Будильник зазвонил в семь тридцать.

Аня не спала уже полчаса. Лежала, глядя в потолок, слушала, как соседи сверху собираются на работу: шаги, голоса, хлопнула дверь. Потом стало тихо — только в трубах за стеной шумела вода.

Она села на кровати. Одеяло сползло, и холодный воздух коснулся голых плеч. Пахло пылью и чужим жильём. Аня машинально обхватила себя руками, прижала ладони к рёбрам, потом — ниже, к животу. Пальцы нащупали мягкую складку. Она сжала её, подержала, отпустила.

В ванной горела только лампочка над раковиной. Аня не стала включать верхний свет. Достала из шкафчика утягивающий лифчик — бежевый, с широкими лямками, на размер меньше, чем нужно. Надела. Застегнула на последний ряд крючков. Лямки врезались в плечи, чашки сдавили грудь, приподняли, сплющили. Аня посмотрела в маленькое зеркальце — только на грудь. Белая кожа, красные полосы от резинок, глубокая ложбинка. Она отвернулась.

Свитер. Тёмно-серый, мешковатый, с вытянутыми рукавами. Джинсы — свободные, не в обтяжку. Волосы собрала в пучок, не глядя в зеркало. Никакой косметики.

В комнате она открыла рюкзак, проверила папку. Справка лежала в прозрачном файле. Аня вынула её, пробежала глазами по строчкам, которые знала наизусть: «Вегето-сосудиста дистония, период ремиссии. Рекомендовано освобождение от физических нагрузок...» Печать. Подпись. Всё на месте.

Она сунула справку обратно, застегнула рюкзак.

Взгляд упал на чемодан в углу. Большой, потёртый, с откинутой крышкой. Аня так и не разобрала его до конца — вещи лежали слоями, как попало. Сверху — свитера, джинсы, полотенце. Ниже — кроссовки, книги, аптечка. А на самом дне...

Ремень.

Она не видела его, но знала, что он там. Чёрная кожа, широкая, с тяжёлой пряжкой. Мужской. Олега. В груди что-то сжалось — не от тесноты, а от памяти. Запах кожи. Тяжёлый взгляд. Свист ремня в воздухе. Удар по груди — и как её накрыло, с криком, с позором, с тем, о чём она не могла думать днём.

Она резко отвернулась. В животе скрутило — не от голода, а от страха. Ладони вспотели. Она вытерла их о джинсы. Лишь бы он ничего не спросил. Лишь бы просто взял справку.

Аня надела кроссовки, закинула рюкзак на плечо и вышла из квартиры. Дверь захлопнулась — гулко, с металлическим эхом. В подъезде пахло сыростью, чужой едой и застарелым табаком. Она спустилась по лестнице, держась за холодные перила, и вышла на улицу.

Сентябрьское утро было серым, прохладным. Пахло прелой листвой и бензином. Аня поёжилась, натянула рукава свитера до самых пальцев и пошла к остановке. Грудь под лифчиком ныла, соски тёрлись о жёсткую ткань. Ветер забирался под воротник, лизал шею.

Она ускорила шаг. К остановке подъезжал автобус, но Аня почти бежала не потому, что боялась опоздать. Просто не хотелось останавливаться, не хотелось давать мыслям время.

Но они всё равно догнали её — вместе с запахом кожи, который, казалось, пропитал подкладку рюкзака. Ремень. Тот самый. Он ждал её дома, на дне чемодана, и сегодня, как назло, не выходил из головы.

* * *

Кафедра физкультуры занимала отдельное здание, которое Аня старалась обходить стороной. Каждый поход на занятия был для неё испытанием: открытая раздевалка, общая форма, чужие взгляды — всё это заставляло её сжиматься. Именно поэтому она и решилась на подлог. Кабинет заведующего кафедрой находился на втором этаже, в конце длинного коридора. Здание было относительно новым, с неплохим ремонтом, но людей по пути встретилось немного — все занятия шли на первом этаже. Аня шла медленно, прижимая рюкзак к груди, и считала шаги, чтобы не думать о том, что будет за дверью.

