Наташа вышла из такси первой. Ошейник она не сняла — он лежал на шее, как будто всегда там был. Пробка внутри напоминала о себе при каждом шаге: не болью, а присутствием. Дима расплатился, догнал её, взял под локоть. Его пальцы были горячими и влажными.

— Волнуешься? — спросил он.

— Уже нет.

Дверь открылась раньше, чем он успел нажать на звонок.

На пороге стояла Валентина.

Наташа не сразу узнала её. В офисе секретарша Ирины Львовны выглядела как классическая женщина старой школы: пенсне на цепочке, закрытое платье, собранные в пучок седые волосы. Сейчас перед ней стояла другая женщина. Чёрное платье обтягивало её так, что были видны очертания каждого ребра и каждой складки. На шее — тонкий серебряный ошейник, почти незаметный, но именно он заставил Наташу замереть. Валентина смотрела на неё без улыбки, оценивающе, как смотрят на вещь, которую принесли на примерку.

— Проходите, — сказала она. — Вас ждут.

Она отступила в сторону, пропуская их в прихожую. Наташа шагнула первой. Дима — следом, чуть замешкавшись на пороге, будто переступал невидимую границу.

В прихожей пахло дорогим парфюмом и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым, как разогретый воск. Свет был приглушённый, тёплый. Наташа успела заметить высокие потолки, тёмное дерево, зеркало в полный рост у стены — и тут Валентина подошла к ней вплотную.

В руке у неё был поводок.

Тонкий, из чёрной кожи, с изящным карабином. Валентина подняла его, и карабин щёлкнул, застёгиваясь на латунном кольце ошейника Наташи. Движение было быстрым, отработанным — как будто Валентина делала это сотни раз.

Дима шагнул вперёд и протянул руку.

— Я сам.

Валентина даже не посмотрела на него. Её ладонь мягко, но непреклонно перехватила его запястье и отвела в сторону.

— Нет, — сказала она ровно. — Сегодня поведу я.

Она потянула поводок. Наташа почувствовала, как кожа натянулась, как ошейник сжал горло — не больно, но ощутимо. Ей пришлось сделать шаг вперёд. Потом ещё один.

Дима остался стоять в прихожей. Наташа не оборачивалась, но слышала его дыхание — сбитое, частое. Она знала, что он смотрит на поводок. На то, как Валентина ведёт её, как ведут собаку.

— Стой, — скомандовала Валентина, останавливая её перед зеркалом.

Она обошла Наташу, как обходят манекен в витрине, и остановилась, глядя на её ноги. Потом перевела взгляд на туфли.

Наташа машинально посмотрела вниз. На ней были её собственные лодочки — элегантные, но с умеренным каблуком. Для офисного дня — идеально. Для этого визита и платья — преступно скромно.

Валентина молчала, но в её молчании Наташа прочла приговор. Секретарша чуть приподняла бровь, и на её лице мелькнуло выражение, какое бывает у хозяйки, обнаружившей, что гостья явилась на званый ужин в домашних тапках.

— Это не годится, — произнесла Валентина тоном, не допускающим возражений.

Она зашла за вешалку и открыла дверцу встроенного шкафа, который Наташа сперва приняла за декоративную панель. Внутри, на полках, стояло несколько пар обуви — все на колоссальном каблуке. Валентина провела пальцами по ряду, выбирая, словно конфету из коробки, и вынула пару.

Это были шпильки.

Высоченные, чёрные, лакированные — с тонкой, как игла, стальной шпилькой и узким мысом, которому, казалось, не было дела до анатомии человеческой ступни. На высоте они добавляли не меньше двенадцати сантиметров. Валентина повернула их, и лак блеснул, как масляное пятно.

— Примерь, — велела она и поставила шпильки перед Наташей. — Эти ты наденешь. А свои заберешь после...если захочешь.

Наташа знала, что не стоит спорить. Она опустилась на пуфик, стоявший тут же, и сняла свои туфли. Валентина забрала их из её рук, будто конфисковала улику, и поставила на полку закрытого шкафчика. Затем она подала Наташе шпильки.

Наташа надела их.

Ступня скользнула внутрь, ремешок тонко звякнул. Когда она поднялась, мир качнулся. Она стала выше — на целый этаж унижения. Голова закружилась, бёдра сами качнулись, чтобы удержать равновесие, и тело приняло ту самую позу, которой от него ждали: грудь вперёд, таз назад, ноги вытянутые, как натянутая тетива. Туфли не просто изменили её рост — они изменили её суть. В них невозможно было шагать иначе, как с той разболтанной, нарочитой грацией, которую не спутаешь ни с чем. Они требовали разврата.

Валентина отступила и осмотрела Наташу уже с явным одобрением — как осматривают хорошо выполненную работу.

— Вот теперь ты выглядишь так, как должна выглядеть сотрудница Ирины Львовны, — сказала она ровно. — Другое дело.

