Дверь щёлкнула за спиной, отсекая лестничную клетку с её гулким эхом, запахом чужих обедов и холодным сквозняком из подъезда. Аня привалилась к косяку, не включая свет. В тёмной прихожей было тихо, только сердце колотилось где-то в горле и ладони всё ещё подрагивали после долгой поездки через полгорода в этой проклятой юбке, которая ничего не прикрывала, и в этом топике, сквозь который, казалось, просвечивала каждая клеточка стыда.

Она не стала раздеваться. Стянула кроссовки, не развязывая шнурков, и медленно, по стеночке, сползла на пол — прямо у входной двери, где линолеум был холодным и чуть липким. Юбка задралась до бёдер, но ей было уже всё равно. Она сидела, обхватив колени, и чувствовала, как ткань прозрачного топика противно липнет к спине, как грудь, не стянутая лифчиком, тяжело колышется при каждом вдохе.

Телефон лежал в кармане. Она не доставала его всю дорогу — боялась, что кто-нибудь в вагоне увидит экран. Но теперь, в темноте собственной прихожей, вспомнила: он же написал. Ещё там, в кабинете, перед тем как выпроводить её за дверь, Виктор Степанович сказал, что пришлёт задание. И она всю дорогу чувствовала, как телефон молчит в кармане, и от этого молчания было только тревожнее.

Аня вытащила его, не глядя разблокировала. Экран вспыхнул в темноте, высветив её лицо — бледное, с припухшими губами и расширенными зрачками. В мессенджере висело одно непрочитанное сообщение с вложением и подписью.

«Жду такой же отчёт завтра к вечеру».

И всё. Ни «Аня», ни «как добралась», ни даже обычного «не опаздывать». Просто приказ. Она знала, что это приказ.

Палец дрогнул над окошком видео. Аня закусила губу, на секунду зажмурилась — и нажала.

Экран ожил. В тёмной комнате, на полу, на смятом клетчатом пледе, на корточках сидела молодая женщина. Аня не узнала её — лицо было полускрыто светом, и камера снимала, не приближая, так что оставались только тело и движение. Юбка — чёрная, лакированная, неестественно узкая и короткая — была задрана до пояса. Блузка расстёгнута, и тяжёлая грудь с крупными тёмными сосками вывалилась наружу, покачиваясь в такт. Женщина сидела на корточках над большим чёрным фаллоимитатором, прилепленным к полу, и насаживалась на него — ритмично, глубоко, откидывая голову назад.

Аня смотрела не мигая.

Она видела, как блестит от смазки резиновая поверхность, как присоска подрагивает, но держится на полу, как бёдра женщины ходят вниз-вверх, вниз-вверх, с влажным, едва слышным на видео шлепком. Одна рука у женщины лежала на бедре, вторая сжимала собственную грудь — грубо, по-хозяйски, разминая её, выворачивая сосок между пальцев.

Аня нажала на паузу.

Она увеличила кадр — провела двумя пальцами по экрану, раздвигая изображение. Теперь был виден только низ живота и этот чёрный предмет. Аня сглотнула. Весь размер открывался в этой застывшей секунде: широкий у основания, с глянцевым отливом, с капелькой смазки на самом кончике, уже наполовину исчезнувший внутри.

Она перевела кадр обратно. Потом листанула назад, к началу, и снова стала смотреть. Теперь она следила не за движением бёдер, а за лицом женщины. У той были полузакрыты глаза, рот приоткрыт, голова запрокинута до предела, так что подбородок смотрел вверх. Она не издала ни звука, но всё её тело кричало.

Аня остановила видео за секунду до конца, когда женщина насадилась особенно глубоко, замерла и выгнулась.

Телефон лёг экраном вниз на линолеум.

Аня осталась сидеть в темноте. Грудь вздымалась, сердце стучало уже не в горле, а ниже, в животе, отдавая тупой пульсацией в бёдра. Юбка промокла насквозь, и она это чувствовала.

«Где же я такой найду», — подумала она, глядя в чёрный прямоугольник телефона. «Он просто ждёт. А я должна понять сама».

Она снова взяла телефон. Открыла видео. Ещё раз. Теперь уже не для того, чтобы запомнить, а потому что не могла не смотреть. Её собственные пальцы лежали на бедре, и она запрещала себе опускать их ниже. Запрещала — и не убирала.