Дверь была тяжёлая, с латунной табличкой: «Заведующий кафедрой спортивной медицины, профессор Виктор Степанович Глыба».

Аня постучала.

— Войдите.

Голос — низкий, ровный, без интонации. Так говорят люди, которым не нужно повышать голос, чтобы их услышали.

Аня толкнула дверь.

Кабинет был большим, но тесным от обилия мебели. У окна — массивный письменный стол, заваленный бумагами, журналами, папками. Вдоль стены — кушетка, накрытая белой простынёй. Шкаф с медицинскими картами. Стул для посетителей, жёсткий, с прямой спинкой.

За столом сидел мужчина.

Он был крупный — даже сидя, занимал собой полкомнаты. Широкие плечи, бычья шея, короткий ёжик седых волос. На нём был белый накрахмаленный халат, застёгнутый на все пуговицы, а под халатом угадывался спортивный костюм — тёмно-синий, с белыми лампасами. На правой руке — массивный перстень-печатка, единственная дорогая вещь в этом кабинете.

Он поднял голову, когда Аня вошла, и посмотрел на неё. Маленькие, близко посаженные серые глаза. Взгляд оценивающий, безжалостный, но при этом — скучающий, как у человека, который видел таких, как она, сотни раз.

— Слушаю, — сказал он.

Аня подошла к столу, стараясь не смотреть ему в глаза. Достала из рюкзака папку, вынула справку в прозрачном файле, положила на стол.

— Здравствуйте. Я... мне нужно освобождение от физкультуры. Вот справка.

Виктор Степанович не взял документ сразу. Он откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и посмотрел на Аню — не на справку, а на неё. На её лицо, на мешковатый свитер, на руки, которые она сцепила в замок, чтобы не дрожали.

— Фамилия? — спросил он.

— Анна... — она запнулась. — Можно просто Аня.

— Фамилия, — повторил он с той же ровной интонацией. — Для журнала.

Аня назвала фамилию. Он записал что-то в блокнот, не глядя на неё.

— Группа?

Она ответила.

— Причина освобождения?

— Хроническая ВСД, — выпалила Аня. — Период ремиссии. Врач рекомендовал...

— Какой врач?

— Терапевт. В поликлинике. По месту жительства.

— По месту жительства — это где?

Аня назвала родной город. Виктор Степанович кивнул, будто запоминая, и наконец взял справку. Поднёс к глазам, но очки не надел — просто смотрел, медленно водя взглядом по строчкам.

— Дата выдачи? — спросил он.

— Двадцать... двадцать восьмое августа, — ответила Аня.

Он перевернул справку, посмотрел на печать.

— А печать у вас, я смотрю, от двадцать седьмого.

Аня похолодела.

— Это... это просто штамп. Они всегда так ставят. За день до...

— За день до выдачи, — повторил он. — Интересно.

Он отложил справку на край стола и посмотрел на Аню. Теперь — прямо в глаза. Взгляд был тяжёлый, немигающий.

— А теперь скажите мне, Анна, — произнёс он медленно, — как фамилия врача, который вас осматривал?

Аня открыла рот. Закрыла.

— Я... не помню.

— Не помните фамилию врача, который поставил вам диагноз и подписал освобождение от занятий на целый семестр?

— Она... женщина. Врач-женщина. Я не запомнила фамилию, я редко болею, я...

— А диагноз? — перебил он. — Какой именно бронхит? Обструктивный? Астматический? Катаральный?

Аня молчала. В горле пересохло.

Виктор Степанович вздохнул — коротко, почти сочувственно. Открыл ящик стола, достал лупу. Поднёс к печати, посмотрел.

— Печать настоящая, — сказал он спокойно. — А вот справка... — он провёл пальцем по строчке. — Справка рисованая.

Он поднял глаза.

— Будущий врач. Подлог. Знаете, чем это пахнет?

Аня не ответила. Она стояла, вцепившись пальцами в лямку рюкзака, и чувствовала, как пол уходит из-под ног.

