Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 99908

стрелкаА в попку лучше 14705

стрелкаВ первый раз 6839

стрелкаВаши рассказы 6812

стрелкаВосемнадцать лет 5794

стрелкаГетеросексуалы 11147

стрелкаГруппа 17045

стрелкаДрама 4562

стрелкаЖена-шлюшка 5428

стрелкаЖеномужчины 2762

стрелкаЗрелый возраст 3843

стрелкаИзмена 16620

стрелкаИнцест 15435

стрелкаКлассика 701

стрелкаКуннилингус 4757

стрелкаМастурбация 3364

стрелкаМинет 16617

стрелкаНаблюдатели 10775

стрелкаНе порно 4199

стрелкаОстальное 1479

стрелкаПеревод 10795

стрелкаПереодевание 1760

стрелкаПикап истории 1257

стрелкаПо принуждению 13030

стрелкаПодчинение 10015

стрелкаПоэзия 1747

стрелкаРассказы с фото 4060

стрелкаРомантика 6963

стрелкаСвингеры 2725

стрелкаСекс туризм 915

стрелкаСексwife & Cuckold 4531

стрелкаСлужебный роман 2895

стрелкаСлучай 12041

стрелкаСтранности 3571

стрелкаСтуденты 4549

стрелкаФантазии 4191

стрелкаФантастика 4500

стрелкаФемдом 2329

стрелкаФетиш 4169

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3937

стрелкаЭксклюзив 553

стрелкаЭротика 2812

стрелкаЭротическая сказка 3052

стрелкаЮмористические 1875

Взгляд со стороны 7: Премия
Категории: Жена-шлюшка, Служебный роман, Наблюдатели
Автор: ДавидАлиса
Дата: 18 ноября 2026
  • Шрифт:

Понедельник начался как всегда — с запаха кофе, который кто-то пролил у кофемашины, и с гула голосов в коридоре. Дима вошёл в переговорную за пять минут до начала, занял своё обычное место у окна, положил телефон экраном вниз. Солнце било сквозь жалюзи, рисовало на столе косые полосы. Он смотрел на них, не мигая, и думал о том, что понедельник — самый честный день недели. В понедельник никто не притворяется, что любит свою работу.

Народ подтягивался медленно. Пётр, краснолицый, с одышкой, плюхнулся на стул рядом и сразу начал рассказывать про то, как вчера ездил к тёще. Дима кивал, не слушая. В голове было пусто и немного зябко, как бывает после выходных, когда тело ещё не перестроилось на рабочий ритм.

Начальник вошёл ровно в девять. Аркадий Семёнович Белов — сухой, подтянутый, с папкой под мышкой. Он не любил опаздывать и не любил, когда опаздывают другие. Все разом притихли, выпрямились, убрали телефоны. Дима машинально поправил галстук.

— Доброе утро, коллеги, — сказал Белов, раскладывая бумаги. — Начнём с итогов квартала.

Дима почувствовал, как внутри что-то едва заметно сжалось. Итоги квартала. Он знал свои цифры. Знал, что отработал хорошо. Но в последние недели всё шло не так, как он привык. Слишком многое отвлекало. Слишком часто он ловил себя на том, что смотрит не в отчёты, а в телефон. Слишком часто мысли уходили туда, куда им уходить не следовало.

Белов перечислял показатели. Сухо, по-деловому, без эмоций. Проценты, объёмы, динамика. Дима слушал вполуха, но когда прозвучала его фамилия, выпрямился.

— Волков — второй результат по отделу, — сказал Белов, не поднимая глаз. — Хорошая динамика, но есть куда расти.

Второй. Дима сглотнул. Второй — это не первый. Второй — это значит, что кто-то обошёл его. Он быстро пробежал глазами по лицам коллег. Кто? Пётр? Нет, у Петра вечно всё горит. Соколова? Она в декрете. Тогда кто?

— Первый результат, — Белов сделал паузу, и в переговорной стало тихо, — у Ковальчука Станислава Викторовича.

Дима перевёл взгляд на Стаса. Тот сидел через два стула от него, откинувшись на спинку, и улыбался — широко, открыто, по-мальчишески. Двадцать шесть лет. Наглый, самоуверенный, с вечно взъерошенными волосами и манерой говорить слишком громко. Он пришёл в отдел полтора года назад, и Дима с первого дня почувствовал к нему глухое раздражение. Не за что-то конкретное. Просто за то, как тот смотрел на старших — без почтения, с лёгкой усмешкой, будто всё уже знал наперёд.

— Поздравляю, Станислав Викторович, — продолжал Белов. — За высокие показатели вам полагается персональное корпоративное поощрение программы отдыха.

В переговорной повисла тишина. Такая, какая бывает, когда все одновременно перестают дышать. Дима почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Программа отдыха». Он знал, что это. Знал слишком хорошо. Это ДГК. И это значит, что Стасу дадут не премию и не выходной. Ему дадут актив.

Внутри всё сжалось. Дима не знал, кого назначат. В ДГК несколько активов. Наташа — одна из них. Но не единственная. Может, это будет не она. Может, другая. Но от этой мысли легче не становилось. Наоборот — в груди поднималась злость, а внизу живота — что-то тянущее, горячее, знакомое.

Стас, кажется, ничего не понял. Он наклонился к соседу, что-то зашептал, потом снова расплылся в улыбке.

— Спасибо, Аркадий Семёнович! — сказал он громко. — Это что, премия? Или выходной?