Женщина на видео снова насаживалась. Аня смотрела на её грудь, на то, как она сжимает себя, на то, как подрагивает живот. И впервые за вечер позволила себе подумать: а ведь это завтра будет она сама. Вот так же — на корточках, над чёрной резиновой штукой, перед камерой. И он будет смотреть.

От этой мысли низ живота свело так, что Аня с тихим стоном прикусила костяшки пальцев.

В комнате стало совсем темно. Аня осталась сидеть на полу, прижав к груди погасший экран, и смотрела в закрытую дверь, за которой остался целый мир — тот, где она была хорошей девочкой.

Она медленно поднялась, не включая свет. Прошла в комнату, не раздеваясь, не снимая юбку, которая уже стала частью её нового тела. Задвинула шторы. Зажгла маленький ночник у стола.

Телефон положила на кровать. Экран снова загорелся, высветив последний кадр видео — остановленный, увеличенный, с чёрным фаллоимитатором в центре.

Аня разглядывала его, прикидывая, где можно купить такой же. Завтра. До вечера.

Она провела языком по пересохшим губам и услышала в тишине собственный шёпот:

— Я поняла. Я найду.

* * *

Утром Аня остановилась перед стулом, где со вчерашнего вечера висела новая форма. Юбка-пояс, прозрачный топик — теперь уже почти привычная одежда для кабинета Виктора Степановича. Она провела по ткани пальцами, словно раздумывая, и поймала себя на том, что не может просто отвернуться.

«Нет, — сказала она себе. — Сегодня не туда. Сегодня — пары».

Она убрала руку от юбки, будто та обожгла, и пошла к шкафу. Достала привычный объёмный свитер, тёмные джинсы, кроссовки. Натянула всё это быстро, не глядя в зеркало. Но когда мешковатая ткань легла на плечи и скрыла тело, Аня вдруг ощутила, что наряд кажется ей... унылым. Серым. Слишком просторным. Она одёрнула свитер, но тот всё равно висел мешком, прятал грудь, талию, всё, что она вчера носила открыто и от чего одновременно сгорала от стыда и жара.

— Как до этого, — пробормотала она, глядя в тёмное зеркало. — Ну и что?

Потом вспомнила лифчик. Тонкое, сжимающее бельё, к которому она тянулась всю жизнь, как к спасительной броне. Аня взяла его с полки, посмотрела на унылые чашечки и вдруг услышала в голове сухой, менторский голос Виктора Степановича:

«Тесное бельё вредит здоровью. Ухудшает кровообращение, нарушает развитие железистой ткани».

«Он говорит это всем студенткам, наверное», — подумала она. Но убрала лифчик обратно и надела свитер на голое тело.

— Он вредит здоровью. Точно.

Слова прозвучали вслух, и Аня даже не покраснела. Наоборот — оттого, что грудь осталась свободной, тяжёлой, едва заметно покачивающейся под мягкой вязкой, стало немного спокойнее. Она поймала себя на странном чувстве: будто бы без лифчика она теперь одета правильнее, чем с ним.

Пары шли одна за другой, и Аня не понимала ни слова. Она сидела за последней партой, машинально водила ручкой по тетради, но перед глазами стоял не конспект, а тот самый ролик: чёрная резиновая штука на полу, женские бёдра, ритмично опускающиеся вниз. Преподаватель что-то говорил, однокурсники перешёптывались, а она смотрела в окно и чувствовала, как между ног разливается тупая, ноющая пустота, которую невозможно было ни унять, ни выкинуть из головы.

Она несколько раз пыталась вернуться в реальность: перечитывала тему лекции, дёргала себя за мочку уха, даже ущипнула за запястье. Не помогало. Стоило закрыть глаза — и снова эти бёдра, этот блеск смазки, этот запрокинутый подбородок. И мысль, от которой становилось жарко: «Сегодня вечером это буду я. Я должна успеть купить».

После последней пары Аня вышла в коридор и направилась к выходу, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

У проходной Аня замедлила шаг. Очередь едва двигалась, студенты галдели, а она стояла и смотрела на турникет — тот самый, через который вчера прошла в юбке-поясе и прозрачном топике.

Тело вспомнило раньше, чем разум.