Виктор Степанович встал.

Он оказался выше, чем она думала. Шире. Он обошёл стол — медленно, тяжело, как человек, который никуда не торопится, потому что всё уже решено.

— Знаете, что бывает за подделку документов? — спросил он, останавливаясь в шаге от неё. — Отчисление. Как минимум. А как максимум — уголовная статья. Вы же будущий врач, Анна. Вы должны понимать.

Он смотрел на неё сверху вниз. От него пахло табаком и дешёвым одеколоном. Аня чувствовала этот запах — он обволакивал, давил, как и его взгляд.

— Я... — начала она, но голос сорвался.

— Молчите, — сказал он. — Пока молчите.

Он обошёл её — медленно, по кругу, как осматривают товар. Взгляд задержался на объемной молодой груди которую не мог скрыть ни мешковатый свитер ни утягивающее белье. Уголок его рта дрогнул — почти незаметно, как у человека, который почуял добычу и пока не решил, как её брать. Аня стояла, не смея пошевелиться. Чувствовала его взгляд на себе на груди на попе на ногах.

— Значит так, Анна, — произнёс он, останавливаясь перед ней. — У вас два варианта. Первый: я прямо сейчас звоню в деканат, и мы решаем вопрос с вашим отчислением. Второй: вы проходите у меня полный медицинский осмотр. И если ваше физическое состояние окажется... удовлетворительным, мы, возможно, найдём способ решить эту проблему.

Он сделал паузу.

— Что выбираете?

Аня подняла глаза. Встретилась с его взглядом — тяжёлым, немигающим, безжалостным. И поняла, что выбора у неё нет.

— Осмотр, — прошептала она.

Виктор Степанович кивнул.

— Вот и умница.

* * *

Аня стояла посреди кабинета, не зная, куда деть руки. Слова Виктора Степановича — «раздевайтесь» — повисли в воздухе, как приговор. Она переступила с ноги на ногу, сгорбилась ещё сильнее.

— Я... — начала она, но он оборвал:

— Свитер. Снимите. Мне нужно посмотреть вашу спину на предмет искривления.

Голос — ровный, профессиональный, скучающий. Такому не откажешь. Пальцы сами стянули свитер. Мелькнула мысль: «Это просто осмотр. Так надо». Аня уцепилась за неё, как за поручень. Чтобы не думать, она принялась считать белые плитки на полу за его спиной. Одна, две, три.

Виктор Степанович подошёл ближе. Взгляд скользнул по её плечам, по лямкам, по чашкам, в которых грудь была сжата, как в тисках.

— Это что такое? — спросил он.

— Лифчик.

— Я вижу, что лифчик. Я спрашиваю, почему он на вас такого размера.

Аня сглотнула.

— Это... корректирующее бельё.

— Компрессионное бельё, — поправил он. — Знаете, к чему приводит постоянное сдавливание грудной клетки? К нарушению кровотока, болям в спине, гипоксии. Вы будущий врач, Анна. Должны понимать.

Она молчала.

— Снимайте, — сказал он. — Мне нужно увидеть, что вы с собой сделали.

Аня покраснела. Пальцы не слушались, крючки застряли. Виктор Степанович не помогал — просто стоял и ждал, скрестив руки на груди. Наконец лифчик упал на пол, и грудь высвободилась — тяжёлая, белая, с широкими тёмными ареолами. Соски сморщились от прохладного воздуха и тут же отвердели.

— Уже вижу последствия. Красные полосы. Микротравмы. И это вы носите каждый день?

Аня хотела прикрыться, но его рука уже отвела её локоть в сторону. Она впилась ногтями в собственные ладони. Не смотреть. Не чувствовать. Но соски предательски сжались, и он это заметил.

— Встаньте прямо. Ноги на ширине плеч. Руки опустите.

Она подчинилась. Стояла перед ним — в джинсах, без лифчика, со свободно висящей грудью. Виктор Степанович обошёл её, встал сзади. Его ладони легли на лопатки — сухие, горячие, уверенные. Он провёл пальцами вдоль позвоночника, надавил в нескольких точках. Аня вздрогнула.