Кто-то сзади тихо хмыкнул. Белов поднял глаза, посмотрел на Стаса долгим, ничего не выражающим взглядом.

— Детали вам сообщат дополнительно, — сказал он ровно. — А пока — продолжаем.

Дима смотрел в стол. Он знал, что такое «программа отдыха». Знал, что за ней стоит. И знал, что Стас — этот самый Стас, который сейчас сияет, как начищенный самовар, — понятия не имеет, что его ждёт.

Внутри поднялась злость. Глухая, горячая, знакомая. Этот щегол обошёл его. Обошёл по цифрам, по показателям, по всему, что Дима считал своей территорией. И теперь ему дадут то, что... Дима оборвал мысль. Не дадут. Не ему. А тому, кто оказался лучше.

Он сжал ручку. Пальцы побелели.

— Волков, — голос Белова вырвал его из мыслей. — Вы меня слышите?

— Да, — Дима поднял голову. — Слышу.

— Я говорю, что по вашему направлению нужно подтянуть отчётность. Ковальчук показал, как надо работать. Возьмите пример.

В переговорной снова стало тихо. Дима почувствовал, как на него смотрят. Не прямо — боковым зрением, украдкой. Он не знал, что им известно. Может, они знают, что его жена — актив ДГК. А может, просто смотрят, потому что он второй. Потому что его обошёл новичок. Потому что это неловко.

Он попытался угадать по лицам. Пётр уткнулся в бумаги. Соколова поправила волосы. Кто-то кашлянул. Никто не подал виду. Но Дима всё равно чувствовал: что-то висит в воздухе. Что-то, о чём все молчат.

— Обязательно возьму, — сказал Дима, и голос его прозвучал ровно, почти спокойно.

Стас поймал его взгляд и подмигнул. По-свойски, как старому приятелю. Дима не ответил. Он смотрел в окно, на серое ноябрьское небо, и чувствовал, как внутри медленно, но верно поднимается что-то тяжёлое и липкое. Предчувствие. Или возбуждение. Он пока не разобрал.

Планёрка закончилась. Все начали подниматься, задвигать стулья, переговариваться. Стас уже стоял в дверях, что-то громко рассказывал, размахивая руками. До Димы долетали обрывки:

—. ..говорят, там что-то невероятное... для избранных... наконец-то оценили...

Дима медленно собрал бумаги, сунул их в папку. Руки были холодные. Он вышел из переговорной последним, стараясь не смотреть на Стаса. Но тот, конечно, его заметил.

— Дмитрий Анатольевич! — окликнул он. — Подождите!

Дима остановился. Внутри всё сжалось.

Стас подошёл, хлопнул его по плечу. Жест был дружеский, но Дима почувствовал в нём что-то снисходительное. Так хлопают по плечу тех, кто остался позади.

— Ну что, видали? — Стас улыбался во весь рот. — Первый результат. А вы говорили, что я несерьёзно отношусь к работе.

— Я такого не говорил, — сухо ответил Дима.

— Ну, может, и не говорили. Но думали. — Стас подмигнул. — Ладно, не обижайтесь. В следующем квартале догоните. Если постараетесь.

Он рассмеялся, довольный собой, и пошёл по коридору, насвистывая что-то бодрое. Дима смотрел ему вслед. В груди горело. Внизу живота — тянуло. Он не мог понять, чего больше: злости или чего-то другого, тёмного и знакомого.

Он достал телефон. Экран загорелся. Никаких уведомлений. Пока.

Дима сунул телефон в карман и пошёл к своему кабинету. Впереди был длинный день. И он ещё не знал, чем тот закончится.

* * *

Он не успел дойти до кабинета. У кофейного автомата, в узком закутке между лестницей и бухгалтерией, его перехватил Стас. Он стоял, привалившись плечом к стене, и крутил в руках пластиковый стаканчик. Вид у него был такой, будто он только что выиграл в лотерею и ещё не решил, как потратить выигрыш.

— Дмитрий Анатольевич, ну вы-то мне скажите, — начал он без предисловий, — что это за поощрение такое? Я впервые слышу. Мне сказали после смены идти в корпус Д, кабинет семь. Что там?

Дима нажал кнопку на автомате. Кофе полился в стакан тонкой струйкой, запахло жжёным сахаром. Он не оборачивался. В голове уже крутились картинки: кабинет 7, длинный стол, крюк на столешнице, ошейник. И Стас — этот самый Стас, который сейчас стоит рядом и улыбается, — войдёт туда вечером. Войдёт и получит то, что Дима сам, возможно, будет вынужден согласовать.

— Не имею права комментировать, — сказал он ровно. — Вам объяснят на месте.

— Да ладно вам! — Стас хохотнул. — Вы же у нас старожил. Все всё знаете. Это что, массаж? Сауна? Или какой-нибудь тимбилдинг для избранных?

Дима взял стакан, повернулся. Стас смотрел на него с любопытством, но без подозрения. Он действительно не понимал. Для него это было просто приключение, ещё одна награда, которую он получил, потому что был лучшим. А Дима знал. Знал, что за этим стоит. И от этого в груди поднималась злость, а внизу живота — что-то тянущее, горячее, знакомое.

— Мне не приходилось, — сказал Дима.

— Чего, ни разу? — Стас удивлённо поднял брови. — А я думал, вы у нас в первых рядах по таким делам.

— Значит, не во всех.

Стас усмехнулся, оттолкнулся от стены.

— Ну, может, ещё повезёт. Надо просто лучше работать.