Она натянула поводок, и Наташа, балансируя на непривычной высоте, сделала первый шаг.

— Дмитрий, — бросила Валентина через плечо, не оборачиваясь. — обувь.

Дима, который всё это время стоял молча, торопливо стянул свои ботинки и поставил их у стены. Ему не предложили ничего. Он остался в носках — намеренно приниженный, как человек, которого хоть и пустили в дом, но лишь в качестве наблюдателя.

И тут Наташа увидела верхнюю одежду.

На вешалке висело два пальто. Первое — женское, тёмно-бордовое, из мягкой кожи, с едва заметным блеском. Рядом с ним — второе, мужское, длинное, из тёмно-серого кашемира, с аккуратно заправленным в карман шарфом. Ниже, у стены, стояли две пары обуви: дорогие женские туфли на шпильке и мужские кожаные ботинки, начищенные до зеркального блеска. На полке — небольшая дамская сумочка, явно не из дешёвых, и рядом с ней — кожаные перчатки.

У Ирины гости. Двое.

Наташа перевела взгляд на Валентину. Та уже стояла в дверном проёме, ведущем вглубь квартиры, и смотрела на неё с лёгкой, почти неуловимой усмешкой.

— Идём, — сказала Валентина. — Не заставляй ждать.

Она потянула поводок снова. Наташа пошла — на этот раз на двенадцати сантиметрах, которые заставляли её тело говорить на языке порока.

Дима — следом, на полшага позади, как человек, который ещё не решил, имеет ли он право здесь находиться, и оттого ещё сильнее ощущающий себя лишним в собственных носках.

* * *

Квартира оказалась больше, чем можно было предположить снаружи.

Наташа шла по коридору, и поводок вёл её, не давая замедлиться. Пол — тёмный паркет, отполированный до зеркального блеска. Стены — глубокого серого цвета. Свет — приглушённый, от нескольких бра, развешанных так, чтобы не оставлять резких теней.

Они миновали дверь, из-под которой пробивалась узкая полоска света, и вышли в гостиную.

Наташа остановилась. Валентина не стала тянуть поводок — дала ей несколько секунд.

Комната была огромной. Высокие потолки, панорамное окно, задёрнутое тяжёлыми шторами. Вдоль одной стены — бар: тёмное дерево, ряды бутылок, подсвеченных изнутри. Вдоль другой — кожаный диван, низкий, широкий, и два кресла. На полу — ковёр, в который ноги утопали по щиколотку.

Но не это заставило Наташу замереть.

Стены.

На стенах висели фотографии. Чёрно-белые, в строгих рамках, развешанные с явным расчётом. Наташа не могла рассмотреть деталей с того места, где стояла, но видела достаточно: женщины в ошейниках. Мужчины в костюмах. Женщины на коленях. Мужчины, стоящие над ними. Ещё одна фотография — женщина, пристёгнутая к чему-то, с запрокинутой головой. Ещё одна — двое мужчин и одна женщина между ними.

Это был не декор. Это была галерея.

— Проходи, — сказала Валентина. — Не стой в дверях.

Наташа сделала шаг. Потом ещё один. Поводок мягко натянулся, направляя её в центр комнаты.

Ирина Львовна стояла у бара.

Она была в деловом костюме — тёмно-синем, строгом, с идеально застёгнутым пиджаком. Никаких украшений, кроме тонких часов на запястье. Волосы собраны. Очки — на месте. Она выглядела так, будто через десять минут у неё совещание совета директоров, а не встреча с парой, которую она методично разбирала на части последние несколько дней.

— Добрый вечер, — сказала Ирина. Голос — ровный, спокойный, как всегда. — Вы вовремя. Это хорошо.

Она перевела взгляд на Наташу, потом на поводок в руке Валентины, потом на Диму, который всё ещё мялся у входа.

— Валентина уже позаботилась о твоём виде, — заметила Ирина, скользнув взглядом по шпилькам Наташи. — И Дима, вижу, разулся. Отлично. Значит, вы готовы.

Она чуть усмехнулась и кивнула.

— Подойдите.

Валентина потянула поводок, и Наташа пошла. Дима двинулся следом, но Ирина остановила его коротким жестом.

— Вы — сядьте. Пока.

Она указала на кресло напротив. Дима замер на полпути, перевёл взгляд с Ирины на Наташу, потом обратно. Наташа видела, как дёрнулся его кадык.

— Сядьте, Дмитрий Анатольевич, — повторила Ирина. — Сегодня вы будете много смотреть. Привыкайте.

Дима сел.

И только тогда Наташа увидела гостей.

Рядом с баром, в полумраке, расположилась пара. Женщина сидела в кресле у окна, вполоборота, и до этого момента оставалась почти незаметной — настолько естественно вписывалась в обстановку. Лет сорока пяти, ухоженная, с дорогой стрижкой, с лицом, на котором не было ни одной лишней эмоции. Брючный костюм — тёмно-серый, безупречного кроя. На шее — нитка жемчуга. На пальцах — два кольца, оба явно недешёвые.

