если надо будет подстраховать – я по субботам тут, утром.

Спина у него была такая, что я забыл про футболку. Крылья от плеч сходились к узкой талии, ложбинка позвоночника уходила вниз глубокой бороздой, и на каждом шаге под кожей перекатывались мышцы – лениво, сами по себе. Над ягодицами – две ямочки. Ягодицы высокие, круглые, плотные, такие, что на ходу почти не двигались – только напрягались, когда он переносил вес с ноги на ногу.

Он исчез за перегородкой. Зашумела вода.

Я смотрел дольше, чем позволяют в раздевалке.

Он был охуенный, это я признал честно. И всё равно начал сравнивать с Дэном. Разница была не в теле – тела у обоих были такие, что хоть сейчас под свет. Разница в том, что этого парня я мог только разглядывать. А Дэна – знал. Как он смотрит, когда не играет. Как смеётся не для камеры. Как отпускает, когда мог бы удержать.

Я натянул футболку.

Ночами я лежал без света и не трогал себя.

Теперь – не из-за правила.

Я берёг это для субботы. Если съёмка после моего «Да» вообще будет.

Во вторник утром Лиза подошла к моему столу с распечаткой торгового центра и с вейпом в другой руке.

– Шеф, у вас стрелки на втором этаже спорят друг с другом. Одна в туалет, другая туда же, но через эвакуационный выход. Это концепция или вы не выспались?

– Не выспался.

– Так и запишем. – Она положила лист передо мной. – Красным я обвела, где вы особенно не выспались.

Тимур стоял у неё за спиной, как всегда, – на полшага позади, с ноутбуком у груди. Двадцать три года, полгода у нас. Смотрел на меня так, как я когда-то смотрел на отца на стадионе: будто от моего «нормально» что-то зависит.

– Андрей, а можно я на этой неделе останусь вечером? – спросил он. – Посмотреть, как вы собираете навигацию с нуля. Я тихо.

– Нет.

Вышло резче, чем я хотел. Тимур моргнул.

– Ясно. Извините.

Он ушёл к своему столу. Лиза приподняла бровь, ничего не сказала и тоже ушла.

Вечера в бюро стали моими. Там у меня был телефон экраном вниз, тёмное стекло монитора и «прочитано», которое не менялось. Свидетели мне там были не нужны.

Через стекло кабинета я увидел Ольгу. Она стояла у кофемашины и смотрела на меня. Потом на Тимура. Потом снова на меня.

Я отвернулся к экрану.

В тот же день написал Марат.

«Нужна подпись. Согласие для клиента. Куда подъехать?»

Я помедлил и отправил адрес бюро. Звать его домой хотелось ещё меньше.

Он приехал в обед. Я спустился к машине, и только когда Марат сел рядом, понял, что забыл снять очки.

– Тебе идут, – сказал он.

Я снял их и убрал в карман.

Марат достал из рюкзака папку. Под ней в рюкзаке лежал старый плёночный фотоаппарат. Я не стал спрашивать зачем.

Два листа. Мелкий шрифт, английский и русский параллельно.

В шапке – получатель: Clearline Media LLC, Калифорния. Название ни о чём.

Название я запомнил. Привычка – читать всё, что подписываю.

– Стандартное согласие на съёмку, – сказал Марат. – Что ты взрослый, что всё добровольно, что материал принадлежит заказчику.

Внизу – пустые строки. Полное имя. Телефон. Почта. Подпись. Дата.

Я подписывал договоры на миллионы, почти не задумываясь. Здесь ручка зависла над первой строкой.

В файле было моё лицо. Теперь будет и имя.

Вписал. Расписался.

Марат убрал листы в папку. Но не вышел.

– Ты ему ответил «да», – сказал он. Не спросил.

– Уже знаешь.

– Дэн мне пишет.

Он смотрел в лобовое стекло, на бетонную стену парковки.

– Почему ты ушёл за камеру? – спросил я.

Пауза.

– Оттуда видно лучше. И не больно.

Он открыл дверь. Потом обернулся.

– Алекс никогда не останавливается. Ни ради кого. Я проверял.

И вышел.

В четверг я засиделся в бюро.

Все разошлись к семи. Я остался с макетом торгового центра, который нужно было сдать в понедельник, и не мог сосредоточиться ни на одной стрелке.

Телефон загорелся в половине десятого.

Алекс.

«Где ты?»

Четыре дня ничего. Теперь два слова.

«В бюро. Допоздна».

«Буду через сорок минут. Твоя часть».

Я перечитал. Потом встал и прошёл по пустому офису. Стол Лизы с кружкой, набитой карандашами. Стол Тимура под завалом бумаг. Выключил свет везде, кроме своего кабинета. Не знаю зачем.

Позвонил на охрану:

– Ко мне курьер. Пропустите.

Алекс пришёл через тридцать пять минут.

Худи, мокрый от дождя капюшон, в руке конверт.

Прошёл через тёмный опенспейс к единственному светлому прямоугольнику – моему кабинету – и остановился в дверях.

– Держи.