Он подмигнул, хлопнул Диму по плечу — опять этот снисходительный жест — и пошёл по коридору, насвистывая. Дима остался стоять с горячим стаканом в руке. Кофе обжигал пальцы, но он не чувствовал.

«Надо просто лучше работать».

Эта фраза застряла в голове, как заноза. Он смотрел вслед Стасу — молодому, наглому, довольному собой, — и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное. Не просто злость. Что-то глубже. Что-то, от чего внизу живота становилось горячо и тесно.

Он представил, как Стас вечером увидит Наташу — если это будет Наташа. Как его лицо изменится, когда он поймёт, что это не массаж и не сауна. Как он подойдёт к ней, как протянет руку. И как Дима будет смотреть на это через экран телефона, сжимая член в ладони.

От этой мысли его бросило в жар. Он сделал глоток. Кофе был горький, без сахара. Дима поморщился, выбросил стакан в урну и пошёл к себе.

В кабинете было тихо. Он закрыл дверь, сел за стол, положил телефон перед собой. Экран по-прежнему был тёмный. Никаких уведомлений.

Дима откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло лицо Стаса — сияющее, самодовольное. А за ним — кабинет 7, длинный стол, крюк на столешнице. Он знал, что это. Знал, что Стаса ждёт. Но не знал, кто будет активом. Наташа? Или другая?

Он открыл глаза, взял телефон. Палец сам нашёл иконку приложения ДГК. Открыл. Статус Наташи: «В ожидании назначения».

Дима смотрел на эти слова, и в груди медленно, неотвратимо начинало что-то закручиваться. Он не знал, что это — страх или предвкушение. Но одно знал точно: сегодняшний день просто так не закончится.

Дима закрыл приложение. Открыл рабочую почту. Пробежал глазами по письмам — цифры, отчёты, запросы. Ничего не понимал. Буквы расплывались, строчки прыгали. Он поймал себя на том, что уже третий раз перечитывает одно и то же письмо, и не может вспомнить, о чём оно.

Он откинулся на спинку кресла. В кабинете было тихо, только часы на стене тикали — мерно, безжалостно. За стеной гудел принтер. Кто-то прошёл по коридору, хлопнула дверь. Обычные звуки офиса. Но Дима слышал их как сквозь вату.

Он снова взял телефон. Открыл приложение. Статус Наташи не изменился. «В ожидании назначения».

— Чёрт, — прошептал он.

Он не знал, чего хочет. Чтобы пронесло? Чтобы сегодня назначили не её? Или чтобы назначили именно её? От этой мысли внизу живота становилось горячо и тесно. Он представил, как Стас вечером войдёт в кабинет 7. Как увидит Наташу. Как его лицо изменится, когда он поймёт, что это не массаж и не сауна. Как он подойдёт к ней, как протянет руку. И как Дима будет смотреть на это через экран телефона, сжимая член в ладони.

Его бросило в жар. Он ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Дыхание сбилось. Он не мог понять, откуда это — от злости на Стаса, от страха за Наташу или от чего-то другого, тёмного и знакомого.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом — серое ноябрьское небо, трубы завода, дым. Обычный пейзаж. Но сегодня всё казалось другим. Слишком резким. Слишком ярким. Как будто кто-то выкрутил контраст.

Дима вернулся к столу. Сел. Снова взял телефон. Открыл приложение. Статус Наташи: «В ожидании назначения».

Он закрыл глаза. В голове крутились обрывки мыслей:

«Сегодня в смене несколько активов. Возможно, это не она».

«Но если она — мне придётся согласовать».

«А если не она — почему мне так неспокойно?»

Он не знал ответа. Знал только, что возбуждение растёт. Медленно, неотвратимо, как вода, поднимающаяся в шлюзе. И что-то подсказывало ему: сегодня всё решится.

Он открыл глаза. Посмотрел на часы. До конца рабочего дня ещё несколько часов. Несколько часов этой пытки.

Дима взял телефон и написал Наташе.

Он смотрел на последние сообщения — вчерашние, будничные: «Купи хлеб», «Ок», «Не задерживайся». Обычная супружеская переписка. Сегодня всё было по-другому.

Он набрал:

Дима: Как день?

Отправил. Экран погас. Он ждал, глядя на тёмное стекло. Секунды тянулись, как резина. Наконец телефон коротко звякнул.

Наташа: Норм. Дела.

Дима перечитал. «Норм. Дела». Два слова. Ничего не значащие. Или значащие всё. Он не мог понять. Наташа всегда так отвечала, когда была занята. Но сегодня это «занята» могло означать совсем другое.

Он набрал снова:

Дима: Вечером что-нибудь планируешь?

Палец дрогнул, когда он нажимал «отправить». Вопрос был невинный, но в нём скрывалось другое: «У тебя назначение?» Он не мог спросить прямо. Не имел права. И она не могла ответить прямо. Таковы правила.

Ответ пришёл через минуту.

Наташа: Пока не знаю. Жду.

«Жду». Это слово ударило под дых. Жду — чего? Распоряжений? Назначения? Или просто ждёт, когда закончится рабочий день? Дима сглотнул. В горле пересохло.

Он написал:

Дима: Может, поужинаем?

И сразу пожалел. Это звучало жалко. Как будто он цеплялся за нормальность, которой уже не было.

Наташа: Если не будет работы. Сам понимаешь.

Дима прочитал. «Если не будет работы». Он понимал. Слишком хорошо понимал. Работа — это то, что происходит в кабинете 7. Работа — это клиенты, доступы, согласования. Работа — это то, о чём они не говорят.

