Приёмная деканата встретила Аню запахом пыли и старой бумаги. Пахло так, как пахнет в кабинетах, куда редко заходят по своей воле: казённо, сухо, с примесью чужого страха. Она остановилась у двери, сжимая в пальцах края белого халата, и на секунду ей показалось, что воздух здесь гуще, чем в коридоре. Что он давит на плечи, заставляя сутулиться.

За столом у окна сидела секретарша.

Аня заметила её сразу — и сразу пожалела, что заметила. Женщина была из тех, кого называют «старожилами»: лет шестидесяти, сухая, с острым носом и поджатыми губами, которые, казалось, никогда не знали улыбки. Волосы, стянутые в тугой пучок, блестели сединой. Очки на тонкой цепочке лежали на груди, поверх тёмно-синего костюма, застёгнутого под самое горло. Она перебирала бумаги — медленно, с каким-то демонстративным усердием, как будто каждое движение должно было показать: я занята, я при деле, а ты — никто.

Аня прошла к стулу у стены и села, стараясь занимать как можно меньше места. Колени сжаты, спина прямая, ладони на коленях. Халат она запахнула ещё в коридоре, но всё равно чувствовала себя голой. Под халатом — юбка-пояс, прозрачный топик, никакого белья. Грубая ткань тёрлась о соски при каждом движении, и от этого по телу то и дело пробегала дрожь — не то от холода, не то от чего-то другого.

Секретарша подняла голову. Её взгляд скользнул по Ане — быстрый, оценивающий, как удар хлыста. Потом она снова опустила глаза к бумагам, но Аня успела заметить, как дёрнулся уголок её рта. Брезгливо. Как будто она увидела что-то грязное.

Аня сглотнула и уставилась в пол.

Страх пришёл не сразу. Сначала была пустота — звенящая, как после оглушительного удара. Аня сидела и смотрела на свои руки, на побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в колени, и не могла собрать мысли в кучу. Всё, что произошло за последние дни, вдруг показалось ей чужим, нереальным. Как будто это случилось не с ней, а с какой-то другой девушкой — развратной, отчаянной, готовой на всё.

А потом пустота схлопнулась, и на её место хлынул страх.

Отчислят.

Мысль ударила, как пощёчина. Аня дёрнулась, вжалась спиной в жёсткую спинку стула. Перед глазами встала картина: она, с чемоданом, на вокзале. Поезд до родного города. Отец, встречающий её на перроне — с виноватой улыбкой, с опущенными плечами. Мать — холодная, с поджатыми губами, как у этой секретарши. «Я же говорила, что ничего из тебя не выйдет».

Аня зажмурилась. Нет. Нет, только не это.

Позор.

Вторая мысль была ещё хуже. Декан видел её на лекции. Он слышал её стон — тот самый, который она не смогла сдержать, когда Денис довёл её до оргазма прямо в аудитории. Он включил свет, и все увидели её: раскрасневшуюся, с задранной юбкой, с рукой Дениса между ног. А потом он сказал — громко, на всю аудиторию, так, что каждое слово впечаталось в неё, как клеймо:

«Застегнитесь, барышня. Вы в приличном заведении, а не на панели. После занятий жду вас в деканате».

Теперь весь поток знает. Все шепчутся. Все смотрят на неё — и видят не студентку, а шлюху.

Аня почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она сглотнула, но комок не исчез.

Родители узнают.

Вот оно. Самое страшное. Если декан позвонит домой — а он может, он имеет право, — то всё рухнет. Отец будет молчать, как всегда молчит, когда что-то идёт не так. Мать... мать будет смотреть на неё этим своим взглядом — холодным, оценивающим, — и Аня снова почувствует себя маленькой девочкой, которая сделала что-то непростительное.

А Олег...

При мысли об Олеге Аня вздрогнула. Олег узнает. Олег всегда всё узнаёт. И тогда...

Она не додумала. Внутри что-то оборвалось, и на смену страху пришло другое чувство — тёмное, тягучее, знакомое до дрожи.

Возбуждение.

Аня не сразу поняла, что происходит. Она сидела, сжимая колени, и вдруг почувствовала, как между ног становится влажно. Тепло растекалось по низу живота, поднималось выше, к груди, к соскам, которые уже давно набухли и тёрлись о грубую ткань халата.

Она попыталась отвлечься. Посмотрела на секретаршу — та всё так же перебирала бумаги, не поднимая головы. Посмотрела на окно — за ним серый осенний день, голые ветки деревьев, редкие прохожие, кутающиеся в пальто. Посмотрела на дверь деканата — массивную, тёмного дерева, с латунной табличкой.

Не помогло.

Мысли сами собой соскользнули в воспоминания. И остановить их Аня не могла.

Лекция.

Она снова почувствовала руку Дениса на своей груди. Его пальцы, сжимающие сосок через прозрачный топик. Его ладонь, скользящая вниз, под юбку, между ног. Как он нашёл её клитор — сразу, безошибочно, как будто знал её тело лучше, чем она сама. Как она пыталась отстраниться, но не смогла — потому что тело предало её, потому что оно хотело, чтобы он продолжал.

И он продолжал. До тех пор, пока она не кончила — громко, на всю аудиторию, не сдержавшись.

Аня закусила губу. Внизу живота снова потеплело.

Видеоотчёт.

Она вспомнила, как стояла на четвереньках в своей квартире, перед камерой телефона. Как насаживалась на чёрный фаллоимитатор — огромный, до боли, до слёз. Как входила во вкус, как достала грудь из топика, как играла с сосками, забыв обо всём.

А потом — дядя Саша. Его появление без стука. Его одобрительное хмыканье. Его член у неё во рту, пока она продолжала двигаться на игрушке. Его сперма на её груди.

«Видосик мне тоже скинь».

Аня почувствовала, как соски становятся твёрдыми, как камешки. Она сжала бёдра — но это только усилило ощущение.

Виктор Степанович.

Его пальцы. Его член. Его приказы. Как она стояла перед ним голая, как он заставлял её выполнять упражнения, как она кончала от его прикосновений — снова и снова, не в силах остановиться.

Олег.

Ремень. Боль. Оргазм.

Аня вздрогнула всем телом. Воспоминание об Олеге было самым острым, самым запретным. Она гнала его, но оно возвращалось — снова и снова, как навязчивая мелодия. Ремень, рассекающий воздух. Удар по груди. Тяжёлые «бидоны», качнувшиеся от удара. И оргазм — внезапный, сокрушительный, с криком.

«Одевайся. И молись, чтобы я не рассказал отцу».

Аня заёрзала на стуле. Сначала незаметно — просто переменила позу. Потом — сильнее. Юбка-пояс задралась, и голая кожа коснулась холодного дерева. Это ощущение — стыдное, острое — ей понравилось.

Она снова заёрзала. Ещё. И ещё.

Аня поймала себя на том, что больше не пытается унять дрожь. Наоборот — она прислушивалась к ней, как к чужому, запретному голосу. Где-то на дне, под слоем страха и унижения, жило другое чувство. Не тёмное даже — а почти щенячье, голодное, нетерпеливое.

Им нравится, что я такая, — пронеслось в голове, и от этой мысли живот свело сладкой судорогой.

Я им нравлюсь.

В этом не было ни капли любви. Только похоть, только власть, только грубое, беспощадное «берут». Но Аня вдруг поняла: именно этого она и ждала. Всю жизнь ждала. Чтобы кто-то сильный посмотрел на неё не как на дочь, не как на студентку, а как на самку. И не отвёл взгляд.

Страх не ушёл. Он остался — но теперь он был внизу, под чем-то бо́льшим, под чем-то, что росло с каждым ударом сердца.

Пусть, — подумала она, расстёгивая верхнюю пуговицу халата.

Пусть видят.

Секретарша подняла голову.

Аня почувствовала её взгляд — тяжёлый, как мокрая тряпка. Она замерла, но не от стыда. Нет. Она замерла, потому что вдруг поняла: эта женщина уже всё решила.

Для неё Аня — шлюха. Малолетняя развратница, которая пришла к декану в таком виде. И сколько бы Аня ни сжималась, ни пряталась, ни делала вид, что она — обычная студентка, — ничего не изменится.