Холодок на обнажённых бёдрах. Липнущая к соскам ткань. Короткий подол, задирающийся при каждом шаге. И взгляды со всех сторон — вахтёрша, парни, однокурсники.

Сейчас на ней был мешковатый свитер, но кожа всё равно покрылась мурашками. Низ живота отозвался тупой, тёплой волной.

«Я это уже проходила. И ничего — выжила».

— Смелости хватит и на сегодня, — прошептала она, шагнула через турникет и, не дожидаясь, пока мысль растает, свернула с привычного маршрута.

Дальше ноги шли сами. Адрес она вбила ещё ночью. Аня шла дворами, потом мимо ларька прессы, мимо серой панельной девятиэтажки через дворы. В голове повторялась одна и та же фраза, точно заученный урок:

«Раз вчера смогла пройти в той юбке — значит, и сегодня смогу».

Она не знала, откуда берётся эта смелость. Может, всё ещё звенела в теле вчерашняя дрожь. Может, слишком мало спала и внутри просто не осталось сил на настоящий страх. А может, всё было проще: где-то под рёбрами уже проснулся тот самый тёплый, постыдный жар, который не спрашивал — можно ли.

Вывеска оказалась скромной, почти нечитаемой. Небольшая дверь в полуподвальное помещение, под козырьком. Стекло тонированное, сбоку — выцветшая рекламная наклейка в виде розовых лепестков. Аня остановилась метрах в десяти, как перед прыжком в холодную воду.

— Просто зайти, — тихо приказала она себе. — Просто спросить.

И вошла.

Внутри было тихо, приглушённый свет, витрины с товаром, стеллажи вдоль стен. Пахло сладковато, с примесью резины и ароматизаторов для белья. Вентиляция гудела ровно и низко. За прилавком, листая журнал, сидела женщина лет сорока пяти — с ярким, но не вульгарным макияжем, собранными волосами, ниткой искусственного жемчуга на шее.

Она подняла глаза и произнесла спокойно, будто Аня зашла за хлебом:

— Проходи. Что ищешь?

Аня застыла. Слова застряли в горле, щёки вспыхнули. Она смотрела куда-то вбок, на витрину с непонятными вибрирующими штуками, и чувствовала, как в груди бьётся что-то огромное.

— Фаллоимитатор. На присоске. Чёрный.

Вышло тихо, но разборчиво. Женщина кивнула, вышла из-за прилавка и стала выкладывать модели — одну за другой: глянцевые, силиконовые, матовые. Аня молчала понимания что ее скромных сбережений не хватает. Опытная продавщица прищурившись сказала:

— Есть еще один, он побольше правда. Такие мало берут и сейчас по скидке. Показать?

Аня кивнула.

Женщина нагнулась, выдвинула нижний ящик, достала коробку. Открыла. На прилавок лёг он.

Тяжёлый, матово-чёрный, с широким основанием на присоске. Он был больше, чем тот, что Аня ночью разглядывала на экране...только больше.

В низу живота что-то сжалось и тут же отозвалось жаром.

— Вот этот?

Аня снова кивнула - со скидкой как раз хватало.

Продавщица взяла коробку, проверила упаковку и добавила мягко, почти по-матерински:

— Ты не смотри, что большой. Если не спешить и взять смазку — зайдёт так, что забудешь, как дышать. Возьми обязательно.

Она положила на прилавок тюбик смазки — прозрачный, с синими буквами на этикетке. Аня кивнула на автомате все еще не в силах отвести взгляд от игрушки.

Расплатилась. Покупка легла в чёрный непрозрачный пакет, плотный, ничего не просвечивающий. Сверху — чек, сложенный пополам.

У двери продавщица улыбнулась — тепло, понимающе, без насмешки:

— Придёшь ещё. Расскажешь, как зашло.

Аня вышла, прижимая пакет к груди обеими руками.

На улице казалось, что все прохожие знают. Бабка у ларька обернулась. Водитель у светофора задержал взгляд. Двое парней во дворе, мимо которых она прошла, проводили её молчанием, и это молчание давило сильнее слов.

Она ускорила шаг, свернула в знакомый двор, потом ещё раз. Домой влетела, не разуваясь в прихожей, заперла замок на все обороты и только тогда опустилась на пол, не выпуская пакет.

Долго сидела, глядя на чёрный полиэтилен. Потом медленно развязала его.