— Мышечный тонус повышен. Спина перегружена. — Его пальцы спустились ниже, к пояснице, надавили на крестец. — Здесь тоже. Видите, как всё взаимосвязано: тяжёлая грудь тянет позвоночник вперёд, вы сутулитесь, компенсируете поясницей. Отсюда боли в спине, усталость, головные боли.

Его ладони скользнули с поясницы на бока, затем — вперёд, обхватили грудь снизу. Аня вздрогнула всем телом.

— Смотрите какая она тяжёлая. Чтобы её носить, спину нужно укреплять. А вы её убиваете компрессионным бельём.

Его пальцы сжали её грудь чуть сильнее, чем требовалось для осмотра. Аня не видела его лица, но услышала, как он шумно выдохнул через нос — один раз, как человек, который сдерживается.

Он не убирал ладоней. Его пальцы всё ещё сжимали её груди — медленно, методично, с той пугающей уверенностью, которая заставляла забыть, где заканчивается врачебный осмотр и начинается что-то совсем иное. Виктор Степанович мял податливую плоть, разминая её круговыми движениями, то приподнимая упругие полушария, то слегка сдавливая, пробуя на вес. Каждое движение отдавалось где-то глубоко внизу живота, и Аня ненавидела себя за то, что не может отвести от него взгляд.

Его большие пальцы скользнули к соскам, прижали их, покатали между подушечками — сперва рассеянно, словно проверяя чувствительность, потом всё настойчивее, сжимая и отпуская в каком-то своём ритме. Соски мгновенно отвердели, стали похожи на тугие горошины, и он удовлетворённо хмыкнул, не прекращая мять грудь. Аня закусила губу, чувствуя, как предательское тепло разливается по телу, а колени слабеют. Он вёл себя так, будто перед ним не живая девушка, а тренажёр для отработки мануальных навыков, и именно это спокойствие делало происходящее особенно невыносимым.

— Вот— произнёс он, не убирая рук, — правильная реакция организма. Соски реагируют на тактильный раздражитель.

Его пальцы двигались ритмично, уверенно, и Аня ловила себя на том, что не может отвести взгляд. Она заставляла себя вспоминать расписание на завтра — пары, кабинет, номер аудитории, — но мысли рассыпались. Оставалось только тепло, расходившееся по низу живота, и отвращение к себе за это тепло.

Он как будто нехотя выпустил из рук ее массивные груди и отошел в сторону. Аня стояла, опустив глаза, чувствуя, как горят щёки.

— Теперь проверим подвижность, — сказал он, убирая руки. — Наклоны в стороны. Раз, два.

Аня не сразу поняла, что он хочет. Потом, краснея, начала наклоняться — влево, вправо. Грудь качалась при каждом движении, тяжёлая, ничем не стянутая. Виктор Степанович стоял рядом и смотрел.

— Теперь вперёд. Достаньте ладонями пол.

Она наклонилась. Тяжёлые полушария качнулись у самого лица. Он подошёл сзади, положил ладонь на поясницу.

— Ниже. Ещё ниже. Вот так.

Его рука скользнула по спине, по позвоночнику, остановилась на копчике. Аня замерла в наклоне, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Джинсы, — сказал он. — Они давят на таз, мешают движению. Снимите.

Аня выпрямилась. Посмотрела на него — впервые за всё время осмотра.

— Я...

— Снимите, — повторил он. — Или вы хотите, чтобы я позвонил в деканат?

Она расстегнула джинсы. Стянула их, переступая с ноги на ногу. Осталась в трусиках — простых, белых, с маленьким бантиком спереди. Виктор Степанович окинул её взглядом — с головы до ног, задержавшись на бёдрах, на животе, на трусиках.

— Приседания, — сказал он. — Для подвижности таза и укрепления спины. Двадцать раз.