Эта мысль неожиданно принесла облегчение.

Если я уже шлюха в её глазах, — подумала Аня, — зачем притворяться?

Она медленно, почти лениво, расправила плечи. Откинулась на спинку стула. Колени разошлись — совсем чуть-чуть, на пару сантиметров, но достаточно, чтобы юбка-пояс перестала что-либо скрывать. Аня не смотрела на секретаршу. Она смотрела в окно, но кожей чувствовала её взгляд — как он скользит по её ногам, по распахнувшемуся халату, по прозрачному топику.

Она подняла руку, поправила волосы. Заправила прядь за ухо. Движение вышло плавным, текучим — как у кошки, которая потягивается на солнце.

Потом она расстегнула верхнюю пуговицу халата.

Потом ещё одну.

Ткань разошлась, открывая прозрачный топик. Под ним отчётливо виднелись тёмные ареолы и набухшие соски. Аня не стала запахивать халат. Она оставила его распахнутым — и почувствовала, как воздух приёмной касается её груди, как соски твердеют ещё сильнее.

Секретарша не выдержала.

Она сняла очки, положила их на стол. Её губы сжались в тонкую линию. Она смотрела на Аню — прямо, не отводя взгляда, — и в её глазах было столько презрения, что, казалось, оно могло прожечь дыру.

— Шалава малолетняя, — произнесла она.

Негромко. Но отчётливо. Так, чтобы Аня точно услышала.

Слово повисло в воздухе, как приговор.

Аня ждала, что оно обожжёт — как пощёчина, как удар ремня. Она ждала, что стыд накроет её с головой, что она сожмётся, покраснеет, отведёт взгляд.

Но вместо боли по телу растеклось что-то тёплое, тягучее.

Шалава.

Она попробовала это слово на вкус. Оно было солёным, как слёзы, и сладким, как сперма. Оно пахло потом, табаком и чужими руками. Оно было... её.

Шалава.

Аня медленно повернула голову к секретарше. В её глазах — не обида. Что-то другое. Что-то, от чего пожилая женщина едва заметно отшатнулась, как от удара.

Да, — подумала Аня. — Я шалава. И что?

Она улыбнулась — уголками губ, едва заметно. И, не отводя взгляда, расстегнула халат до конца. Полы разошлись, открывая её тело: прозрачный топик, юбку-пояс, голые бёдра.

Аня не сказала ни слова. Она просто смотрела на секретаршу и улыбалась. В этой улыбке был вызов — дерзкий, голодный, отчаянный.

Да, я шалава. И мне это нравится.

Секретарша отвела взгляд первой. Её лицо окаменело. Она резко подняла трубку внутреннего телефона, набрала номер.

— Павел Петрович, к вам студентка. — Пауза. — Да, та самая.

Она положила трубку и кивнула на дверь:

— Проходите. Вас ждут.

Аня встала.

Она не запахнула халат. Она не опустила глаза. Она пошла к двери деканата — медленно, покачивая бёдрами, чувствуя, как взгляд секретарши жжёт ей спину.

Страх исчез. Осталось только возбуждение — густое, тягучее, как мёд. Оно растекалось по телу, пульсировало внизу живота, отдавалось в сосках, в губах, в кончиках пальцев.

Аня взялась за ручку двери. На секунду замерла.

Вот и всё, — подумала она. — Сейчас начнётся.

Она толкнула дверь и вошла.

* *

Кабинет Павла Петровича встретил Аню запахом дорогого одеколона, табака и старой бумаги. Здесь было темнее, чем в приёмной: тяжёлые портьеры на окнах почти не пропускали свет, и единственным источником освещения была настольная лампа, бросавшая на стол круг тёплого жёлтого света. Всё остальное тонуло в полумраке — книжные шкафы с медицинскими фолиантами, кожаное кресло, коньячный графин на столике у стены.

Павел Петрович сидел за столом, просматривая бумаги. Он не поднял голову, когда Аня вошла. Не сказал ни слова. Просто продолжал перелистывать страницы — медленно, с расстановкой, как будто у него впереди была целая вечность.

Аня закрыла за собой дверь и остановилась. Она не спешила подходить к столу. Она стояла у входа, чувствуя, как тишина давит на уши, как воздух в кабинете становится гуще с каждой секундой.

Он ждёт, — поняла она. — Ждёт, когда я начну дрожать.

Раньше это сработало бы. Раньше она уже стояла бы, переминаясь с ноги на ногу, теребя край халата, готовая провалиться сквозь землю. Но сейчас — сейчас внутри неё всё ещё пульсировало то самое, что родилось в приёмной. Тёплое, тягучее, голодное. И оно не собиралось уходить.

Аня поправила волосы. Облизнула губы. Халат был распахнут, и она не сделала ни малейшей попытки его запахнуть.

Павел Петрович наконец поднял глаза.

Его взгляд скользнул по ней — быстрый, оценивающий, как у врача, который осматривает пациента. Но Аня заметила, как на секунду его зрачки расширились. Как он задержался взглядом на её груди, просвечивающей сквозь прозрачный топик. На голых бёдрах, едва прикрытых юбкой-поясом. На её лице — не испуганном, а... довольном.

Он отложил бумаги. Медленно, не отводя от неё взгляда. Потом встал — опираясь ладонями на стол, как будто хотел нависнуть над ней, даже не приближаясь.

— Значит, вот как вы являетесь в деканат, — произнёс он.

Голос у него был ледяной. С металлическими нотками, которые, казалось, царапали воздух. Он обошёл стол, приближаясь к ней — неторопливо, как хищник, который знает, что жертве некуда бежать.

— Вы понимаете, что я могу отчислить вас прямо сейчас? — Он остановился в паре шагов от неё. — За поведение, недостойное студентки медицинского вуза. За то, что вы устроили на моей лекции. За то, что вы...

Он сделал паузу, разглядывая её. Его губы скривились в усмешке — недоброй, презрительной.

—. ..выглядите, как дешёвая потаскуха с вокзала.

Аня не опустила глаз. Она смотрела на него — прямо, с лёгкой улыбкой. И в её взгляде было не раскаяние, не страх, а... интерес. Как будто она оценивала его — как мужчину, а не как грозного декана.

Павел Петрович заметил это. Его желваки заиграли на скулах.

— Вы меня слышите? — Его голос стал жёстче. — Вы понимаете, что с вами будет? Отчисление. Позор. Возвращение в свой провинциальный городишко. Ваши родители узнают, чем вы занимаетесь в Москве. Вы этого хотите?

Аня молчала. Она переступила с ноги на ногу, и юбка-пояс задралась ещё выше. Она не отводила взгляда.

— Отвечайте! — рявкнул он.

Аня чуть склонила голову набок. Улыбка стала шире — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Павел Петрович это заметил.

— А что вы хотите услышать? — спросила она.

Её голос прозвучал неожиданно спокойно. Даже... игриво. Как будто она не стояла перед разъярённым деканом, а болтала с приятелем.

Павел Петрович замер. На его лице отразилось что-то, чего Аня раньше не видела: растерянность. Смешанная с яростью. Он привык к другому. Он привык, что студентки дрожат, плачут, умоляют. А эта — стоит и улыбается.

— Ах, ты... — выдохнул он.

Он сделал шаг к ней. Ещё один. Аня не отступила. Она стояла, чуть покачиваясь, и смотрела на него — с тем же голодным интересом.

Павел Петрович схватил её за полы халата. Его пальцы вцепились в ткань, сжали так, что костяшки побелели.

— Ты думаешь, это игра? — прошипел он. — Думаешь, пришла сюда, покрутила задницей — и всё тебе сойдёт с рук?

Он резко рванул халат вниз. Ткань затрещала. Он стянул с нее халат полностью и бросил у угол кабинета. Аня осталась в прозрачном топике и юбке-поясе. Она не вскрикнула. Не отшатнулась. Она стояла, чуть покачиваясь, и смотрела на него — с тем же выражением, от которого у него сводило скулы.