На линолеум с глухим стуком легла коробка. Открывать её Аня не стала. Просто положила ладонь сверху и зажмурилась.

«Зайдёт так, что забудешь, как дышать».

Она представила, как вечером эта штука прилипнет к полу, как она сама опустится на неё, как включит запись. И низ живота отозвался такой горячей, судорожной волной, что Аня тихо застонала в пустую квартиру.

До вечера было ещё много часов. Слишком много.

* * *

До вечера Аня не находила себе места.

Она дважды принималась за конспекты, но строчки расплывались. Включала чайник, забывала про него. Открывала окно, закрывала. Ходила из комнаты в кухню и обратно, а сама то и дело косилась на коробку, оставленную на полу у кровати.

Та лежала, не открытая, и, казалось, занимала в квартире слишком много места. Аня чувствовала её присутствие спиной, затылком, кожей. Как будто в комнате появился кто-то третий — молчаливый, терпеливый, ждущий.

Когда за окном начало темнеть, она наконец решилась.

Задёрнула шторы. Проверила, что дверь заперта. Потом, не глядя, сдёрнула с себя свитер, джинсы, носки. Осталась в одних трусиках — и тут же вспомнила, как лифчик утром так и не надела. Грудь, освобождённая от ткани, тяжело качнулась, и Аня на секунду прикрыла её ладонями, будто в комнате кто-то мог увидеть.

Потом подошла к стулу, на котором со вчерашнего вечера висела форма. Юбка-пояс. Прозрачный топик.

Она надела их медленно, как ритуальную одежду. Ткань легла на тело, ничего не скрывая. Соски, уже напряжённые от вечерней прохлады, проступили сквозь топик двумя тёмными точками. Аня не стала поправлять. Наоборот — расправила плечи, как учил Виктор Степанович, и подошла к коробке.

Открыла.

Внутри, в плотном целлофане, лежал он. Чёрный, матовый, тяжёлый. Аня достала его и вздрогнула от того, каким холодным и увесистым он оказался в ладони. Запах резины ударил в нос — резкий, медицинский, чужой. Она повертела игрушку в руках, провела пальцем по гладкой поверхности, по широкому основанию с присоской.

Затем опустилась на колени и прижала присоску к линолеуму. Та с влажным чмоканьем прилипла. Аня потянула — не оторвалась. Ещё раз, сильнее — держится.

Она села на пятки и посмотрела на чёрный предмет, торчащий из пола. В полумраке комнаты он казался ещё больше, чем в магазине. Аня сглотнула. Внутри всё сжалось — не только от страха, но и от чего-то другого, что она уже научилась узнавать.

Телефон она поставила на спинку стула, напротив. Долго выбирала ракурс: чтобы было видно и лицо, и грудь, и всё остальное. Отходила, возвращалась, смотрела на экран, как в зеркало. Наконец оставила.

Взяла смазку. Открутила колпачок. Выдавила на пальцы — прозрачную, холодную, скользкую. Провела по чёрной резине, медленно, от основания до головки. Потом ещё раз. И ещё.

Руки дрожали.

Она встала над игрушкой, расставив ноги. Юбка-пояс и так ничего не прикрывала, задирать её не пришлось. Аня опустилась на корточки, держась одной рукой за край стула, и коснулась головкой входа.

Тело отозвалось мгновенно — жаром, влагой, судорогой. Аня всхлипнула.

«Он это увидит. Только он. Но почему мне хочется, чтобы ещё кто-нибудь увидел?»

Мысль была чужой, стыдной, но она не стала её прогонять. Вместо этого нажала кнопку записи.

Красный огонёк загорелся на экране.

Аня закрыла глаза, выдохнула и начала опускаться.

* * *

Первые сантиметры дались с трудом.

Аня опускалась медленно, прикусив губу, и чувствовала, как тело сопротивляется, как мышцы сжимаются, не пускают. Головка была широкой, скользкой от смазки, но всё равно слишком большой. Она замерла на полпути, упёрлась ладонями в колени, задышала через рот — часто, рвано, как учили на осмотрах.

— Не спеши, — прошептала она себе. — Тело умнее, чем кажется.

Слова продавщицы всплыли сами, и от этого стало почти смешно. Почти.