Рядом с ней, опершись плечом о барную стойку, стоял мужчина. Высокий, с седыми висками, в отлично сидящем костюме цвета мокрого асфальта. В руке он держал низкий стакан с янтарной жидкостью, но не пил — просто вертел стакан пальцами, не сводя глаз с Наташи. Взгляд у него был тяжёлый, оценивающий, как у человека, который привык брать то, что ему нравится.

Оба смотрели на неё.

Не разглядывали — именно смотрели. Оценивающе, спокойно, как смотрят на вещь, которую собираются купить.

— Маргарита Павловна, — сказала Ирина, чуть заметно улыбнувшись, — Валерий Петрович. Позвольте представить. Наталья. Актив ДГК, номер ноль-ноль-один. И её куратор, Дмитрий Анатольевич.

Женщина чуть наклонила голову. Ни улыбки, ни приветствия. Её взгляд медленно прошёлся по Наташе — от лица к груди, от груди к бёдрам, от бёдер к ногам.

Мужчина отвёл глаза от Наташи лишь на секунду — скользнул по Диме, сидевшему с прямой спиной, — и снова вернулся к ней.

— Хороша, — произнесла Маргарита Павловна. Голос — низкий, с лёгкой хрипотцой. — Лучше, чем на фотографиях.

— Я же говорила, — отозвалась Ирина.

— Слишком красивая для первого раза, — негромко заметил Валерий Петрович. — Такую можно испортить, если не знать меры.

— А мы знаем меру, — усмехнулась Ирина. — В том-то и дело.

Валентина подвела Наташу к Ирине и остановилась. Наташа почувствовала, как поводок ослаб, а потом Валентина вложила его конец в ладонь Ирины.

— Спасибо, Валентина, — сказала Ирина.

Валентина отступила на шаг и замерла у стены, сложив руки перед собой. Теперь она выглядела как тень — неподвижная, молчаливая, но присутствующая.

Ирина посмотрела на Наташу. Потом на Диму.

— Сегодня не лекция, — сказала она. — Сегодня — практика.

Она сделала паузу, давая словам осесть.

— Вы оба будете делать то, что я скажу. Вы, Наталья, — то, что скажу я, Маргарита Павловна или Валерий Петрович. Вы, Дмитрий Анатольевич, — то, что скажу я. Вопросы?

Наташа покачала головой.

Дима молчал.

— Вот и хорошо, — сказала Ирина. — Тогда начнём.

Она повернулась к Диме и посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Сядьте удобнее, Дмитрий Анатольевич. Смотрите. И не вздумайте вставать без моего разрешения.

* * *

Ирина повернулась к Наташе. Поводок в её руке был натянут ровно настолько, чтобы Наташа чувствовала: её ведут.

— Идём.

Она провела Наташу через гостиную к дальней стене. Там, в полумраке, стоял стул.

Наташа увидела его не сразу — он был развёрнут спинкой к стене, и в приглушённом свете казался просто предметом мебели. Но когда Ирина обошла его и потянула поводок, заставляя Наташу встать напротив, та поняла: это не мебель.

Стул был высокий, из тёмного дерева, с прямой спинкой и подлокотниками. На спинке — металлический крюк, ввинченный на уровне шеи сидящего. А на сиденье...

Наташа замерла.

На сиденье был закреплён дилдо.

Он поднимался вертикально, чуть наклонённый назад, — внушительных размеров, тёмный, с глянцевой поверхностью, которая блестела в свете бра. У основания — широкое, устойчивое крепление. Всё это выглядело не как игрушка, а как инструмент. Как часть мебели. Как то, чем этот стул был на самом деле.

— Садись, — сказала Ирина.

Наташа не двинулась.

Не потому, что не хотела. А потому, что тело вдруг стало чужим — тяжёлым, непослушным. Она смотрела на дилдо и не могла отвести взгляд. Он был больше, чем пробка. Больше, чем всё, что было у неё внутри за последние дни.

— Садись, — повторила Ирина. Голос — без раздражения, но с металлом. — Ты же не заставляешь нас ждать.

Наташа перевела дыхание. Потом подняла подол платья.

Она делала это медленно — не специально, а потому что пальцы дрожали. Платье поползло вверх, открывая бёдра, чулки, полоску голой кожи. Трусики с открытой промежностью — как требовал дресс-код.

Ирина смотрела. Гости — тоже. Наташа чувствовала их взгляды кожей, как прикосновения.

И ещё один взгляд — сзади. Дима.

Она не оборачивалась, но знала: он смотрит. Слышала его дыхание — сбитое, частое. Знала, что у него стоит. Знала, что он не может отвести глаз.