Он набрал:

Дима: Понимаю.

Отправил. Хотел добавить что-то ещё, но не знал что. Палец завис над клавиатурой. В голове крутились вопросы, которые он не мог задать: «Тебя назначили?», «Это будет Стас?», «Ты знаешь, кто он?» Но все они были запрещены. Все они выдавали бы его с головой.

Телефон звякнул снова.

Наташа: А ты чего такой? Волнуешься?

Дима замер. Она почувствовала. Конечно, почувствовала. Она всегда чувствовала его состояние, даже на расстоянии. Он быстро набрал:

Дима: Просто устал. День дурацкий.

Это была правда. Но не вся. День был не просто дурацкий. День был невыносимый. И он ещё не закончился.

Наташа: Бедный. Вечером расскажешь.

Дима смотрел на эти слова. «Вечером расскажешь». Если вечером будет работа, никакого «вечером» не будет. Будет трансляция. Будет он, запертый в кабинете или в туалете, с телефоном в руке. Будет Стас. Будет Наташа. И он, смотрящий на них.

Он отложил телефон. Экран погас. В кабинете стало тихо. Только часы на стене тикали — мерно, безжалостно.

Дима откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Внутри было как перед грозой. Воздух сгустился, стал плотным, тяжёлым. Он чувствовал, как возбуждение, которое он гнал весь день, поднимается снова — медленно, неотвратимо.

Он не знал, чего хочет. Чтобы пронесло? Чтобы сегодня назначили не её? Или чтобы назначили именно её?

К концу дня Дима почти поверил, что пронесло.

Он не заметил, как пролетели последние часы. Работа так и не пошла — он тупо смотрел в монитор, перекладывал бумаги, отвечал на письма невпопад. Но время шло, а телефон молчал. Ни уведомлений, ни звонков, ни сообщений от Ирины. Только тишина.

В начале шестого он поймал себя на том, что уже в третий раз перечитывает один и тот же абзац в отчёте, и не понимает ни слова. Дима отодвинул ноутбук, потёр глаза. В висках гудело. Он посмотрел на часы: 17:42. Обычно заявки приходили днём. Если до сих пор ничего нет — значит, сегодня не его смена. Значит, Наташу не назначили.

Он откинулся на спинку кресла и впервые за день выдохнул по-настоящему. Плечи опустились. В груди что-то отпустило — медленно, нехотя, как будто разжалась тугая пружина.

— Всё, — прошептал он. — Пронесло.

Он начал собираться. Убрал бумаги в папку, выключил компьютер, поправил стопку документов на краю стола. Движения были механические, но спокойные. Он даже поймал себя на том, что насвистывает что-то под нос — тихо, без мелодии.

Но внутри было странно. Не легко. А пусто. Как будто он ждал удара, а удар не пришёл. И теперь не знал, радоваться или злиться.

Дима взял телефон. Открыл приложение ДГК. Статус Наташи: «В ожидании инструкций».

Он смотрел на эти слова. «В ожидании инструкций» — это не «назначена». Это просто значит, что рабочий день ещё не закончен. Может, у неё административный день. Может, бумаги, отчёты, обучение. Может, ничего.

— Может, просто административный день, — сказал он вслух, и голос в пустом кабинете прозвучал глухо.

Он выдохнул. Сунул телефон в карман. Взял портфель. Подошёл к двери. И остановился.

Что-то мешало уйти. Что-то внутри не давало нажать на ручку. Он стоял, глядя на дверь, и чувствовал, как в груди снова начинает что-то шевелиться — не страх, не злость, а то самое, тёмное и знакомое, от чего внизу живота становилось горячо.

Он не хотел, чтобы это случилось. И хотел. Оба чувства существовали одновременно, сплетались в тугой узел, и Дима не мог распутать его.

Он медленно вернулся к столу. Положил портфель. Сел. Достал телефон. Экран загорелся. Никаких уведомлений.

Дима смотрел на тёмное стекло и ждал. Сам не зная, чего.

Телефон вибрировал в руке.

Дима вздрогнул, как от удара током. Экран вспыхнул, высветив уведомление из приложения ДГК. Он смотрел на него, не решаясь открыть. В груди всё оборвалось и тут же забилось с новой силой — быстро, горячо, как перед прыжком.

Он разблокировал телефон. Пальцы дрожали.

Запрос на согласование доступа.

Клиент: Ковальчук С.В.

Актив: Н.С.В.

Время начала: 18:00.

Требуется голосовое согласование куратора.

Дима замер. Н.С.В. — Наталья Сергеевна Волкова. Его жена.

Вся дневная мука — ожидание, страх, злость, возбуждение — сжалась в одну горячую точку где-то под ложечкой. Он смотрел на экран и не мог пошевелиться. В висках стучало. В горле пересохло.

Кнопка «Записать голосовое» мерцала, как живая. Система не решала за него. Он должен был сам назвать, что можно. Сам, своим голосом, для записи. Для архива. Для журнала совещаний.

Дима сглотнул. Внутри что-то ломалось. Медленно, с хрустом, как лёд под ногой. Он чувствовал, как злость на Стаса, страх за Наташу, возбуждение от всего этого — всё смешалось в один тугой комок, который поднимался к горлу.

Он нажал запись.