— Ты недостойна даже этого халата, — процедил он, отбрасывая его в сторону. — Ты — грязная, развратная девка. И я сейчас покажу тебе, что бывает с такими, как ты.

Он смотрел на Аню — и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Не гнев. Не похоть. Голод.

— Ты, — выдохнул он, — даже не представляешь, что я сейчас с тобой сделаю.

Он схватил её за плечо — грубо, до боли. Развернул. Толкнул к столу.

Аня споткнулась, но не упала — упиралась ладонями в столешницу. Дерево было холодным, гладким. Она почувствовала, как Павел Петрович встал за её спиной — близко, так близко, что жар его тела обжигал кожу.

Он задрал её юбку-пояс. Резко, одним движением. Аня почувствовала, как прохладный воздух коснулся обнажённых ягодиц. Она не сопротивлялась. Она стояла, упираясь ладонями в стол, и ждала.

Его ладонь легла на её задницу — тяжёлая, горячая. Сжала. Потом размахнулась и опустилась с глухим шлепком.

Аня вздрогнула. Но не от боли. От неожиданности.

— Сейчас ты у меня попляшешь, — сказал Павел Петрович.

Она услышала, как он расстёгивает ремень. Звук был резким, металлическим — как лязг затвора. Потом — свист кожи, вытягиваемой из петель.

Аня закрыла глаза. Внутри неё всё сжалось — но не от страха. От предвкушения.

Начинается, — подумала она. — Наконец-то.

* * *

Первый удар обрушился без предупреждения.

Ремень рассек воздух с тонким, комариным свистом — и опустился на ягодицы. Звук получился хлёсткий, как выстрел, отразившийся от стен кабинета. Аня вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Её тело прогнулось вперёд, ладони заскользили по столешнице, и она вцепилась в край стола, чтобы не упасть.

По коже растекся жар. Не боль — именно жар, как будто к ягодицам прижали раскалённый утюг. Аня закусила губу, чувствуя, как это тепло проникает глубже, растекается по низу живота, отдаётся где-то внутри.

Второй удар. Третий.

Павел Петрович бил с расстановкой — не торопясь, вкладывая в каждый удар всю свою ярость. Он ждал, что она начнёт умолять. Ждал слёз, криков, мольбы о пощаде. Он привык к этому — к тому, как студентки ломаются под его рукой, как их голоса срываются на визг, как они начинают просить прощения за то, чего не совершали.

Но Аня не плакала.

Она стонала.

Сначала — тихо, сквозь сжатые зубы. Потом — громче, свободнее, не сдерживаясь. Её тело раскачивалось в такт ударам, бёдра поддавались навстречу ремню, как будто она не наказывалась, а... принимала.

Павел Петрович замер.

Он стоял за её спиной, тяжело дыша, с ремнём в опущенной руке. Его грудь вздымалась, на лбу выступила испарина. Он смотрел на неё — на красные полосы, расцветающие на бледной коже, на то, как она дрожит, как её пальцы вцепились в край стола.

И тут он услышал.

Стон. Не боли. Наслаждения.

Он схватил её за волосы. Резко, грубо, заставил выгнуться назад. Её голова запрокинулась, шея обнажилась, и он заглянул в её лицо.

Глаза закатаны. Губы приоткрыты. На щеках — румянец, на лбу — испарина. И выражение... выражение чистого, незамутнённого экстаза.

Она кайфовала.

— Ты... — выдохнул он. — Ты что, сука, получаешь от этого удовольствие?

Аня не ответила. Она смотрела на него — из-под полуопущенных век, с поволокой, — и в её взгляде он прочитал ответ. Такой ясный, что у него перехватило дыхание.

Да. Получаю.

Что-то в нём перещёлкнуло.

Его лицо изменилось: из-под маски воспитанного профессора проступило что-то звериное, первобытное. Глаза сузились, ноздри раздувались, на скулах играли желваки.

— Нравится? — хрипло спросил он. — Нравится, когда тебя, как скотину, хлещут?

Он сложил ремень вдвое. Кожа хрустнула в его пальцах. Потом — резким, отточенным движением — он обхватил ремнём её грудь.

Аня ахнула.

Ремень стянул ее бидоны вместе, врезаясь в плоть. Грудь выпирала ещё сильнее, соски налились кровью, потемнели. Аня почувствовала, как кожа горит, как ремень сжимает её, как дышать становится труднее — и от этого ощущения по телу прокатилась новая волна жара.

— Смотри на себя, — прорычал Павел Петрович. — Как дойная корова. Как шлюха на рынке, которую перетянули верёвкой, чтобы товар лучше смотрелся.

Он потянул ремень сильнее. Аня вскрикнула — но в этом крике снова не было боли. Только наслаждение, острое, как лезвие.

Павел Петрович смотрел на неё — и не мог поверить. Он хотел сломать её. Хотел заставить кричать от боли, умолять, плакать. А вместо этого — она таяла под его руками, как воск.

Это взбесило его ещё сильнее.

— На стол, — рявкнул он, разворачивая её. — Раком. Живо.

Аня послушно легла грудью на стол. Её ягодицы, покрытые красными полосами, были выставлены вверх. Она выглядела развратно — так развратно, что у Павла Петровича пересохло во рту.

Он снова замахнулся.

Удары посыпались один за другим.

Ремень свистел в воздухе, опускался на ягодицы, на бёдра, на спину. Каждый удар — как разряд тока, прошивающий тело насквозь. Аня уже не сдерживалась: она стонала в голос, её тело дрожало, из неё текло. Она чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бёдер, как соски трутся о холодную столешницу, как каждый удар отдаётся в клиторе — остро, сладко, невыносимо.

— Громче, — рычал Павел Петрович. — Пусть весь универ слышит, какая ты шлюха.

И Аня стонала громче. Она не могла остановиться. Её тело больше не принадлежало ей — оно жило своей жизнью, выгибалось навстречу ударам, требовало ещё.

Павел Петрович бил всё сильнее. Его рука уже уставала, но он не останавливался. Он видел, как она кайфует, — и это сводило его с ума. Он хотел сломать её, но каждый удар только сильнее её заводил.

— Ты кончишь, — прорычал он. — Я заставлю тебя кончить от ремня, как последнюю суку.

И он ударил снова.

Ремень опустился на самые чувствительные места — туда, где ягодицы переходят в бёдра, где кожа особенно тонкая. Аня взвизгнула. Её тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в край стола, ноги задрожали.

— Давай, — хрипел Павел Петрович. — Давай, шлюха. Кончай.

Ещё удар. Ещё.

И вот — финальный. Ремень опустился с особой силой, с особым прицелом, — и Аня взорвалась.

Оргазм накрыл её волной — сокрушительной, всепоглощающей. Она закричала — громко, протяжно, не сдерживаясь. Её тело выгнулось, задрожало, забилось в конвульсиях. Она упала грудью на стол, ноги подкосились, из горла вырвался хриплый, животный стон.

Павел Петрович стоял над ней, тяжело дыша. Ремень выпал из его пальцев, упал на пол с глухим стуком. Он смотрел на неё — на дрожащее, покрытое испариной тело, на красные полосы, на влагу, стекающую по бёдрам, — и в его глазах была смесь ярости и дикого, неутолимого возбуждения.

Он не ожидал этого. Он хотел наказать — а получил самку, которая кончает от его ударов.

— Встань, — приказал он.

Аня не пошевелилась. Она лежала на столе, тяжело дыша, и не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

Павел Петрович схватил её за волосы, стащил со стола. Она упала на колени — прямо к его ногам. Он расстегнул брюки. Резко, нетерпеливо. Достал член — твёрдый, налитой, с багровой головкой.

— Открой рот, — сказал он.

Аня подняла голову. Посмотрела на него — снизу вверх, с поволокой в глазах. Её губы приоткрылись.

Он вошёл сразу на всю длину — грубо, без предупреждения, так что у неё перехватило дыхание.

Аня подавилась, но не отшатнулась. Вместо этого она инстинктивно подалась вперёд, принимая его до горла. Набухшая плоть заполнила рот целиком, упёрлась в нёбо, перекрыла воздух. Из глаз брызнули слёзы, но она лишь сжала губы плотнее и подняла на него взгляд — мокрый, испуганный и в то же время преданный.Она смотрела на него — снизу вверх, с преданностью, от которой у него снова перехватило дыхание.