Положил конверт на стол. Толстый.

– Аванс. Остальное после субботы.

Я не взял.

Он не сел. Пошёл вдоль стены, где висели распечатки: схема бизнес-парка Фельдштейна, указатели, навигация по этажам.

– Это ты делал?

– Мы.

Он долго смотрел на схему.

– Всё подписано, – сказал он. – Куда идти, где выход.

– В этом и смысл.

– Удобно.

Он повернулся.

Впервые я видел, как Алекс смотрит на что-то, что не может оценить с первого взгляда.

– Откуда ты знал, что я у Дэна? – спросил я.

– Я знаю Дэна.

– Это не ответ.

– Другого не будет.

В коридоре щёлкнул датчик движения – свет загорелся над пустыми столами. Я замер.

Никого. Здесь они иногда срабатывают сами.

Свет погас.

– В кафе ты сказал, что тебе без разницы, – напомнил я. – Это правда?

Он не ответил.

Сделал два шага и остановился так близко, что я почувствовал его запах – не студии и не геля. Улицы, холода, мокрой ткани капюшона.

– От тебя пахнет кофе, – сказал он тихо. – И мылом без отдушки.

И поцеловал.

Не так, как на съёмке. Там поцелуй был частью заказа. Здесь заказа не было.

Красной точки здесь быть не могло. Я и не искал.

Он целовал так, будто забирал что-то своё.

Потом развернул меня к столу.

Распечатки поехали на пол. Мне было всё равно.

Он прижался сзади всем телом – через худи и джинсы. Влажная ткань холодила спину сквозь рубашку.

Руки легли на мой ремень. Пряжка. Пуговица. Молния.

На съёмках он всё делал без спешки, до конца. Сейчас его пальцы путались в моём ремне.

Алекс торопился. Этого я не видел ни разу.

Брюки поехали вниз вместе с бельём, до колен.

Его ладонь легла мне на шею – сверху – и прижала. Щекой к столу. К макету торгового центра, который я так и не доделал. Лист был большой, свисал за край.

Перед глазами вплотную – стрелка «Вход». Размытая, как всё, что слишком близко.

Я упёрся руками по обе стороны от головы.

Прислушивался к каждому звуку. К лифту. К шагам. К охраннику, которому могло прийти в голову проверить, почему курьер так долго не спускается.

Алекс не прислушивался ни к чему.

Вторая рука прошла по моему животу вниз – и взяла меня.

Меня.

На съёмке меня не трогал никто. «Себя руками не трогай», – сказал он тогда. Остальные и не собирались: всё было про то, как я принимаю.

Теперь на мне была его рука.

Уверенно, сразу – так, будто давно знал, как. Ладонь горячая, сухая. Эту руку я годами видел на экране – на его члене, когда он за донаты подносил его ближе к камере. Я знал его пальцы, как свои.

Она не торопилась. Торопилось только его дыхание.

Сквозь рубашку я чувствовал пряжку его ремня, холод худи – и его самого, твёрдого, прижатого ко мне. Он хотел – и держался.

Он дышал мне в затылок – часто, неровно. Совсем не так, как в студии.

Я вцепился в край и ничего не мог – ни ускорить, ни остановить. Решал он. Даже здесь, в моём кабинете.

Четыре дня я берёг это для субботы.

Хватило минуты.

Предупредить я не успел.

Накрыло сразу и сильно – почти больно. Колени подогнулись, и я навалился на столешницу, чтобы не сползти.

Закусил губу. Звук всё равно прорвался – глухой, в бумагу, под его рукой, которая вдавливала меня в стол.

Всё – на свисающий край листа. На схему парковки.

Он держал меня до конца – пока не перестало трясти.

Ладонь с шеи исчезла. Я так и лежал щекой на листе и смотрел, как у самых глаз расплываются стрелки. «Вход». «Лифты». «Парковка».

Всё подписано. Куда идти, где выход.

Он стянул мои брюки ещё ниже – и тут же я услышал, как сзади тихо звякнула пряжка. Потом – молния. Его.

Он остановился.

Сам.

Замер. Только дыхание – всё такое же неровное. Руки так и остались на молнии.

Я ждал.

Он отступил на шаг.

Я обернулся.

Алекс смотрел не на меня. На дверь кабинета. На табличку, которую было видно через стекло: моё имя, моя должность.

Он сказал что-то тихо, по-испански. Одно короткое слово. Так ругаются, когда злятся на себя.

Застегнул джинсы. Поправил худи. Натянул капюшон.

– Не здесь, – сказал он.

И тише, будто себе:

– Не так.

Пошёл к двери. На пороге остановился – как тогда, у себя в прихожей.

– В субботу я в кадре.

Пауза.

– Не в начале. До конца.

И ушёл.

Датчик в коридоре зажёг свет, проводил его до лифта и погас.

Я стоял со спущенными брюками над испорченным макетом, среди упавших распечаток, в собственном бюро, где через одиннадцать часов будут сидеть мои люди.

Конверт лежал на краю стола.

Я не стал считать.