Телефон пискнул. Пошла запись. Дима поднёс его к губам. Голос сорвался, но прозвучал зло, возбуждённо, почти грубо:

— Согласую. Полный доступ. Пусть выебет её во все дырки. В рот, в жопу, в пизду. Всё разрешаю. Подтверждаю.

Он остановил запись. Отправил.

Руки тряслись. Он смотрел на экран, не веря, что только что произнёс это. Вслух. Для записи. Что эти слова теперь где-то хранятся. Что их услышит Ирина. Что их, возможно, услышит Стас.

Через несколько секунд пришло подтверждение:

Заявка принята. Трансляция обязательна. Подключитесь в 18:00.

Дима смотрел на эти слова. Внутри всё горело. Он только что сам отдал жену этому щеглу. И сам сформулировал это так, как раньше не осмеливался.

Он медленно опустил телефон на стол. Экран погас. В кабинете стало тихо. Только сердце колотилось где-то в горле, и в ушах шумело.

— Господи, — прошептал он. — Что я наделал.

Но в глубине, под стыдом и страхом, уже поднималось что-то другое. Горячее. Тёмное. Знакомое. И это «что-то» не давало ему встать и уйти. Оно приковывало к месту, заставляло ждать 18:00.

Посмотрел на часы. 17:48. Двенадцать минут. Двенадцать минут до трансляции.

Он обхватил голову руками и закрыл глаза.

***

Дима встал. Ноги были ватные, но он заставил себя двигаться. Достал из кармана ключ, подошёл к двери, запер её. Щёлкнул замок. Потом задёрнул жалюзи — пластиковые ламели сомкнулись с тихим стуком, отрезав кабинет от коридора.

Он вернулся к столу. Сел. Положил телефон перед собой. Экран горел, показывая приложение ДГК. До трансляции оставалось одиннадцать минут.

Дима снял пиджак, повесил на спинку кресла. Ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. В кабинете было душно, хотя за окном стоял ноябрь. Он провёл ладонью по лицу — ладонь была влажная.

Он не знал, куда деть руки. Сжал их в кулаки, разжал. Положил на стол. Снова взял телефон. Открыл приложение. Там уже шёл отсчёт: «До начала трансляции: 09:47».

Дима смотрел на цифры. Они уменьшались. Медленно. Неотвратимо.

Он подумал, что мог бы уйти. Встать, отпереть дверь, выйти в коридор, сесть в машину и уехать. Никто бы не узнал. Никто бы не проверил. Но он знал, что не уйдёт. Знал, что останется. Потому что не мог иначе.

В 17:59 он подключил наушники. Вставил их в уши, поправил провод. Звук из приложения ещё не шёл, но он уже слышал собственное дыхание — частое, сбитое.

В 18:00 экран мигнул. Появилось изображение.

Наташа уже была там. Она стояла у стола, в ошейнике, с цепочкой, пристёгнутой к крюку. Поза по правилам: спина прямая, колени разведены, руки за спиной. На ней были только чулки, пояс и туфли на каблуках. Больше ничего.

Дима сглотнул. Внизу живота всё сжалось.

Ирина стояла у стены, как всегда — прямая, неподвижная, с планшетом в руках. Она подняла голову к камере и произнесла:

— Клиент: Ковальчук. Согласование куратора получено. Доступ полный.

Дима услышал свой голос. Запись. Его собственные слова, которые он произнёс полчаса назад:

— Согласую. Полный доступ. Пусть выебет её во все дырки. В рот, в жопу, в пизду. Всё разрешаю. Подтверждаю.

Его передёрнуло. Он не узнал собственный голос. Он звучал чужо — зло, возбуждённо, почти грубо. Как голос человека, которого он не знал.

Дверь в кабинете открылась. На пороге появился Стас.

Он стоял, придерживая дверь, и смотрел в кабинет широко раскрытыми глазами. Дима видел его лицо крупным планом — камера, видимо, была направлена на вход. Стас явно ожидал чего угодно: сауны, массажа, банального тимбилдинга с бутербродами и флипчартом. Но не этого.

— Это... это мне? — голос у него дрогнул, прозвучал глупо, по-мальчишески.

Ирина не шелохнулась.

— Да. Можете приступать. Всё согласовано.

Стас перевёл взгляд с неё на Наташу. Потом снова на Ирину. Потом опять на Наташу. Он не двигался. Только кадык дёрнулся, когда он сглотнул.

Дима смотрел на это и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Ещё утром Стас хлопал его по плечу, улыбался своей наглой улыбкой, спрашивал про поощрение.

Наташа смотрела на Стаса. Спокойно, с лёгкой улыбкой. Она не торопила. Она ждала. В этой позе — пристёгнутая ошейником к крюку, с разведёнными коленями — она выглядела так, будто именно этого и ждала весь день.

— Ну что? — сказала она негромко. — Не бойся. Ты заслужил.

Стас вздрогнул, как от пощёчины. Потом медленно, неуверенно шагнул в кабинет. Дверь за ним закрылась сама — с мягким шипением доводчика. Он подошёл ближе. Остановился в двух шагах от Наташи.

— Блядь... — выдохнул он. — Я не знал, что такое бывает.

— Теперь знаешь, — ответила она.

Дима смотрел, как Стас протягивает руку. Осторожно, будто боялся обжечься. Коснулся её плеча. Потом провёл ладонью ниже — по груди, по талии, по бедру. Наташа не отстранилась. Наоборот, чуть подалась вперёд, как кошка.