Наташа шагнула к стулу.

Она развернулась спиной к спинке, взялась за подлокотники и начала опускаться. Головка дилдо коснулась её — холодная, гладкая. Наташа вздрогнула.

— Медленно, — сказала Ирина. — Не торопись. Дай себе привыкнуть.

Наташа опускалась.

Дилдо раздвигал её — сантиметр за сантиметром. Она чувствовала, как тело сопротивляется, как мышцы сжимаются, как внутри всё натягивается до предела. Было больно. И одновременно — так сладко, что из горла вырвался тихий, сдавленный стон.

— Хорошо, — сказала Ирина. — До конца.

Наташа опустилась ещё ниже. Дилдо вошёл глубже — до самого основания. Она почувствовала, как её таз прижался к сиденью, как внутри всё заполнилось до отказа. На мгновение ей показалось, что она не сможет — что это слишком, что её сейчас разорвёт.

Но тело приняло.

Она сидела на дилдо, насаженная до конца, и не могла пошевелиться. Каждое движение отдавалось внутри — остро, глубоко.

Ирина подошла сзади. Наташа услышала щелчок — и ошейник натянулся. Ирина пристегнула поводок к крюку на спинке стула. Ремешок оказался ровно такой длины, чтобы сидеть прямо: ни наклониться, ни откинуться. Только спина прямая, только грудь вперёд.

— Теперь поза, — сказала Ирина.

Она обошла стул и встала перед Наташей. Наклонилась, взяла её за колени и развела их в стороны — широко, до предела. Короткое платье задралось ещё выше, и теперь всё было выставлено напоказ: разведённые бёдра, открытая промежность, а под ними — те самые шпильки, которые Валентина надела на неё полчаса назад. Тонкие каблуки впивались в ковёр, заставляя ступни выгибаться так, что икры напрягались до дрожи. Наташа попыталась свести колени, но Ирина надавила ладонями, фиксируя её в этой позе.

— Ножки не своди, — сказала она. — Пусть все видят. И туфельки не прячь.

Она отступила на шаг и оглядела Наташу, как оглядывают готовую работу.

— Вот так. Запомни эту позу. Это твоя рабочая поза.

Наташа сидела, не смея шевельнуться. Дилдо внутри пульсировал вместе с её сердцем. Ошейник держал голову прямо. Колени были разведены так широко, что она чувствовала прохладный воздух на самой открытой, самой беззащитной части себя. А туфли — эти проклятые шпильки — превращали её ноги в нечто отдельное, выставленное напоказ, как витрина.

Ирина повернулась к гостям.

— Маргарита Павловна, Валерий Петрович, — произнесла она. — Прошу. Оцените.

Первым поднялся Валерий Петрович.

Он подошёл неторопливо, по-хозяйски, остановился в полуметре от Наташи. Его взгляд прошёлся по ней — по лицу, по ошейнику, по открытой груди, по разведённым коленям, по выгнутым в шпильках ступням. Он не улыбался. Только в глазах появилось что-то тяжёлое, тёмное, как разогретая смола.

— А ведь действительно хороша, — проговорил он. — И позу держит. С первого раза.

— Я её уже натаскала, — отозвалась Ирина. — Следующий этап — послушание в паре.

Маргарита Павловна подошла к мужу. Встала рядом, скрестив руки на груди. Она рассматривала Наташу с той же спокойной, оценивающей цепкостью, что и в первые минуты.

— Что скажешь, Валера? — спросила она, не глядя на мужа. — Это то, что мы искали?

Валерий Петрович провёл ладонью по подбородку. Он всё ещё разглядывал Наташу — так разглядывают не женщину, а лошадь на аукционе. Затем шагнул ближе, наклонился, взял Наташу за подбородок и заставил поднять голову.

— Посмотри на меня, — приказал он. Наташа подняла глаза.

— Как зовут?

— Наталья, — выдохнула та.

— А теперь представься как следует.

Наташа облизнула губы. Она поняла, чего от неё ждут. И это понимание отозвалось внизу живота горячей волной, которая разошлась по всему телу — вплоть до кончиков пальцев, вцепившихся в подлокотники.

— Наталья, — сказала она. — Актив ДГК. Номер ноль-ноль-один.

Валерий Петрович удовлетворённо хмыкнул и выпрямился. Его жена наблюдала за этим с лёгкой, едва заметной улыбкой.

— Скажи, Наталья, — произнесла Маргарита Павловна. — Тебе нравится то, что с тобой делают?

Наташа задышала чаще.

— Да.

— Громче.

— Да.

— И что именно тебе нравится?

Наташа почувствовала, как кровь прилила к щекам. Но не от стыда — от того, что ответ был невыносимо, почти болезненно желанным.

— Мне нравится, — тихо сказала она, — когда на меня смотрят. Когда меня берут. Когда я принадлежу.