Он держал её за голову и трахал в рот — грубо, безжалостно, с каждым толчком всё глубже. Его пальцы вцепились в её волосы, направляли, задавали ритм. Аня давилась, хрипела, но не отстранялась. Она принимала его — всего, до конца, — и в её глазах он видел то, что возбуждало его сильнее любых слов.

Покорность.

— Вот так, — хрипел он. — Вот так, шлюха. Принимай.

Он двигался всё быстрее. Его бёдра бились о её лицо, член входил всё глубже. Аня чувствовала, как её собственное возбуждение снова нарастает, как между ног снова становится влажно. Она не могла понять, как это возможно — после всего, что было, — но тело снова требовало.

И тут дверь кабинета открылась.

На пороге стоял Виктор Степанович.

Он замер на секунду, оценивая сцену: Аня на коленях, с членом декана во рту, с красными полосами на ягодицах и голой грудью. Павел Петрович — с расстёгнутыми брюками, с перекошенным от ярости и похоти лицом.

Но вместо удивления или возмущения на лице Виктора Степановича появилась широкая ухмылка.

— Павел Петрович, орёл! — произнёс он, входя в кабинет и закрывая за собой дверь. — Узнаю старого друга. Времени не теряешь. Вот что значит старая школа.

Он прошёл к шкафчику у стены, открыл его, достал бутылку дорогого виски и три бокала. Поставил на столик. Потом достал коробку сигар.

— Развлекайся, — сказал он, усаживаясь в кресло. — Секретаршу твою я уже домой отпустил. Так что никто не помешает.

Он раскурил сигару, откинулся на спинку кресла и затянулся. Его взгляд — оценивающий, довольный — скользил по Ане, по её дрожащему телу, по лицу, залитому слезами и слюной.

— Ты был прав, — произнёс Павел Петрович, не прерываясь. Его голос звучал хрипло, сбивчиво. — Материал отличный. Отзывчивая, как сука в течке.

— Я же говорил, — Виктор Степанович выпустил клуб дыма. — Из таких выходят отличные медсёстры.

Павел Петрович сделал ещё несколько резких толчков — и кончил. Аня почувствовала, как его сперма заполняет рот, как он сжимает её голову, не давая отстраниться. Она глотала — послушно, не отрывая от него взгляда.

Наконец он вышел из неё. Отступил на шаг, тяжело дыша. Поправил брюки.

— Поднимайся, — бросил он Ане. — И подойди сюда. Заслужила.

* * *

Аня с трудом поднялась с колен.

Ноги дрожали, голова кружилась, во рту стоял солёно-горький вкус. Она вытерла губы тыльной стороной ладони, но не стала приводить себя в порядок. Зачем? Всё равно они уже видели её такой — растрёпанной, пьяной от возбуждения, с потёками слюны на подбородке и красными полосами на теле.

Павел Петрович отошёл к столику, налил себе виски. Выпил залпом, не морщась. Потом налил ещё.

— Иди сюда, — повторил он, не оборачиваясь.

Аня поднялась с колен, одёрнула топик и, покачнувшись, встала на высокие каблуки. От резкого подъёма в глазах потемнело, но она всё же выпрямилась и пошла к мужчинам.

Туфли стучали по паркету как метроном: цок-цок, цок-цок, и с каждым шагом её бёдра виляли сильнее, а шпильки дрожали в коленях — походка получалась пьяной, ломаной и оттого ещё более развратной.

Виктор Степанович, попыхивая сигарой, негромко цокнул языком:

— Смотри, Паша, как на шпильках идёт. Не каждая с первого раза так. А туфельки — чисто для дела. Правильный выбор.Она остановилась в паре шагов от мужчин, не зная, куда деть руки. Топик сбился, грудь вывалилась, юбка-пояс едва держалась на бёдрах. Она чувствовала на себе два взгляда — тяжёлых, оценивающих, — и от этого по телу снова растекалось тепло.

Виктор Степанович сидел в кресле, закинув ногу на ногу. В одной руке — сигара, в другой — бокал с виски. Он смотрел на Аню с выражением сытого, довольного хищника, который только что наблюдал за удачной охотой.

— Ну-ка, повернись, — сказал он.

Аня повернулась. Медленно, как будто позировала. Она чувствовала, как его взгляд скользит по её спине, по красным полосам на ягодицах, по бёдрам, по ногам.

— Красота, — протянул Виктор Степанович. — Паша, ты посмотри, какая работа. Ремень лёг идеально. Ни одного лишнего удара.

— Старался, — усмехнулся Павел Петрович. Он стоял у столика, потягивая виски, и смотрел на Аню с тем же голодным выражением, что и раньше. — Хотя, признаться, не ожидал, что она так... отзовётся.

— А я тебе говорил. — Виктор Степанович выпустил клуб дыма. — Эта девочка — готовый материал. Её не нужно ломать. Её нужно только... направлять.

Он поднялся с кресла. Подошёл к Ане — неторопливо, вразвалочку. Его рука легла ей на плечо, скользнула вниз, к груди. Он сжал её «бидон» — сильно, по-хозяйски, — и Аня тихо охнула.

— Смотри, Паша, — сказал он, разминая её грудь. — Какая тяжесть. Как у дойной коровы. А соски какие — тёмные, большие. Создана для того, чтобы её тискали.

Павел Петрович подошёл спереди. Он взял Аню за подбородок, заставил поднять голову. Его пальцы были холодными от бокала.

— И лицо — кукольное, — произнёс он, разглядывая её. — Невинное. А внутри — грязная потаскуха. — Он усмехнулся. — Идеальное сочетание.

Аня стояла между ними, зажатая двумя телами, двумя взглядами, двумя парами рук. Она чувствовала, как её возбуждение снова нарастает — густое, тягучее, как мёд. Она не сопротивлялась. Она не хотела сопротивляться.

— Выпей, — сказал Павел Петрович, протягивая ей бокал.

Аня взяла его дрожащими руками. Поднесла к губам. Виски пахло дымом и дубом. Она сделала глоток — и закашлялась: жидкость обожгла горло, растеклась теплом по груди.

— Пей до дна, — приказал Виктор Степанович. — Тебе сейчас полезно. То что доктор прописал

Аня сделала ещё глоток. Потом ещё. Виски растекалось по телу, притупляя боль, размывая границы. Она почувствовала, как голова становится лёгкой, как страх — тот, что ещё теплился где-то глубоко, — окончательно исчезает.

— Вот так, — одобрительно кивнул Виктор Степанович. — Хорошая девочка.

Он взял у неё пустой бокал, поставил на стол. Потом налил ещё — себе, Павлу Петровичу и снова ей.

— А теперь, — сказал он, — продолжим.

Виктор Степанович взял Аню за волосы.

Не грубо — но крепко, так, что она сразу поняла: сейчас будет по-его. Он потянул её в сторону, к креслу, в котором только что сидел. Аня пошла за ним, спотыкаясь, на полусогнутых ногах. Её голова была запрокинута, шея вытянута, и она чувствовала, как его пальцы перебирают пряди, сжимаются у самых корней.

Он сел в кресло — тяжело, по-хозяйски, расставив ноги. Потом расстегнул брюки, спустил их вместе с бельём. Его плоть уже поднялась во всю длину — тугая, в набрякших венах, с влажной от выступившей смазки головкой. В полумраке она казалась ещё крупнее, почти чужеродной на фоне бледной кожи Ани.

— Ну-ка, Анечка, — сказал он, притягивая её голову к себе, — вот теперь и мне сделай приятно.

Аня опустилась на колени между его ног. Паркет был холодным, но она не чувствовала холода. Она смотрела на его член — на то, как он подрагивает, как на головке выступает капля смазки, — и во рту у неё стало влажно.

Она открыла рот и взяла его.

Виктор Степанович откинулся на спинку кресла, затянулся сигарой. Его свободная рука легла Ане на затылок — не давила, но направляла, задавала ритм.