Аня присела. Раз. Два. Три. Грудь подпрыгивала при каждом движении. Она слышала его счёт — ровный, спокойный, как на тренировке. На десятом приседании он остановил её.

— Достаточно. Теперь наклонитесь вперёд, ладони на колени.

Она подчинилась. Он подошёл сзади, положил ладони на её ягодицы. Сжал. Размял.

— Ягодичные мышцы хорошо развиты - на этих словах его большие сильные руки крепко сжали ее ягодицы вызвав подобие стона - Хорошая реакция. А вот над тонусом мы еще поработаем.

Его пальцы развели ягодицы, снова свели. Аня закусила губу. Трусики уже были ощутимо влажными.

— Трусики, — сказал он. — Спустите.

Она замерла.

— Я не...

— Спустите, — повторил он. — Мне нужно проверить мышц сфинктера

Аня медленно, не разгибаясь, спустила трусики до середины бёдер. На белой ткани явно различимое мокрое пятно. Виктор Степанович хмыкнул.

— Вот видите. Организм реагирует правильно. Это хороший знак.

Он надел перчатки. Налил на пальцы смазку из флакона, стоявшего на столе. Аня стояла, прогнувшись, с трусиками на бёдрах, и не видела, что он делает. Только слышала — щелчок флакона, шорох перчаток.

— Важная часть осмотра — сказал он. — Покашляйте.

Аня кашлянула.

— Ещё раз.

Она кашлянула снова. И в этот момент его палец коснулся её ануса. Аня дёрнулась, но он удержал её за поясницу.

— Тихо. Расслабьтесь.

Палец надавил, проник внутрь. Медленно, уверенно. Аня всхлипнула, вцепилась пальцами в собственные колени.

— Узлов нет, — произнёс он, двигая пальцем. — Тонус хороший. Анальный секс у вас был?

— Нет, — выдохнула она.

— Конечно нет, и не знаем и не пробовали — хмыкнул он. — То-то я смотрю, трусики уже выжимать можно. Ладно продолжим

Он вынул палец. Аня перевела дыхание, но не успела — его рука скользнула ниже, между ног. Пальцы нашли клитор, начали массировать — медленно, круговыми движениями.

— Теперь проверим реакцию вегетативной нервной системы, — сказал он, и его палец скользнули во влажную дырочку студентки — Как видим, парасимпатическая её часть работает прекрасно.

— Пожалуйста... — выдохнула Аня, но сама не знала, о чём просит: чтобы он остановился или, наоборот, не останавливался. Ноги дрожали.

— Ну что вы, Анна, прекрасная реакция, вы замечательно справляетесь.

Его пальцы двигались быстрее. Аня всхлипывала, кусала губы, мотала головой. Внутри всё сжималось в тугой узел. Она не хотела этого — но тело не спрашивало. Где-то внизу живота уже знакомо потянуло — так же, как тогда, под ремнём

— Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста...

— Надо, — ответил он. — Это часть осмотра.

И надавил сильнее.

Аня вскрикнула. Оргазм накрыл её — сокрушительный, позорный, с судорогой в бёдрах и криком, который она не смогла сдержать. Ноги подкосились, но Виктор Степанович удержал её, прижав к себе спиной.

И в этот момент — на самой вершине, когда тело ещё билось в спазмах — её накрыло эхо прошлого. Квартира Олега. Стол. Ремень. Удар по груди. И она — привязанная, голая, беспомощная — кончает под взглядом мужчины, который её наказывает.

Аня зажмурилась, чтобы не видеть. Но память была сильнее.

— Вот и всё, — произнёс Виктор Степанович, отпуская её. — Осмотр окончен. Садитесь.

Она не могла пошевелиться. Стояла, дрожа, с трусиками на бёдрах, с мокрыми ногами, с горящим лицом. Он подтолкнул её к стулу.

— Садитесь, — повторил он. — Нам нужно поговорить.

Он не сразу убрал руку. Аня, ещё вздрагивая, почувствовала, как его пальцы скользнули по её животу — уже не по-врачебному, а по-хозяйски. Он отстранился только через несколько секунд.