Внизу живота у Димы всё свело. Он сжал телефон крепче. В ушах шумело. Он видел, как пальцы Стаса сжимаются на её бедре. Как Наташа прикрывает глаза, запрокидывает голову. Как цепочка ошейника натягивается, звякает о крюк.

— Какая же она, — прошептал Стас, будто сам себе. — охуенная.

Дима не мог отвести взгляд. Он знал, что должен смотреть. Что это его обязанность. Что за это начислят бонус. Но сейчас он смотрел не потому, что должен. А потому, что не мог иначе.

Он расстегнул ширинку. Рука сама скользнула вниз. Член был твёрдый, горячий. Он сжал его, не сводя глаз с экрана.

Стас тем временем осмелел. Его растерянность сменялась чем-то другим — голодом, жадностью, мальчишеским нетерпением. Он уже не просто трогал. Он мял, тискал, прижимал Наташу к себе. Его дыхание стало громким, рваным.

— Ай, сука, — выдохнул он, когда Наташа взяла его за член через брюки. — Да ты... да ты...

Он не закончил. Вместо этого впился губами в её шею — туда, где под ошейником билась жилка. Наташа тихо застонала. Её руки, до этого смирно лежавшие за спиной, поднялись, обхватили его за плечи. Пальцы вцепились в рубашку.

Дима смотрел. Его рука двигалась быстро, рвано. В голове крутилось одно: «Это моя жена. Это моя жена. Это моя жена».

И от этой мысли он возбуждался ещё сильнее.

Стас оторвался от её шеи, перевёл дыхание. Его руки легли на грудь Наташи — сначала осторожно, будто пробуя, потом всё смелее. Он сжал её, размял, провёл большими пальцами по соскам. Наташа выгнулась, застонала. Её дыхание стало частым, рваным.

— Ты такая горячая... — прошептал Стас, уткнувшись лицом в её волосы. — Я думал, это какая-то ерунда. А тут ты...

— А ты думал, будет кукла? — Наташа усмехнулась, не открывая глаз. — Я живая. И я мокрая.

Стас замер на секунду, потом рывком притянул её к себе. Его руки скользнули вниз, по бёдрам, по чулкам. Он провёл ладонью по внутренней стороне бедра, выше, к промежности. Пальцы наткнулись на пробку.

— Это что? — выдохнул он.

— Рабочий инструмент, — ответила Наташа. — Не отвлекайся.

Стас хмыкнул, но послушался. Он снова впился в её губы — грубо, жадно, по-молодому. Наташа отвечала тем же. Их поцелуй был больше похож на борьбу, чем на ласку. Стас кусал её губы, тянул за волосы, прижимал к столу. Наташа не сопротивлялась. Наоборот — она подавалась навстречу, царапала его спину через рубашку, обхватывала ногами.

Дима смотрел. Его рука двигалась все быстрее. Он видел, как Стас расстёгивает ремень, как спускает брюки. Молодой, твёрдый, наглый. Дима сглотнул. Внутри всё горело.

— Давай, покажи, как ты умеешь, — прохрипел Стас, отстраняясь. — Возьми в рот.

Наташа опустилась на колени. Цепочка ошейника натянулась, звякнула. Она посмотрела на Стаса снизу вверх, облизнула губы. Потом взяла его член в руку, провела языком по головке.

— Ай, сука... — Стас запрокинул голову. — Да ты течёшь...

Он схватил её за волосы, намотал на кулак. Наташа взяла глубже. Стас застонал, подался бёдрами вперёд. Его движения стали рваными, нетерпеливыми. Он трахал её рот, не сдерживаясь, и с каждым толчком его стоны становились громче.

— Скажи, что ты шлюха, — выдохнул он.

Наташа отстранилась, облизнула губы. По подбородку текла слюна.

— Я шлюха, — сказала она спокойно. — Заводская шлюха. Замужняя.

Стас замер. Его рука, сжимавшая её волосы, ослабла.

— Муж? — переспросил он.

— Да, — Наташа смотрела ему прямо в глаза. — Куратор. Он всё разрешил. И теперь смотрит, как ты меня имеешь.

Стас перевёл взгляд на камеру. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, не смущение, а скорее азарт. Он усмехнулся, покачал головой.

— Ну и муж у тебя, — сказал он. — Повезло.

Он рывком поднял Наташу, развернул спиной к себе, нагнул над столом. Цепочка ошейника звякнула, когда он пристегнул её к крюку на столешнице. Наташа упёрлась ладонями в стол, выгнула спину. Стас провёл ладонью по ягодицам, сжал их, шлёпнул.

— Сейчас я тебя трахну, — сказал он. — По-настоящему.

Дима смотрел. Его рука сжимала член, двигалась быстро, без остановки. В голове стучало: «моя жена». И от этих слов, от этой картинки, от того, как Стас разводил её ягодицы, как пристраивался сзади, — Диму скручивало всё сильнее. Он уже не мог отвести взгляд. Не мог остановиться. Только смотрел и дрочил, дрочил и смотрел.

Стас не стал ждать. Он пристроился сзади, сжал её бёдра, рванул на себя. Наташа вскрикнула, упёрлась ладонями в стол. Цепочка ошейника натянулась, звякнула о крюк.

— Давай, сука, насаживайся, — выдохнул он и вошёл.

Резко, без подготовки, по-молодому. Наташа застонала, выгнулась сильнее. Стас не сдерживался. Он трахал её быстро, сумбурно, как будто боялся, что всё это сейчас закончится, отберут, разбудят. Его бёдра хлопали по её ягодицам, стол скрипел, цепочка позвякивала в такт.