Она качнула бёдрами — чуть вперёд, чуть назад. Потом ещё раз. И ещё. С каждым движением резина входила глубже, и боль постепенно отступала, сменяясь чем-то другим — тягучим, распирающим, горячим. Аня откинула голову назад, как та женщина из ролика, и приоткрыла рот.

Тело наконец приняло.

Она начала двигаться. Сначала робко, неуверенно, прислушиваясь к себе. Потом — быстрее. Бёдра сами нашли ритм: вниз-вверх, вниз-вверх, с влажным, постыдным шлепком. Юбка-пояс давно не имела значения. Топик прилип к вспотевшей коже, и сквозь прозрачную ткань было видно, как тяжело колышется грудь.

Аня уже не считала подходы. Она не думала о том, как выглядит со стороны. Она просто двигалась, запрокинув голову, и в голове билось одно:

«Он это увидит. Он это увидит. Он это увидит».

И от этой мысли становилось только жарче.

В какой-то момент она сама, не отдавая себе отчёта, вынула грудь из топика.

Пальцы поддели мокрую от пота ткань и потянули вниз. Влажная синтетика неохотно отлипла от разгорячённой кожи, и грудь вывалилась наружу — тяжёлая, горячая, с тёмными, набухшими от возбуждения сосками. Прохладный воздух скользнул по влажной коже, и Аня вздрогнула: по телу прошла судорога от кончиков пальцев до низа живота.

Она обхватила грудь ладонями, почувствовала её вес, её жар, её податливость. Сжала — нежно, потом сильнее, до лёгкой боли, от которой внизу всё сжалось и тут же истекло горячей влагой. Пальцы нашли соски — уже каменно-твёрдые, чувствительные до предела. Аня перекатила их между большим и указательным, сжала, потянула — и из груди вырвался тихий, сдавленный стон.

Она не остановилась. Она мяла себя, как тот мужчина мял её в своих фантазиях. Тёрла соски о влажные ладони, щипала их, скручивала, и каждое движение отдавалось внизу тупой, нарастающей пульсацией. Бёдра насаживались быстрее, глубже, отчаяннее.

«Он любит, когда я так делаю. И я тоже. Я делаю это для него. И для себя».

Мысль расплывалась, тонула в жаре. Аня уже не понимала, где её пальцы, где резина, где собственное тело. Осталось только движение, только нарастающая волна, только стыд, который больше не мешал, а распалял ещё сильнее.

Она запрокинула голову, выгнулась, сжимая грудь так, что на коже остались белые следы, — и застонала уже громче, не сдерживаясь, потому что в эту секунду ей было всё равно.

Именно в эту секунду в замке повернулся ключ.

Аня не услышала.

Дверь открылась — мягко, без скрипа, как открывается дверь, которую смазывали и берегли. В прихожую шагнул владелец квартиры дядя Саша. Он не постучал, не позвонил, не кашлянул. Просто вошёл, как входят в собственную квартиру, и замер на пороге комнаты.

Аня вскинула голову — и застыла.

Полный паралич, как тогда, у Олега. Только теперь не было ни ремня, ни стола, ни чужой квартиры. Была её собственная комната, её собственная игрушка, её собственный стыд. Она сидела на корточках, с чёрным членом внутри, с вываленной грудью, с пальцами, всё ещё сжимающими соски. Камера на спинке стула продолжала снимать.

Дядя Саша медленно, не торопясь, осмотрел её. Сверху вниз. Задержался на груди. Потом на том месте, где чёрная резина исчезала в ней. Потом снова поднял глаза к её лицу.

И спокойно, с лёгкой хрипотцой, произнёс:

— Вот и правильно. А то строила из себя скромную овечку.

Дядя Саша подошёл вплотную. Остановился так близко, что Аня почувствовала запах табака и дорогого мужского одеколона.

Она не шевелилась. Не могла. Только смотрела на него снизу вверх, широко распахнутыми глазами, и чувствовала, как сжимается ее пизденка насаженный на огромный черный резиновый член.

Дядя Саша не спешил. Он смотрел на неё долго, оценивающе, как смотрят на товар, который наконец-то можно потрогать. Потом медленно, не отводя взгляда, расстегнул ширинку.

Звук молнии в тишине комнаты показался оглушительным.

— Рот открой, — сказал он негромко, но так, что это не было просьбой.

Аня подчинилась. Губы разомкнулись сами, будто тело поняло раньше, чем разум успел испугаться. Дядя Саша взял её за подбородок — грубо, но не зло. Его пальцы были жёсткими, шершавыми, пахли табаком.