* * *

Аня сидела на стуле, не смея поднять глаза.

Тело ещё дрожало — мелко, противно, как после долгого бега. Между ног всё горело. Трусики она кое-как натянула, но они были мокрые, липли к коже, и она чувствовала это при каждом движении. Свитер и джинсы валялись на полу. Она сжимала колени, прикрывая грудь скрещёнными руками, и не могла заставить себя посмотреть на него.

Виктор Степанович сел за стол. Открыл журнал, что-то записал. Скрипнуло перо. Он работал молча, не глядя на неё, как будто забыл о её существовании.

Аня слышала только своё дыхание — рваное, поверхностное — и предательский гул крови в ушах. Возбуждение ещё пульсировало в низу живота. Ей хотелось зажмуриться, исчезнуть, провалиться сквозь пол.

— Значит так, — произнёс он, не поднимая головы. — Будете ходить ко мне на дополнительные занятия. Три раза в неделю. Поработаем... над мышечным тонусом.

Он перевернул страницу. Снова заскрипело перо.

— Есть возражения?

Аня молчала. В горле пересохло.

— Не слышу.

Он поднял глаза. Посмотрел на неё — спокойно, без нетерпения, как смотрит врач на пациента, который плохо слышит вопрос.

— Нет, — прошептала она.

— Нет — что?

— Нет, профессор.

— Вот и правильно.

Он закрыл журнал, откинулся на спинку кресла. Теперь он смотрел на неё в упор — на сжатые колени, на прикрытую руками грудь, на мокрые пятна на трусиках, на красные полосы от лифчика, которые всё ещё проступали на рёбрах.

— Не хотелось бы отчислять такую. .. перспективную студентку, — сказал он. — А подлог — это, знаете ли, пятно на всю биографию. Даже если забыть об уголовной статье.

Аня кивнула, не поднимая глаз.

Он встал. Стул отъехал, скрипнул по полу. Аня услышала его шаги — тяжёлые, неторопливые. Он обошёл стол и остановился прямо перед ней.

— Встаньте.

Аня поднялась. Колени дрожали, пришлось опереться о сиденье стула. Она стояла перед ним — в одних мокрых трусиках, с прилипшими ко лбу волосами, и чувствовала, как его взгляд скользит по ней: по груди, по животу, по бёдрам.

Виктор Степанович снял халат. Небрежно бросил на спинку стула. Под халатом — тёмно-синий спортивный костюм. Он стянул штаны, приспустил бельё. Аня увидела его член — толстый, вздёрнутый, с набухшими венами и тяжёлой мошонкой, поросшей седыми волосами.

Он смотрел на неё сверху вниз, и что-то в его лице изменилось — скука сменилась жадностью, слишком быстрой, чтобы Аня успела осознать.

— На колени, — сказал он. — Сама.

Аня не пошевелилась. Смотрела на него, округлив глаза.

— Профессор, я...

— На колени, — повторил он. — Или мне напомнить, что написано в твоей справке?

«Ты», — отметила она краем сознания. — Он сказал «ты».

И от этого стало ещё страшнее — как будто между ними рухнула последняя стена.

Она опустилась. Колени ударились о пол, холодный, жёсткий. Член оказался на уровне её лица. Аня ловила его запах — густой, мужской, отталкивающий и влекущий одновременно. Её юная плоть снова предательски запульсировала.

— Рот открой, — сказал он.

Она зажмурилась и открыла рот. Он взял её за волосы, запрокинул ей голову, и она почувствовала, как головка упирается в губы — горячая, гладкая, с солоноватым привкусом. Потом — глубже, в рот, до самого горла. Аня поперхнулась, слёзы брызнули из глаз, но он не отпустил.

— Глубже, — скомандовал он. — Смотри на меня.

Она открыла глаза. Он стоял над ней — огромный, спокойный, хозяин положения. Его пальцы сжимали её волосы, задавая ритм. Аня видела его лицо — скучающее, почти равнодушное, и от этого было ещё унизительнее: он не наслаждался, он просто использовал её.