— Вот так, — протянул он. — Не спеши. Смакуй.

Аня старалась. Она обхватила его губами, заскользила вниз, впуская глубже. Она помнила, как он учил её — на кафедре, в первый раз. Тогда она давилась и плакала. Теперь — нет. Теперь её рот знал, что делать.

— Хорошая девочка, — похвалил Виктор Степанович. — Видишь, Паша, а ты говорил — необученная. Учится на лету.

Павел Петрович стоял у столика, допивая виски. Он смотрел на них — на Аню, стоящую на коленях, на её голову, ритмично двигающуюся, на её голую спину с красными полосами, на ягодицы, выставленные вверх.

И он почувствовал, как его член снова твердеет.

— Пора заняться и другой дырочкой этой сучки, — произнёс он.

Он поставил бокал на стол. Подошёл к Ане сзади — неторопливо, вразвалочку. Его ладонь легла на её ягодицу, сжала. Аня вздрогнула: кожа там горела от ударов, и прикосновение отозвалось острой вспышкой боли, смешанной с наслаждением.

Павел Петрович размахнулся и шлёпнул её по заднице.

Звук получился хлёсткий, как выстрел. Аня вскрикнула — но крик утонул в члене Виктора Степановича. Её тело дёрнулось вперёд, и Виктор Степанович усмехнулся, придерживая её за затылок.

— Тише, тише, — сказал он. — Не отвлекайся.

Его пальцы скользнули между её ног — туда, где было горячо и мокро. Аня застонала, когда он коснулся её клитора.

— Смотри, какая мокрая, — хмыкнул он. — Течёт, как сука. Даже смазка не нужна.

Он пристроился сзади. Его член упёрся в её вход — горячий, твёрдый. Аня почувствовала, как он входит — медленно, но неумолимо, заполняя её до предела.

— Вот так, — выдохнул Павел Петрович. — Вот так, шалава. Принимай.

Он вошёл до конца. Аня застонала — громко, но звук снова утонул. Её тело качнулось вперёд, насаживаясь на член Виктора Степановича ещё глубже. Она оказалась зажатой между ними — с членом во рту и членом в киске, — и это ощущение было таким острым, таким всепоглощающим, что у неё потемнело в глазах.

Павел Петрович начал двигаться. Резко, грубо, с каждым толчком всё глубже. Его бёдра бились о её ягодицы, и каждая такая встреча отдавалась болью в следах от ремня — но боль эта только усиливала наслаждение.

— Смотри, как насаживается, — прорычал он. — Как будто всю жизнь только этим и занималась.

— А я что говорил? — отозвался Виктор Степанович, не выпуская сигару изо рта. — Природный талант.

Он положил руку Ане на затылок и надавил, заставляя взять глубже. Аня подавилась, но не отстранилась. Слёзы потекли по щекам, смешиваясь с потом и слюной. Она не могла дышать, не могла думать — только принимать, отдаваться, растворяться в ощущениях.

Они двигались в разном ритме, но слаженно, как опытные партнёры. Когда Павел Петрович толкался вперёд, Аня насаживалась на член Виктора Степановича. Когда он отстранялся, она соскальзывала обратно. Это было похоже на танец — грубый, животный, лишённый всякой нежности.

— Громче, — приказал Виктор Степанович. — Пусть весь универ слышит, какая ты шлюха.

Аня застонала громче. Она не могла остановиться. Её тело жило своей жизнью — выгибалось, дрожало, требовало ещё. Она чувствовала, как оргазм подступает — медленно, неумолимо, как волна, которая вот-вот накроет с головой.

— Давай кончай давалочка, — заметил Павел Петрович чувствуя как сжимается ее пизденка, не сбавляя темпа. —

Аня кончила.

Оргазм накрыл её — сокрушительный, всепоглощающий. Она закричала, но крик утонул в члене Виктора Степановича. Её тело забилось в конвульсиях, сжалось, задрожало. Она чувствовала, как её киска пульсирует вокруг члена Павла Петровича, как рот сжимается вокруг члена Виктора Степановича.

— Вот так, — выдохнул Павел Петрович. — Умничка

Он сделал ещё несколько резких толчков — и кончил сам. Аня почувствовала, как его сперма заполняет её изнутри, как он сжимает её бёдра, не давая отстраниться.

Виктор Степанович кончил следом — ей в рот. Аня глотала, давясь, но не отстраняясь. Она приняла всё — до последней капли.

Они отстранились не сразу.

Павел Петрович вышел из неё, отступил на шаг, тяжело дыша. Виктор Степанович отпустил её голову, откинулся на спинку кресла, затянулся сигарой.

Аня осталась стоять на коленях. Пьяная, оттраханная, с потёками спермы на лице и груди. Она не могла пошевелиться. Её тело дрожало, как натянутая струна.

— Поднимайся, — сказал Виктор Степанович. — И выпей ещё. Заслужила.

* * *

Ноги не слушались. Голова кружилась, перед глазами всё плыло. Она пошатнулась, и Павел Петрович — неожиданно для самого себя — подхватил её под локоть. Не из заботы. Просто чтобы не упала раньше времени.

— Смотри-ка, — усмехнулся он, — еле на ногах стоит. А ведь только начали.

— Ничего, — отозвался Виктор Степанович, наливая виски в три бокала. — Сейчас подкрепим — и продолжим.

Он протянул Ане бокал. Она взяла его обеими руками — пальцы дрожали, виски плескалось о стенки. Поднесла к губам, сделала глоток. Потом ещё. Алкоголь обжигал горло, растекался теплом по груди, по животу, по ногам.

— До дна, — напомнил Виктор Степанович.

Аня допила. Поставила бокал на стол — мимо, но Павел Петрович успел подхватить. Он покачал головой, глядя на неё с усмешкой.

— Совсем поплыла, — сказал он. — А ведь утром была скромной овечкой.

— Это всё твоя школа, — отозвался Виктор Степанович. — Умеешь разглядеть потенциал.

— Потенциал, — повторил Павел Петрович, смакуя слово. — Знаешь, а ведь из неё может выйти толк. Если правильно вести.

— Согласен. — Виктор Степанович поднял бокал. — За нашу новую медсестричку.

Они чокнулись. Аня стояла между ними, покачиваясь, и смотрела на них мутным взглядом. Она слышала их разговор, но слова доходили с трудом, как сквозь вату. Она понимала только одно: они говорят о ней. И им нравится то, что они видят.

Это было приятно.

— Ну что, — сказал Виктор Степанович, поставив бокал, — продолжим?

— Продолжим, — кивнул Павел Петрович.

Виктор Степанович подошёл к Ане, взял её за плечи, развернул к столу. Его ладонь легла ей на спину, надавила, заставляя наклониться. Аня послушно легла грудью на столешницу, выставив зад. Юбка-пояс была уже просто поясом — тряпкой, сбившейся на талии. Ягодицы — красные, в полосах от ремня — были открыты.

— Ну наконец-то, — произнёс Виктор Степанович, расстёгивая брюки. — А то всё в рот да в рот. А я, знаешь ли, давно хотел отодрать эту пизденку по-настоящему.

Он подошёл сзади вплотную, и Аня ощутила, как горячая, истекающая смазкой плоть упирается ей между ног. Виктор Степанович не торопился: дал ей почувствовать давление, а потом одним плавным, но властным движением вошёл. Стенки разошлись, принимая его до конца; её лоно обожгло изнутри — больно и сладко одновременно.

— Вот так, — выдохнул Виктор Степанович. — Вот так, Анечка. Принимай.

Он вошёл до конца. Аня застонала, вцепилась в край стола. Его член был толще, чем у Павла Петровича, и ощущения были другими — более грубыми, более наполненными. Она чувствовала каждую вену, каждый сантиметр.

— Смотри, Паша, — сказал Виктор Степанович, начиная двигаться. — Какая узкая. Как будто целка. А ведь мы её уже разработали.

— Разработали, — согласился Павел Петрович. — Но ей всё мало.

Он обошёл стол, встал спереди. Его член снова был твёрд — возраст не мешал, когда под рукой был такой материал. Он взял Аню за волосы, приподнял её голову.