Он вошёл в её рот.

Не резко, не до упора. Медленно, смакуя, как будто пробовал на вкус само её послушание. Аня зажмурилась, но не отстранилась. Наоборот — подалась вперёд, обхватила губами, и где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что она делает это не потому, что её заставили. А потому, что не может иначе.

Он был тёплым, тяжёлым, и во рту от него разливался вкус — солоноватый, с лёгкой горчинкой, от которого кружилась голова. Аня обвела его языком, неумело, но старательно, и услышала, как дядя Саша шумно выдохнул. Его пальцы скользнули ей в волосы, сжали затылок — не грубо, а направляя, задавая ритм.

Он задвигался. Не резко — сладко и расстановисто, как будто не брал, а пробовал. Каждый толчок был медленным, глубоким, и Аня ловила себя на том, что уже не просто терпит, а подстраивается, тянется навстречу, впускает глубже.

Его ладонь легла на её обнажённую грудь.

Сначала просто накрыла — тёплая, широкая, шершавая. Потом сжала. Потом начала разминать — по-хозяйски, сильно, до белых следов. Он щипал соски, скручивал их, оттягивал, и каждое движение отдавалось внизу горячей волной. Аня мычала вокруг его члена, не в силах ни отстраниться, ни остановиться.

А её бёдра продолжали двигаться.

Она не заметила, как это началось. Просто в какой-то момент поняла, что снова насаживается на игрушку — в том же ритме, в каком член дяди Саши входит в её рот. Вниз-вверх. Вниз-вверх. Глубже. Быстрее.

Каждый толчок в горло отдавался внизу спазмом. Каждое сжатие его пальцев на сосках — новой волной жара. Аня уже не понимала, где заканчивается одно и начинается другое. Она была заполнена с двух сторон, и это было так неправильно, так стыдно, так невозможно хорошо, что из глаз брызнули слёзы.

Дядя Саша заметил. Хмыкнул.

— Вот так, — проговорил он низко, не сбиваясь с ритма. — Вот так, овечка. Тело знает чего ему хочется.

И Аня кончила.

Беззвучно. Рот был занят. Её тело содрогнулось, выгнулось, бёдра замерли в последнем, самом глубоком насаживании. Из горла вырвался сдавленный, вибрирующий стон, который утонул в его плоти.

Дядя Саша не остановился.

Пока Аня тряслась, он вынул член из её рта, задрал её подбородок и посмотрел ей прямо в глаза. Взгляд у него был тяжёлый, тёмный, но не злой — скорее довольный, как у человека, который получил ровно то, за чем пришёл.

— Сиськи сожми,

Аня всхлипнула, но подчинилась. Её руки, всё ещё дрожащие после оргазма, легли на грудь. Она обхватила её ладонями, сжала, приподняла, подставляя ему — как подношение. Соски, набухшие и тёмные, смотрели вверх. По коже стекал пот, и грудь блестела в тусклом свете ночника.

Она не отводила взгляда. Смотрела на него снизу вверх, всё ещё насаженная на чёрную резину, всё ещё с разведёнными бёдрами, всё ещё мокрая, раскрытая, дрожащая. И сжимала грудь так, как он велел.

Дядя Саша хмыкнул. Взял член в руку, провёл по нему пару раз — медленно, смакуя. Потом направил на неё.

Густая, горячая сперма брызнула на соски, в ложбинку, на раскрасневшуюся кожу. Аня вздрогнула, но не отстранилась. Только смотрела, как белые капли стекают вниз, смешиваясь с потом, как они остаются на её пальцах, на её груди, на её животе.

Она так и сидела — сжав грудь, подставленная, насаженная, — пока он не закончил.

Дядя Саша вытер член о её топик — небрежно, по-хозяйски. Убрал в штаны, застегнулся. Потом, уже уходя, кивнул на телефон, всё ещё стоявший на спинке стула:

— Видосик мне тоже скинь.

Дверь за ним закрылась.

Аня осталась на полу. Со спермой между грудей. С игрушкой валяющейся рядом. Перед всё ещё включённой камерой.

Только посмотрела в объектив и улыбкой соблазнительной шлюшки сказала на камеру - Как вам мое домашнее задание, профессор?