— Да. Вот так. Медленнее.

Аня двигала головой, захлёбываясь, давясь, но старалась не останавливаться. Слюна текла по подбородку, по шее. Она слышала собственное удушливое дыхание, его спокойные команды.

— Очень хорошо. Умница девочка.

Его рука направляла её. Аня поймала себя на том, что старается. Что двигает головой не потому, что он тянет за волосы, а потому, что хочет услышать ещё раз: «Умница девочка». От этой мысли её бросило в жар. Она зажмурилась, но продолжала — и ненавидела себя за то, что не может остановиться.

— Еще поработаем с тобой Аннушка — произнёс он, чуть отстранившись. — У тебя прекрасные перспективы и прилежание..

Он вошёл снова, теперь резче, глубже. Аня всхлипнула. Его бёдра двигались быстро, он держал её голову обеими руками и трахал в рот — методично, без лишних слов, пока не замер.

— Глотай, — приказал он.

Аня поперхнулась, но проглотила. Тёплая, горькая, густая. По щекам текли слёзы. На секунду лицо Виктора Степановича потеряло по хозяйски скучающее выражение. Он выдохнул низко, с хрипом, и Аня, подняв глаза, успела увидеть в его взгляде не равнодушие, а тёмное, злое удовольствие. Она сидела на полу, дрожа, и чувствовала, как унижение смешивается с чем-то тёмным, что поднималось в ней помимо воли. Рука сама потянулась вниз, зажала между ног.

Виктор Степанович заметил.

— Вот видишь, — сказал он. — Организм сам просит продолжения. Осталось научить голову не мешать.

Он оправил штаны, надел халат, сел за стол. Аня осталась на полу — растрёпанная, в мокрых трусиках, с прилипшими ко лбу волосами.

— Можете одеваться, — бросил он.

Она поднялась. Ноги дрожали. Подняла свитер, натянула через голову. Потом потянулась к лифчику.

— Нет, — сказал он.

Аня замерла.

— Это бельё вам больше не понадобится, — произнёс он спокойно. — Оно вредит осанке. Я вам уже объяснял.

Он взял лифчик со стула, куда тот упал, и небрежно бросил в мусорную корзину. Аня наблюдала за этим с ужасом — как его бежевые лямки свесились через край корзины, как чашки смялись в куче бумаг.

— В следующий раз придёте без него, — сказал Виктор Степанович, раскрывая журнал. — И в юбке. Это требование, а не пожелание. Жду вас в среду.

Аня молча натянула джинсы. Свитер цеплялся за кожу. Без лифчика грудь казалась невыносимо тяжёлой, заметной, будто налилась свинцом. Соски тёрлись о ткань, и от каждого прикосновения по телу пробегала дрожь.

Она вышла из кабинета, чувствуя на себе его взгляд. Дверь закрылась. В коридоре было тихо. Аня прислонилась к стене, закрыла глаза.

Её трясло.

Она сделала шаг, второй. Ноги держали плохо. Между ног всё горело, во рту стоял вкус, который она не могла ни проглотить окончательно, ни выплюнуть.

Телефон в кармане джинсов коротко пиликнул. Аня вздрогнула, но не достала его. Руки дрожали. Она боялась, что если сейчас посмотрит на экран, то увидит что-то, что окончательно её добьёт.

В среду. Он сказал — в среду.

Аня шла по коридору, стараясь не думать об этом слове. Но оно стучало в висках, и внизу живота снова потеплело. Она закусила губу и ускорила шаг, злясь на себя за то, что это тепло было не только от страха.

******

Всем привет!

Решил немного поэкспериментировать и попробовать себя в другой тематике. Здесь не будет привычных вам жён-шлюшек, но, надеюсь, приключения очаровательной студентки понравятся вам не меньше.

Как всегда, открыт к диалогу и обсуждению — пишите в личные сообщения здесь или в телеграме: https://t.me/+sauOG_TRPQdiNjAy

Приятного чтения!