Маргарита Павловна улыбнулась шире.

— Она ещё и понимает, — сказала она. — Тем лучше.

Валерий Петрович медленно обошёл стул. Наташа чувствовала его взгляд на своей спине, на ягодицах, на откляченном тазе. Остановившись сзади, он провёл пальцем по латунному кольцу ошейника, затем по цепочке поводка, уходящей к крюку.

— Туго держит? — спросил он.

— Достаточно, — ответила Ирина.

— Хорошо. Не люблю, когда дёргаются.

Он вернулся к жене и встал рядом с ней. Теперь они смотрели на Наташу вместе — супружеская пара, привыкшая делить добычу.

— Ну что, Маргоша, — сказал Валерий Петрович, кладя руку ей на поясницу. — Разомнёмся?

— Пожалуй, — отозвалась она. — Ирина, ты сказала, она готова. Вот и проверим.

Ирина сделала шаг к креслу, где сидел Дима. Он был бледен, и на лице его выступила испарина. Она встала у него за спиной и положила руки на спинку кресла.

— Видите, Дмитрий Анатольевич? — проговорила она тихо. — Двое. Муж и жена. Они смотрят на вашу жену, как на общий сосуд. И ей это нравится. А вам?

Дима не ответил. Он смотрел на Наташу, на её разведённые колени, на то, как блестел ошейник. Его грудь вздымалась.

— А теперь, — сказала Ирина, выпрямляясь, — самое интересное. Они начнут. А вы будете смотреть. И не вздумайте отвести глаза.

Она кивнула гостям.

— Развлекайтесь. Показывайте ей, что значит принадлежать двоим.

* * *

Ирина стояла у стула, на котором сидела Наташа, насаженная на вибратор. Маргарита Павловна держалась рядом с мужем. Валерий Петрович неторопливо допил виски, поставил пустой стакан на барную стойку и, не сводя глаз с Наташи, начал расстегивать пиджак.

— Начнём с простого, — сказала Ирина. — Покажем гостям, на что ты годишься. Открой рот.

Наташа подчинилась. Губы разошлись, дыхание вырвалось наружу — влажное, горячее.

— Шире.

Она открыла шире — настолько, что почувствовала, как натянулась кожа в уголках губ.

Ирина повернулась к Валерию Петровичу.

— Валерий Петрович, прошу. Её рот — ваш.

Валерий Петрович снял пиджак и небрежно бросил его на спинку кресла. Под ним оказалась белоснежная рубашка, заправленная в брюки. Он неторопливо распустил ремень, расстегнул пуговицу, опустил молнию. Никакой спешки — ни одного лишнего движения. Его взгляд всё это время оставался прикован к Наташе.

Ирина встала за спиной Димы и положила руки на спинку кресла.

— Дмитрий Анатольевич, — проговорила она негромко, — сейчас ваш сосед по залу, друг вашей жены на ближайший час, достанет член и войдёт ей в рот. Вы хотите это видеть?

Дима не ответил. Только сглотнул. Его лицо пошло красными пятнами.

— Я задала вопрос, — повторила Ирина.

— Да, — выдавил он.

— Хорошо, — сказала Ирина. — Тогда поднимите голову. Смотрите. И не смейте прикасаться к себе без моего разрешения.

Валерий Петрович освободил член. Он был крупный, тяжёлый, с тёмной головкой, уже влажной от выступившей смазки. Он подошёл к Наташе и встал так близко, что она почувствовала жар его паха. Пальцы легли ей на затылок, сжали волосы.

— Сама, — сказал он. — Пососи, как умеешь.

Наташа потянулась губами.

Она попыталась взять его в рот, но ошейник тут же врезался в горло — сзади, у самого крюка, поводок натянулся и не пустил её дальше. Она смогла лишь коснуться головки кончиком языка, ощутить терпкий, мужской вкус с лёгкой солью. Хотела вобрать глубже, но цепь держала её, как собаку на коротком поводке: ни наклониться, ни податься, ни взять так, как надо.

Валерий Петрович усмехнулся.

— Ай-ай-ай, — проговорил он, глядя на неё сверху вниз. — Ну кто же так суку на цепь сажает? Даже до члена дотянуться не может.

Он шагнул ближе, встал вплотную, так что его пах оказался у самого её лица. Правая рука легла на затылок, левая взялась под челюсть. Он запрокинул её голову ровно настолько, насколько позволял ошейник.

— Давай я тебе помогу, — сказал он. — Открой рот. И не дёргайся.

Наташа подчинилась. Она разомкнула губы, и он сразу, без предупреждения, вогнал член глубоко — до самого горла. Одним движением.

Она захлебнулась, замычала, но не могла отстраниться: цепь держала её сзади, а его рука сжимала затылок, не давая улизнуть. Он начал двигаться — грубо, размеренно, без нежности. Каждый толчок проталкивался в горло, пока ноздри Наташи не коснулись его лобка. Слюна брызнула по губам, потекла по подбородку.