— Тебе нравится, когда тебя дерут? — рычал он. — Скажи, а шкура?

— Да...да.... я шлюха... — выдохнула Наташа. — Заводская шлюха...

— Громче!

— Заводская шлюха! Трахни меня жёстче!

Стас зарычал, схватил её за волосы, намотал на кулак, рванул голову назад. Наташа вскрикнула, но не от боли — от наслаждения. Её тело выгибалось, бёдра подавались навстречу. Она уже не контролировала себя. Только стонала, всхлипывала, повторяла, какая она грязная, какая доступная, как ей хорошо.

Дима смотрел. Он видел, как этот пацан, который утром хлопал его по плечу, имеет его жену. Видел, как её пальцы скользят по столу, как она закусывает губу, как её лицо искажается от удовольствия. И от этого в груди поднималось что-то тёмное, горячее, невыносимое.

— Мой муж видит всё... — простонала Наташа, повернув голову к камере. — Он дрочит...

Стас на секунду сбился, но тут же задвигался быстрее.

— Пусть дрочит! — выкрикнул он. — Пусть смотрит, как я её трахаю!

Он кончил. Неожиданно для себя — быстро, по-молодому, не сдержавшись. Вогнал до конца, замер, застонал сквозь зубы. Его тело содрогнулось. Наташа почувствовала, как он изливается в неё, и тихо засмеялась — хрипло, довольно.

— Уже? — спросила она.

Стас не ответил. Он тяжело дышал, упершись лбом в её спину. Но через несколько секунд выпрямился, развернул Наташу к себе лицом, подхватил под бёдра и усадил на край стола.

— Ещё не всё, — сказал он. — Я только разогрелся.

Он снова вошёл в неё — теперь лицом к лицу, по-хозяйски, без робости. Наташа обхватила его ногами, притянула ближе. Её каблуки впились ему в поясницу. Она смотрела ему в глаза и улыбалась — развратно, пьяно, как будто именно этого и ждала весь день.

Дима смотрел. Его рука не останавливалась. Он видел, как Стас держит её за бёдра, как вбивается в неё, как её грудь подпрыгивает в такт. Видел, как она запрокидывает голову, как открывает рот в беззвучном крике.

Наташа, не сбивая ритма, повернула голову к камере. Стас держал её за бёдра, вбивался глубоко, тяжело дышал. Но она всё равно поймала взгляд объектива — так, будто смотрела не в линзу, а прямо в душу Диме.

— Хочешь увидеть его? — выдохнула она. — Куратора. Мужа. Он сейчас дрочит. Попроси — и тебе покажут.

Стас, разгорячённый, почти не соображая, прорычал:

— Покажи! Пусть смотрит, как я её трахаю!

Ирина, стоявшая у стены, не произнесла ни слова. Она просто нажала что-то на планшете. Экран в приложении Димы дёрнулся, поделился надвое.

В левой части — кабинет, стол, Наташа, Стас, всё как прежде. В правой — он сам.

Дима увидел собственное лицо. Глаза полузакрыты, рот приоткрыт, на лбу испарина. Потом камера опустилась ниже — рука, сжимающая член, быстрые, рваные движения. Он смотрел на себя со стороны и не мог отвести взгляд. Это было как смотреть на чужого человека. На человека, которым он стал.

В кабинете Стас бросил быстрый взгляд на экран, закреплённый на стене. Он увидел то же самое — лицо, руку, член. Но он был занят, возбуждён, в движении. Его бёдра не останавливались. Его глаза зацепились за изображение, но не задержались.

— Охуеть... — выдохнул он, не сбиваясь с темпа. — Он и правда смотрит...

Наташа обхватила его ногами крепче, притянула к себе.

— Да, — прошептала она. — Смотрит. И дрочит. На тебя. На нас.

Стас зарычал, ускорился. Его рука легла на горло Наташи — не сжимая, но ощутимо, по-хозяйски. Наташа застонала, запрокинула голову.

Дима смотрел на свой собственный экран. На своё отражение. На то, как он выглядит со стороны в этот момент. И в панике думал: «Он меня узнал? Он видел меня?»

Но ответа не было. Стас не назвал его по имени. Не обернулся к камере с узнаванием. Он просто трахал его жену и время от времени косился на экран, как косился бы на любой возбуждающий стимул.

Эта неизвестность разорвала Диму пополам. Страх и кайф сплелись в один тугой узел. Он хотел остановиться, но рука двигалась сама, быстрее, быстрее. Он хотел отвести взгляд, но не мог. Его лицо на экране искажалось, губы шевелились, будто он что-то шептал. И это было страшно. И это было хорошо.

— Скажи ему, — прохрипел Стас, обращаясь к Наташе. — Скажи своему мужу, что я тебя деру.

Наташа повернула голову к камере. Её глаза горели.

— Димоочка. ..аааа, — сказала она, — смотри как он дерёт меня. Твою любимую жену. И мне так хорошо.

Дима слышал это через наушники. Слышал своё имя. Слышал её голос. И от этого его накрыло так, что он чуть не кончил прямо там, на глазах у собственного отражения.

Стас ускорился. Его движения стали рваными, отчаянными, как у человека, который больше не может сдерживаться. Он вбивался в Наташу глубоко, с каждым толчком выдыхая сквозь зубы:

— Сейчас... сейчас кончу...

Наташа вцепилась в его плечи, запрокинула голову. Её тело выгнулось дугой, каблуки впились ему в поясницу.