— Открой рот, — сказал он.

Аня открыла. Он вошёл — глубоко, до упора. Она застонала, но звук утонул в его плоти.

Теперь они снова были в ней — оба. Но теперь Виктор Степанович — сзади, в киске. Павел Петрович — спереди, во рту. Аня оказалась зажатой между ними, нанизанной на два члена, как на вертел.

— Вот так, — рычал Виктор Степанович, вколачиваясь в неё. — Вот так, сука. Чувствуешь? Это тебе не в ротик. Это по-настоящему.

Его бёдра бились о её ягодицы, и каждая такая встреча отдавалась болью в следах от ремня. Но боль эта только усиливала наслаждение. Аня стонала, давилась, но не отстранялась. Она принимала всё.

— Смотри, как насаживается, — хрипел Виктор Степанович. — Как будто всю жизнь только этим и занималась.

— А я что говорил? — отозвался Павел Петрович, не выпуская её голову. — Природный талант.

В какой-то момент Виктор Степанович остановился.

— Погоди, — сказал он, тяжело дыша. — Хочу добавить.

Он вышел из Ани, наклонился, поднял с пола ремень. Тот самый, которым Павел Петрович порол её в начале. Кожа была тёплой, разогретой от ударов.

— Не останавливайся, — сказал он Павлу Петровичу. — Пусть сосёт. А я добавлю.

Он замахнулся. Ремень опустился на ягодицы Ани — туда, где кожа уже горела от предыдущих ударов. Аня взвизгнула, но её тело выгнулось навстречу. Павел Петрович продолжал трахать её в рот, и каждый удар ремня отдавался в ней новой волной наслаждения.

— Ещё, — выдохнула она, когда Павел Петрович на секунду вышел из её рта. — Пожалуйста, ещё.

Виктор Степанович усмехнулся.

— Слышишь? — сказал он. — Просит.

— Так дай ей, — отозвался Павел Петрович. — Чего жадничаешь?

И Виктор Степанович дал. Ремень свистел в воздухе, опускался на её тело — на ягодицы, на бёдра, на спину. Аня кричала, стонала, кончала — снова и снова, без счёта. Её тело уже не принадлежало ей. Оно было инструментом — и инструмент этот звучал в полную силу.

Потом Виктор Степанович перевёл удар выше.

Ремень опустился на грудь Ани — туда, где тяжёлые «бидоны» свисали над столешницей. Не сильно, но ощутимо. Грудь качнулась от удара, и Аня вдруг вспомнила.

Олег.

Ремень. Удар по груди. Оргазм.

Воспоминание накрыло её с головой — острое, как лезвие. Но Виктор Степанович не дал ей утонуть в нём.

— Переверни её, — скомандовал он Павлу Петровичу. — Хочу, чтобы она видела.

Павел Петрович вышел из её рта, схватил Аню за плечи, развернул. Теперь она лежала на спине, поперёк стола, голова свешивалась с края. Перед глазами всё плыло — потолок, тени, жёлтый свет лампы. Она чувствовала, как её грудь растекается по рёбрам, как соски смотрят вверх, как сперма на коже остывает.

— Открой рот, — сказал Павел Петрович.

Он встал у её головы, взял член в руку, направил. Аня открыла рот, и он вошёл — глубоко, до упора, так, что её горло сжалось вокруг него. В этом положении он входил иначе — под другим углом, глубже, жёстче.

— Вот так, — выдохнул он. — Вот так, шалава. Вот это глубоко

Он начал двигаться — медленно, с расстановкой, наслаждаясь тем, как её горло сжимается вокруг него. Аня чувствовала, как слёзы текут Она не могла дышать, но ей было всё равно. Ей было хорошо.

А потом Виктор Степанович снова взял ремень.

Но теперь он бил иначе.

Первый удар — по груди. Не сильно. Скорее обозначил, чем ударил. Кожа ремня прошлась по соску, и Аня вздрогнула всем телом. Ощущение было острым, как разряд тока, — но не болью, а чем-то другим. Чем-то, от чего у неё перехватило дыхание.

Второй удар — по второму соску. Так же легко, так же точно. Аня застонала, но звук утонул в члене Павла Петровича.

Третий удар — ниже. По животу. Ремень скользнул по коже, оставляя горячий след. Аня выгнулась, её бёдра задрожали.

Четвёртый удар — между ног.

Виктор Степанович ударил легко, почти невесомо, но точно по клитору. Аня взвизгнула, её тело дёрнулось, как от удара током. Она почувствовала, как между ног всё сжалось, запульсировало, как влага потекла по бёдрам.

— Смотри, как реагирует, — усмехнулся Виктор Степанович. — Даже бить не нужно. Достаточно обозначить.

— Она у нас чувствительная, — отозвался Павел Петрович, не сбавляя темпа. — Вся — сплошная эрогенная зона.

Виктор Степанович отбросил ремень.

Он упал на пол с глухим стуком, но Аня уже не слышала. Она лежала на столе, раскинувшись, дрожащая, мокрая, с затуманенным взглядом. Её грудь вздымалась, ноги были разведены, между ними всё блестело от влаги. Она была открыта — полностью, без остатка.

— Ну всё, — сказал Виктор Степанович, расстёгивая брюки. — Хватит играть. Теперь — по-настоящему.

Он встал между её ног, подхватил её под бёдра, притянул к себе. Аня почувствовала, как его член упирается в её вход — горячий, твёрдый, нетерпеливый. Она не сопротивлялась. Она хотела этого.

Он вошёл — медленно, но глубоко, до самого конца. Аня застонала, выгнулась, её пальцы вцепились в край стола. В этом положении он входил иначе — глубже, полнее, доставая до каких-то новых, неизведанных точек. Она чувствовала его всего — каждую вену, каждый сантиметр.

— Вот так, — выдохнул Виктор Степанович. — Вот так, Анечка. Чувствуй меня.

Он начал двигаться. Не грубо — но мощно, с каждым толчком вбивая её в стол. Его ладони лежали на её бёдрах, пальцы впивались в кожу, оставляя новые синяки. Аня стонала в голос, не сдерживаясь. Ей было всё равно, слышит ли кто-нибудь. Пусть слышат. Пусть все знают.

Павел Петрович всё ещё был у её головы. Его член оставался у неё во рту, но теперь он не двигался — просто стоял, позволяя ей сосать в такт толчкам Виктора Степановича. Он смотрел на неё сверху вниз — на её лицо, искажённое наслаждением, на слёзы, текущие по вискам, на губы, растянутые вокруг его плоти.

— Смотри, какая красивая, — произнёс он. — Настоящая шлюха. Создана для этого.

— Создана, — согласился Виктор Степанович, не сбавляя темпа. — И мы её доведём до совершенства.

Он наклонился, его руки легли на грудь Ани. Сжали, размяли, потянули соски. Аня застонала громче — ощущения наслаивались одно на другое: член в киске, член во рту, пальцы на сосках. Она тонула в них, захлёбывалась, не могла вынырнуть.

— Кончи для меня, — приказал Виктор Степанович. — Кончи, сука.

И Аня кончила.

На этот раз разрядка не взорвалась — она накатила глубоко и неостановимо, как тёплая вязкая волна из самых недр живота. Аня захлебнулась криком, утопив его во рту Павла Петровича. Всё тело скрутило сладкой судорогой: ноги задрожали, внутри всё сжалось и запульсировало. Она чувствовала, как её лоно ритмично стискивает плоть Виктора Степановича, а горло — член Павла Петровича, будто оба сразу стали продолжением её собственного пульса.

— Вот так, — выдохнул Виктор Степанович. — Вот так, хорошая девочка.

Он сделал ещё несколько толчков — и вышел. Его член блестел от её соков. Он взял его в руку, несколько раз провёл по стволу.

— Готовься, — сказал он.

Павел Петрович тоже вышел из её рта. Он обошёл стол, встал рядом с Виктором Степановичем. Они стояли над Аней — два немолодых, но полных сил мужчины, — и смотрели на неё, как на добычу.

— Давай, — сказал Павел Петрович.