— Вот так, — рычал он, наматывая её волосы на кулак. — Вот как нужно. Когда не можешь сама — помогает хозяин.

Он насаживал её рот на член, как на инструмент, не давая ни секунды передышки. Наташа хрипела, давилась, глаза слезились, но тело отзывалось — внутри, на вибраторе, всё сжималось в такт его толчкам. Она больше не контролировала ритм. Он трахал её в рот, а цепь держала её на месте, превращая в ту самую покорную вещь, которой её учили быть.

Ирина, стоя у кресла Димы, наклонилась к нему и тихо спросила:

— Видите, Дмитрий Анатольевич? Ваша жена хотела сделать сама. Но не смогла — цепь не пустила. И тогда мужчина взял то, что ему причитается. Так и должно быть. Вы согласны?

Дима не ответил. Он смотрел, как голова Наташи ходит вперёд-назад от чужих рывков, как слюна стекает по её шее на ошейник. Его собственные руки дрожали на подлокотниках.

— Скажите, — настойчивее повторила Ирина. — Вы согласны?

— Да, — выдохнул он, не отрывая глаз от жены.

— Что вы чувствуете?

— Возбуждение, — признался Дима. Голос его был хриплым, срывающимся.

— Хорошо, — сказала Ирина. — Это первый шаг.

Валерий Петрович продолжал трахать Наташу в рот. Его бёдра двигались с ровной, тяжёлой силой. Он не ускорялся, не торопился — он получал удовольствие, и это удовольствие было безраздельным. Наташа уже не пыталась сопротивляться. Она сидела, насаженная на два фаллоса одновременно — тот, что во рту, и тот, что во влагалище, — и с каждым толчком её тело скользило на вибраторе, посылая по позвоночнику новые волны.

Маргарита Павловна подошла к мужу и положила руку ему на поясницу.

— Не кончай, — сказала она тихо. — У нас ещё планы.

— Не дождутся, — отозвался он, не сбавляя темпа.

Он взял Наташу за волосы и отстранил от себя. Его член блестел от её слюны. Наташа дышала ртом, с подбородка капало на платье. Она смотрела на него снизу вверх — затуманенно, пьяно.

Ирина воспользовалась паузой.

— А теперь — жена, — сказала она. — Наталья, ты будешь работать ртом для Маргариты Павловны. Валентина, подай.

Валентина молча вышла. Вернулась через полминуты с кожаным саквояжем. Поставила на низкий столик, расстегнула. Внутри лежал страпон — массивный, из чёрной кожи, с фаллосом, который был заметно больше, чем член Валерия Петровича. Тёмный, глянцевый, с широкими ремешками и металлическими пряжками.

Маргарита Павловна аккуратно сняла брюки, оставшись в винном кружевном белье. Валентина подала ей страпон. Маргарита сноровисто надела его поверх белья, затянула ремни, одёрнула кружево вокруг бёдер. Фаллос торчал вперёд — огромный, вызывающий, почти нелепый на фоне её ухоженного тела.

— Ну-ка, — сказала она, вставая перед Наташей. — Поработай и для меня.

Наташа, не дожидаясь приказа, обхватила фаллос губами.

Она брала его медленно — потому что он был толстым и требовал от неё большего. Рот растянулся, челюсти заныли. Она продвигалась вперёд, сантиметр за сантиметром, пока не стала давиться. Слюна уже не просто текла — она лилась по подбородку, по шее, заливала ошейник. Наташа отстранилась, перевела дыхание и снова взяла.

— Вот так, — проговорила Маргарита Павловна, кладя ладонь ей на затылок. — Ты же можешь больше. У тебя такое горло. Не ленись.

Она качнула бёдрами, входя глубже. Наташа замычала, но не отстранилась. Приняла фаллос до самого горла, задержалась на секунду, преодолевая рвотный позыв, потом отпустила — со всхлипом, с длинной нитью слюны, потянувшейся от губ.

Ирина в это время стояла у кресла Димы.

— Вам нравится, Дмитрий Анатольевич? — спросила она, наклонившись к его уху. — Видеть, как ваша жена сосёт по очереди всех, кто этого хочет? Как она получает от этого не меньше, чем они?

Дима смотрел. Грудь ходила ходуном. Он был бледен, но глаза блестели — мокрые, пьяные.

— Она красива, — продолжала Ирина. — Когда сосёт. Когда по её лицу течёт слюна. Когда она не притворяется. Вам нравится это?

— Да... — тихо ответил Дима.

— А признаться вслух можете?

Он сглотнул.

— Мне нравится, — сказал он, не отрывая глаз от жены.

— Громче.

— Мне нравится, как она сосёт.

— Кому? — спросила Ирина.

— Другим, — выдавил Дима. — Мне нравится, как она сосёт другим.