— В меня... — простонала она. — Кончай в меня...

Стас зарычал, вогнал до конца и замер. Его тело содрогнулось, мышцы на спине напряглись. Он излился в неё, не отводя взгляда от камеры — от того самого экрана, где в углу всё ещё было видно лицо Димы.

И в этот момент Наташу накрыло. Она вскрикнула, забилась под ним, её бёдра задвигались сами, беспорядочно, судорожно. Из неё брызнуло — ярко, обильно, заливая стол и живот Стаса. Она кричала, не сдерживаясь, и в этом крике было всё: наслаждение, унижение, торжество.

Дима смотрел. Его рука двигалась сама, быстро, рвано. Он видел, как Стас кончает в его жену. Видел, как Наташа бьётся в сквирте. Видел собственное лицо на экране — искажённое, мокрое от пота, с приоткрытым ртом. И в тот момент, когда Наташа выкрикнула его имя, когда Стас последний раз дёрнулся в ней, когда её тело выгнулось в финальной судороге, — Дима кончил.

Его накрыло волной — горячей, слепой, сокрушительной. Он застонал, сжав телефон так, что побелели костяшки. По подбородку потекла слюна. Он не мог отвести взгляд от экрана, где его собственное лицо искажалось в оргазме, где Стас медленно выходил из Наташи, где она, обессиленная, сползала на стол.

Всё сошлось в одной точке. Три человека. Три разрядки. Одна комната, разделённая экраном.

Трансляция оборвалась. Экран погас.

Дима остался сидеть в тёмном кабинете, тяжело дыша, с мокрой рукой и бешено колотящимся сердцем. В ушах ещё звучал её крик. Его имя. И тишина, наступившая после.

Телефон лежал на столе экраном вниз. Он не помнил, как положил его. Не помнил, как вытер руку. Только смотрел перед собой, в тёмный прямоугольник погасшего монитора, и слушал, как в тишине колотится сердце.

Дыхание выравнивалось медленно, нехотя. В груди всё ещё горело. В висках стучало. Рубашка прилипла к спине, галстук висел петлёй, верхняя пуговица оторвалась — он не заметил когда.

Внутри была каша. Стыд, страх, опустошение, возбуждение — всё смешалось в один тугой комок, который не давал ни вздохнуть, ни пошевелиться. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел в стену.

Главный вопрос стучал в висках, как пульс: «Стас видел меня?»

Дима перебирал в памяти. Вот Стас входит в кабинет. Вот он смотрит на Наташу. Вот он трахает её, не глядя по сторонам. Вот он бросает взгляд на экран — короткий, рассеянный. Вот он снова утыкается в неё, в её тело, в её стоны.

Он не назвал его по имени. Не обернулся к камере с узнаванием. Не замер, не усмехнулся, не подмигнул. Но лицо куратора показывали на экране. Крупно. Долго. И Стас смотрел в ту сторону.

Мог он заметить? Мог не заметить?

Дима не знал.

Он закрыл глаза. В темноте под веками снова всплыло собственное отражение — искажённое, мокрое, с приоткрытым ртом. Он видел себя со стороны. И теперь не мог понять, как выглядел в тот момент. Узнаваемо? Или как чужой человек?

— Если видел, — прошептал он, — он знает, что я муж. Знает, что я дрочил.

Слова упали в тишину, как камни.

— Если не видел — тогда всё в порядке.

Но «в порядке» не было. Даже если Стас не видел, Дима сам видел. Сам смотрел. Сам кончил. И это уже никуда не деть.

Он открыл глаза. Перевёл взгляд на телефон. Экран по-прежнему тёмный. Никаких уведомлений. Никаких сообщений от Ирины. Только тишина.

— Я не могу спросить, — сказал он вслух. — Я не имею права.

Эта мысль была хуже всего. Он не мог подойти к Стасу и спросить: «Ты видел меня?» Не мог написать Ирине: «Показывали ли вы моё лицо?» Не мог даже заикнуться об этом Наташе. Потому что это значило бы признать, что он боится. Что он не контролирует ситуацию. Что он — не куратор, а просто муж, который дрочил на трансляцию и теперь трясётся от страха.

Дима сидел ещё минут десять, уставившись в стену. В голове крутились одни и те же обрывки: лицо Стаса, его фразы, его взгляд на экран. И ни один из них не давал ответа.

Неизвестность была невыносима. И в то же время — странно, извращённо — она продолжала его возбуждать. Где-то глубоко, под стыдом и страхом, всё ещё тлело что-то горячее. Что-то, что не давало ему встать и уйти домой.

Он наконец пошевелился. Взял телефон. Сунул в карман. Поднялся. Ноги были ватные, но держали. Он поправил галстук, одёрнул рубашку, провёл ладонью по лицу.

Надо было выйти из кабинета. Пройти по коридору. Сесть в машину. Поехать домой. Сделать вид, что ничего не произошло.

Дима отпер дверь, выглянул в коридор. Пусто. Только лампы гудели под потолком. Он вышел, закрыл кабинет, зашагал к лифту.

В голове всё ещё стучало: «Видел? Не видел?»

Ответа не было. И, кажется, уже не будет.

Как всегда призываю подписываться на мой авторский канал - https://t.me/dalicestories

Там выходят небольшие рассказы между событиями основных частей ;)


496   60  Рейтинг +10 [2]

В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению
  • вопрос-каптча

Оставьте свой комментарий

Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Последние рассказы автора ДавидАлиса

стрелкаЧАТ +145