Он кончил первым — на её грудь. Густая, горячая сперма растеклась по коже, потекла между «бидонами», вниз, к животу. Аня не вытиралась. Она смотрела на него — с поволокой в глазах, с приоткрытыми губами.

Виктор Степанович кончил вторым — на её живот и пизденку. Аня вздрогнула, почувствовала, как горячие капли падают на кожу, на клитор, на внутреннюю сторону бёдер. Она не отстранилась. Она приняла всё.

— Вот так, — выдохнул Виктор Степанович. — Хорошая девочка.

Он наклонился, взял её за подбородок, заставил открыть глаза.

Аня смотрела на него — пьяная, счастливая, опустошённая. И в её глазах не было ни страха, ни сожаления. Только покорность.

И благодарность.

* * *

Аня лежала на столе, раскинувшись, и не могла пошевелиться.

Тело было чужим — тяжёлым, ватным, пропитанным потом, спермой и виски. Она смотрела в потолок, на жёлтое пятно света от лампы, и слушала, как мужчины переговариваются. Голоса доносились как сквозь толщу воды: далёкие, приглушённые, но по-своему успокаивающие.

— Ну что, Паша, — произнёс Виктор Степанович, наливая себе виски. — Как тебе материал?

Павел Петрович стоял у стола, застёгивая брюки. Его движения были неторопливыми, ленивыми — как у человека, который только что хорошо поработал и теперь наслаждается заслуженным отдыхом.

— Отличный, — отозвался он, покосившись на Аню. — Отзывчивая. Гибкая. И главное — не ломается. Другая бы уже ревела в углу, а эта — кончает и просит ещё.

— Я же говорил. — Виктор Степанович сделал глоток, поморщился от крепости, но не отставил бокал. — Провинциалки — самый благодарный материал. Им терять нечего.

— Это точно. — Павел Петрович взял свой бокал, подошёл к Ане. Посмотрел на неё сверху вниз, на её распластанное тело, на сперму, засыхающую на коже, на красные полосы от ремня. — Надо будет внести её в график. Пусть приходит регулярно. И тебе, и мне.

— Договорились. — Виктор Степанович поднял бокал. — За нашу новую медсестричку.

Они чокнулись. Стекло звякнуло — тонко, празднично. Аня услышала этот звук и улыбнулась. Ей было приятно, что её обсуждают, как ценное приобретение. Как вещь, которая стоит того, чтобы о ней спорить.

— Слышишь, Анечка? — Виктор Степанович наклонился над ней, обдав запахом табака и виски. — Ты теперь наша. Привыкай.

Аня не ответила. Она только прикрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается тепло — не от алкоголя, а от чего-то другого. От ощущения, что она наконец-то на своём месте. Что её принимают. Что её хотят.

Аня прикрыла глаза и впервые за вечер не стала спорить с собой. Раньше внутри всегда кто-то вскрикивал: «Что ты делаешь? Остановись!» Теперь этот голос стих. Он устал. Или, может, он тоже получал удовольствие.

Она лежала на чужом столе, грязная, пьяная, использованная, — и впервые за долгое время не чувствовала ни стыда, ни тревоги. Только пустоту, наполненную теплом. И нежность к собственному телу, которое выдержало.

Я — их вещь, — подумала она лениво, как о чём-то давно решённом.

И мне это нравится.

— Слушай, — сказал Павел Петрович, глядя на Аню. — А как она домой поедет? В таком виде?

— На общественном? — Виктор Степанович усмехнулся. — Опасно. Её же по кругу пустят.

Он отхлебнул виски, смакуя.

— Смотри: пьяная, полуголая, пахнет спермой. Любой мужик в метро не удержится.

— Да уж. — Павел Петрович задумчиво разглядывал Аню, потирая подбородок. — Представляешь: заходит она в вагон, а там — работяги после смены. Увидят такую красавицу — и всё, прощай, наша медсестричка.

— Жалко будет. — Виктор Степанович покачал головой. — Такой материал — и каким-то бомжам.

Они рассмеялись — не зло, а как-то по-свойски, как смеются старые друзья над общей шуткой. Аня слушала их и чувствовала, как от их слов по телу снова растекается жар. Ей нравилось, что они говорят о ней так — как о вещи, которую нужно беречь. Как о дорогой игрушке, которую жалко отдавать чужим.

— Ладно, — сказал Павел Петрович, беря телефон. — Сейчас организую водителя. Виталик знает, что делать.

Он набрал номер, поднёс трубку к уху. Пауза. Потом:

— Виталик, зайди. Да, в деканат. Студентку домой отвезёшь. — Ещё пауза. Не переживай, она не буйная.

Он положил трубку и повернулся к Ане:

— Сейчас за тобой приедет мой водитель. Отвезёт домой. И не вздумай выпендриваться — он парень серьёзный.

* * *

Через несколько минут в кабинет вошёл Виталик.

Он возник на пороге бесшумно для своих габаритов — огромный, под два метра, с бычьей шеей и широченными плечами, на которых тёмный костюм сидел мешковато, как на вешалке. Было в нём что-то от грузчика, которого нарядили в пиджак для какого-то мероприятия, но забыли научить, как в нём ходить.

Виталик остановился у двери, перевёл взгляд с Павла Петровича на Виктора Степановича, потом — на Аню. Его маленькие, глубоко посаженные глазки скользнули по её телу. Он не удивился. Только хмыкнул — негромко, по-хозяйски, как будто увидел что-то привычное.

— Виталик, — сказал Павел Петрович, — отвези девушку домой. Адрес она скажет. И проследи, чтобы с ней ничего не случилось.

— Понял, — басит Виталик.

Голос у него был низкий, грудной, как из бочки. Он снова посмотрел на Аню — на этот раз задержался взглядом на её груди, — и в его глазах мелькнуло что-то, отчего Ане стало одновременно жарко и тревожно.

— И вот ещё что, — добавил Виктор Степанович, затягиваясь сигарой. — Доведи до двери. А то она у нас еле на ногах стоит.

— Доведу, — кивнул Виталик. — Не впервой.

Павел Петрович наклонился, поднял с пола халат Ани — тот самый, что он сорвал в начале. Ткань была помята. Он встряхнул его, разглядывая с усмешкой.

— Надень, — сказал он, протягивая халат Ане. — Не хватало ещё, чтобы ты по коридорам голой ходила. Ты всё-таки студентка, а не... — он сделал паузу, глядя на неё, — хотя, впрочем, какая разница.

Аня села на столе. Голова закружилась, перед глазами всё поплыло. Она сползла на пол, покачнулась, и Виталик — неожиданно проворно для своих габаритов — подхватил её под локоть. Его ладонь была огромной, горячей, как лопата, и сжимала её руку крепко, не давая упасть.

— Давай помогу, — сказал он.

Он взял халат из рук Павла Петровича, встряхнул, накинул Ане на плечи. Его пальцы — толстые, грубые — прошлись по её шее, по ключицам, поправляя ткань. Аня вздрогнула от прикосновения. Виталик заметил и усмехнулся — одними уголками губ.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь хоть не замёрзнешь.

Аня запахнула халат, придерживая его рукой. Пуговиц не было, но это уже не имело значения. Ей было всё равно, как она выглядит.

В приёмной было пусто и тихо.

Виталик вёл Аню, поддерживая за талию. Его ладонь лежала на её боку — тяжёлая, уверенная. Аня шла, спотыкаясь на каждом шагу, и смотрела в пол. Плитка мелькала перед глазами, сливаясь в серое пятно.

— Осторожно, ступеньки, — сказал Виталик, когда они подошли к лестнице.

Он придержал её, и Аня почувствовала, как его пальцы сжались чуть сильнее — как будто он боялся, что она упадёт. Или, наоборот, проверял её реакцию.

Они спустились на первый этаж. В вестибюле горел тусклый свет, за стеклянными дверями чернела осенняя ночь. Виталик толкнул дверь плечом, и в лицо Ане ударил холодный воздух — резкий, отрезвляющий, пахнущий мокрым асфальтом и прелыми листьями.