Ирина улыбнулась. Положила ладонь ему на плечо и слегка сжала.

— Хорошо, — сказала она. — Это первый шаг.

Маргарита Павловна уже набирала темп. Она держала Наташу за волосы и насаживала её рот на фаллос всё глубже, всё ритмичнее. Наташа не сдерживалась — давилась, всхлипывала, но каждый раз возвращалась. Её тело дрожало. Бёдра двигались на вибраторе, насаживаясь на него в такт движениям Маргариты.

— Она сейчас кончит, — заметил Валерий Петрович, который стоял рядом и смотрел, поглаживая себя через ширинку. — Сама, без спроса.

— Нет, — сказала Ирина.

Она достала пульт и выключила вибратор.

Наташа оторвалась от фаллоса и застонала — жалобно, почти с обидой. Внутри всё ещё пульсировало, но волна ушла. Её тело дрожало на самом краю, не получая разрядки.

— Рано, — сказала Ирина. — Ты кончишь тогда, когда я разрешу. А пока — продолжишь показывать гостям, как ты умеешь быть послушной.

Валерий Петрович снова встал перед ней.

— Открой, — приказал он.

Наташа снова обхватила его член губами. Теперь она сама, без понуканий, задвигала головой — глубоко, торопливо, как будто хотела заслужить прощение за то, что чуть не кончила без спроса. Валерий Петрович снова сжал её затылок и надавил, задавая ритм.

— Старается, — похвалил он. — Чувствует вину.

Ирина всё это время стояла у кресла Димы, положив ладонь ему на плечо, как будто удерживая его от того, чтобы вскочить.

— Смотрите, — сказала она. — Это ваше место. Здесь. Наблюдать и возбуждаться. Больше от вас ничего не требуется. Пока.

Дима смотрел, не мигая. Его руки, вцепившиеся в подлокотники, дрожали. По лицу стекал пот. Он был на пределе — но не смел пошевелиться.

* * *

Ирина выждала, пока Маргарита Павловна наберёт темп, и подняла руку.

— Стоп, — произнесла она. — Достаточно.

Маргарита Павловна отстранилась. Фаллос с влажным звуком вышел изо рта Наташи, оставив на губах блестящую нить. Наташа хрипло дышала, ловя воздух открытым ртом. Глаза её плыли, по щекам размазались тушь и слюна. Она всё ещё сидела на стуле, пристёгнутая поводком к крюку, и вибратор внутри продолжал давить на самое дно.

Ирина подошла к стулу сзади. Наташа услышала щелчок карабина — поводок освободился от крюка. Кожаная петля соскользнула, и ошейник, лишённый натяжения, мягко обжал шею. Но Ирина не выпустила поводок из руки. Она намотала его на ладонь, оставив короткий конец, как у хозяйки, которая ведёт собаку рядом.

— Встань, — приказала она.

Наташа с трудом приподнялась. Дилдо, на котором она сидела, выходил из неё медленно, неохотно, оставляя после себя горячую пустоту. Когда головка выскользнула, по внутренней стороне бёдер потекло. Наташа покачнулась на шпильках, и Ирина подхватила её за локоть.

— Тихо, — сказала она. — Дыши.

Наташа стояла, пошатываясь, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует в такт ушедшей полноте. Ирина потянула поводок, заставляя её сделать шаг в сторону.

— Валентина, — бросила Ирина. — Банкетку.

Валентина молча вышла из тени и одна, без суеты, развернула к центру комнаты банкетку, которая до этого стояла у дальней стены. Наташа увидела её впервые — низкую, широкую, обитую тёмной кожей, на четырёх массивных металлических ножках. Спинки у неё не было. По углам, на равном расстоянии друг от друга, в обивку были ввинчены латунные кольца — такие же, как на её ошейнике. Рядом на полу лежали четыре коротких кожаных ремешка с карабинами. Наташа поняла, что это не мебель.

Ирина подвела Наташу к банкетке. Потом коротко дёрнула поводок, направляя её вниз.

— На четвереньки, — скомандовала она. — Руки вытяни. Колени на край.

Наташа опустилась на банкетку. Она встала на четвереньки, вытянув руки вперёд, так что ладони легли на кожаную поверхность. Колени упирались в край, голени свисали, а ступни в шпильках остались на весу, выгнутые и напряжённые.

Ирина поправила её позу — надавила на поясницу, заставляя прогнуться сильнее, развела колени шире. Потом подцепила подол платья и задрала его полностью открывая зад. Наташа почувствовала прохладный воздух на своей мокрой, всё ещё пульсирующей промежности.

— Вот так, — сказала Ирина. — Пусть все видят, какая ты мокренькая.

Затем она кивнула Валентине.