— Машина вон там, — сказал Виталик, кивая на чёрный седан, припаркованный у самого входа.

Он довёл её до машины, открыл заднюю дверь. Аня забралась внутрь, плюхнулась на сиденье, откинулась на спинку. Кожа была холодной, но ей было всё равно. Она закрыла глаза.

Виталик сел за руль, завёл двигатель. Машина мягко тронулась.

— Адрес? — спросил он.

Аня назвала адрес. Голос у неё был пьяный, заплетающийся. Она не открывала глаз.

Машина плыла по ночному городу. За окнами проплывали огни — витрины, фонари, светофоры. Аня чувствовала, как её тело всё ещё дрожит, как между ног горячо и влажно, как сперма засыхает на коже и стягивает её.

Она не думала ни о чём. Впервые за долгое время в голове было пусто. Только тепло, только усталость, только смутное ощущение, что сегодня что-то изменилось. Что-то важное.

Машина остановилась у её дома. Виталик заглушил двигатель, обернулся.

— Приехали, — сказал он. — Пошли, доведу.

Он вышел из машины, открыл ей дверь. Аня выбралась наружу, пошатнулась, и Виталик подхватил её — крепко, по-хозяйски. Его рука легла ей на талию, потом сползла ниже, на бедро.

— Давай, — сказал он. — Потихоньку.

* * *

Они зашли в подъезд.

Там было темно и тихо. Пахло сыростью, старыми стенами и чем-то ещё — то ли кошачьей мочой, то ли подгнившими досками. Лампочка на первом этаже мигала, бросая на стены дрожащий жёлтый свет, в котором тени то сжимались, то растягивались.

Виталик вёл Аню к лестнице, поддерживая за талию. Его ладонь была огромной, горячей, и лежала на её боку так уверенно, будто имела на это полное право. Аня не сопротивлялась. Она была слишком пьяна, слишком вымотана, слишком... довольна, чтобы возражать.

На лестнице он прижал её к перилам.

Аня почувствовала, как холодный металл врезается в спину, как его тело прижимается к ней — тяжёлое, плотное. Его рука сползла ниже, на бедро, потом на ягодицу. Сжала — грубо, по-хозяйски.

— Слышь, — произнёс он, наклоняясь к её уху. Его дыхание было горячим, с запахом табака и дешёвой жвачки. — А ты ничего такая. Я думал, декан опять какую-нибудь мымру прислал. А тут — вон какая.

Его вторая рука легла ей на грудь. Сжала через халат и топик — сильно, до боли. Аня охнула, но не отстранилась. Соски предательски затвердели, и она почувствовала, как между ног снова становится влажно.

— Тише, — хмыкнул Виталик. — Чего орёшь? Соседей разбудишь.

Его бедро вклинилось между её ног. Аня почувствовала, как он трётся о неё — медленно, с ленцой, как будто пробует на вкус.

— Может, зайдём? — предложил он. — Посидим, поболтаем.

Аня мотнула головой.

— Не, — выдохнула она заплетающимся языком. — Не сегодня. Я устала.

Виталик смотрел на неё — долго, оценивающе. В его маленьких глазках что-то мелькнуло — не то разочарование, не то раздумье. Потом он усмехнулся:

— Ну, как знаешь. — Он убрал руку с её груди, но не отодвинулся. — в следующий раз бесплатно не повезу, красавица.

Он наклонился и поцеловал её — грубо, по-хозяйски, проталкивая язык в рот. Аня не ответила, но и не отстранилась. Она просто стояла, позволяя ему делать, что он хочет. Его рука снова легла на её грудь, сжала, потом сползла вниз, на живот, потом — между ног.

Аня вздрогнула, когда его пальцы коснулись её. Она была мокрой — всё ещё мокрой после всего, что было в кабинете. Виталик хмыкнул, просунул палец глубже.

— А говоришь — устала, — прошептал он ей в губы. — Течёшь, как сучка.

Его палец ходил внутри дёргано, безжалостно, с каждым грубым движением задевая самую чувствительную точку. Аня уже не могла сдержать стоны — они вырывались помимо воли, отрывистые, жалобные. Она вцепилась в его плечи, ненавидя себя, но тело отзывалось с предательской щедростью: бёдра сами насаживались на руку, требуя ещё, глубже, жёстче.

— Вот так, — прошептал Виталик. — Вот так, шлюшка. Кончи для меня.

И Аня кончила. Быстро, резко, с коротким вскриком, который утонул в его ладони. Её тело задрожало, ноги подкосились, и она повисла на нём, как тряпичная кукла.

Виталик удержал её, подождал, пока она отдышится. Потом вытащил пальцы, обтёр их о её халат.

— Ладно, — сказал он. — Иди. Дальше сама. Я тут постою, послушаю, как дверь закроешь.

Аня кивнула. Хватаясь за перила начала подниматься. Ноги дрожали, голова кружилась. Она слышала, как Виталик стоит внизу, не уходит.

Она поднялась на свой этаж. Достала ключи. Руки тряслись, ключ не попадал в замок. Наконец дверь открылась.

Аня обернулась. Виталик всё ещё стоял внизу, в полумраке. Он поднял руку — не то прощаясь, не то показывая, что будет ждать.

Она вошла в квартиру и закрыла за собой дверь.

Внутри было темно.

Только из кухни падала узкая полоска света. Аня прислонилась к двери, закрыла глаза. Тело гудело от усталости и пережитого. Она сбросила босоножки, постояла немного, приходя в себя.

В квартире пахло табаком.

Чужим, дорогим. Не тем, что курил Виталик. Не тем, что курили мужчины в кабинете. Этот запах был другим — тяжёлым, терпким, знакомым до дрожи.

Аня открыла глаза.

Сердце сжалось. Она медленно, очень медленно пошла по коридору, пошатываясь. Свет из кухни бил в глаза. Она щурилась.

И замерла на пороге.

На кухне, за её маленьким столом, сидел мужчина. Он развалился на стуле, откинувшись на спинку. В руке — стакан с чем-то тёмным. На столе — початая бутылка коньяка.

Он смотрел на неё. Тяжёлый, немигающий взгляд. Тёмные глаза, в которых не отражался свет.

Аня узнала его сразу.

Сердце упало вниз, в живот, и там взорвалось — жаром, ужасом, возбуждением.

Она стояла в дверях кухни — полуголая, пьяная, с потёками спермы на груди, с красными полосами от ремня на ягодицах, с распахнутым халатом. И смотрела на него.

Олег медленно поставил стакан на стол. Его губы растянулись в усмешке — недоброй, знающей.

— Ну здравствуй, Анечка, — произнёс он. — А я уж думал, ты сегодня не вернёшься.

Аня открыла рот, но не смогла произнести ни слова. В горле пересохло. В голове — пустота.

Она смотрела на него — и понимала: всё, что было сегодня, было лишь прелюдией.

Олег поднялся со стула. Он был огромным, тяжёлым, заполнял собой всю кухню. Сделал шаг к ней.

— Что, не рада гостю? — Он усмехнулся. — А я вот соскучился.

Аня отступила на шаг. Спина упиралась в дверной косяк.

Олег подошёл вплотную. Его рука легла ей на подбородок, заставила поднять голову. Он разглядывал её лицо — пьяное, раскрасневшееся, с размазанной тушью.

— Посмотри на себя, — сказал он. — Шлюха. Настоящая шлюха. — Он провёл пальцем по её щеке, стирая потёк туши. — А ведь всего пару месяцев в столице.

Аня молчала. Она не могла отвести взгляд. Его глаза — как два чёрных колодца, в которые она падала.

Олег наклонился к её уху. Его дыхание обжигало кожу.

— Ну ничего, — прошептал он. — Теперь я займусь твоим воспитанием.

Она закрыла глаза.

Конец первой части.

Всем спасибо кто дочитал первую часть приключений красавицы Анечки.

Над тем будет ли у истории продолжение буду смотреть по активности - пишите обязательно что понравилось, и что хотели бы увидеть дальше.

Как всегда призываю подписываться на мой авторский канал - https://t.me/dalicestories

Там выходят небольшие рассказы между событиями основных частей ;)