Та подошла и быстро, отработанными движениями пристегнула карабины к запястьям Наташи, притянув их к передним кольцам банкетки — по обе стороны от её головы. Потом пристегнула ремни к коленям, зафиксировав их у задних колец, разведя ноги чуть шире, так, чтобы зад был выставлен открыто. Кожа тихо скрипнула. Наташа дёрнула руками — ремешки держали крепко, не позволяя ни прикрыться, ни отодвинуться. Она могла только поднять голову, прогнуть спину и ждать.

Ирина отошла. Поводок всё ещё был у неё в руке. Она постояла мгновение, глядя на Наташу, потом повернулась к гостям.

— Прошу, — сказала она, протягивая конец поводка Валерию Петровичу. — Теперь она ваша. Ведите её к той точке, из которой она уже не вернётся.

Валерий Петрович снял рубашку, бросил её на кресло. Под ней оказалось крепкое, зрелое тело — широкие плечи, грудь с проседью, подтянутый живот. Он спустил брюки, перешагнул через них, потом снял боксеры. Теперь он стоял полностью обнажённый. Его член, всё ещё блестящий от слюны Наташи, был напряжён и возбуждён.

Маргарита Павловна поправила страпон, который так и не сняла. Ремни плотно лежали на винных кружевах, фаллос торчал вперёд — тёмный, глянцевый, тяжёлый. Она подошла к банкетке с другой стороны, к голове Наташи, и опустилась на корточки перед ней.

— Ну? — произнёс Валерий Петрович, кладя ладонь на её ягодицу. — Куда ты хочешь?

— Отвечай, — сказала Маргарита Павловна, взяла Наташу за подбородок и приподняла её лицо.

— Всё, — выдохнула Наташа. — Я хочу всё. Во все дырочки.

— Хорошая сука, — заключила Маргарита Павловна.

Ирина, повернувшись, пошла к Диме. Он сидел в кресле у противоположной стены. Она подошла к нему не спеша, встала за спиной и положила ладони на плечи. Потом сжала их, заставляя мужчину вдавиться лопатками в спинку.

— Приступайте, — негромко бросила она.

А сама наклонилась к уху Димы:

— Вот теперь смотри. Смотри, как твоя жена стоит на привязи между мужем и женой. Они её сейчас сначала сделают с двух сторон. Ты это видишь? Видишь?

Дима не ответил. Он смотрел, как Валерий Петрович проводит ладонью по промежности Наташи, как его палец движется выше, к анусу. Как Маргарита Павловна обвязывает поводок вокруг своей ладони. Он видел этих двух хозяев, нависшие над его женой.

— Я задала вопрос, — напомнила Ирина. — Отвечай.

— Вижу, — выдохнул Дима.

— Что ты чувствуешь?

— Возбуждение.

— Громче.

— Я возбуждён, — выдохнул он. — Сильно.

Ирина положила подбородок на его макушку. Её ладони всё ещё лежали у него на плечах, придавливая к креслу.

— Вот так и должно быть, — тихо произнесла она. — Ты не муж. Ты куратор. Ты тот, кто согласовывает. А согласовывать — значит смотреть и стоять. Смотреть и терпеть. Пока другие берут то, что ты охраняешь.

Валерий Петрович надавил. Наташа вскрикнула, подалась вперёд, но ремешки не дали ей двинуться: запястья у переднего края, колени у заднего держали её, как натянутую тетиву. Внутрь её вошёл член — медленно, тяжело, до конца. Она вскрикнула ещё раз, уже глуше.

— А теперь я, — бросила Маргарита Павловна.

Она притянула поводок, заставляя Наташу запрокинуть голову, и подвела к её губам фаллос.

— Рот, — сказала она. — Работай.

Наташа покорно разомкнула губы. Фаллос скользнул внутрь. Стон её превратился в булькающий всхлип.

Теперь она была взята с двух сторон. Растянута, распята, зафиксирована — и при этом текучая, как воск. Она уже не могла двигаться между ними — её держали ремешки, а двое супругов сами скользили в её мокрые дырки, работая слаженно, как хорошо смазанный механизм. Впереди — страпон. Сзади — живой член. Внутри — последние капли собственной сдерживаемой воли.

Ирина стояла за спиной Димы, не отпуская его. Она склонилась ниже и шептала — ровно, как зачитывала протокол:

— Она сейчас кончит. Видишь, как закатила глаза? Ты тоже. Но не раньше, чем я разрешу. Ты будешь стоять. Терпеть. Смотреть. И когда она кончит — следом кончишь ты.

Дима дрожал. Его брюки натянулись в области паха. Пот стекал по вискам. Он ни на секунду не отвёл взгляд.

Ирина выпрямилась и обошла кресло, встав перед Димой. Впервые за вечер она улыбнулась — не холодно, а с тёплым, почти материнским удовлетворением.

— Ты сегодня хорошо себя вёл, — проговорила она, не сводя с него глаз. — Смотрел, не отворачивался. Признавался вслух. Терпел. Заслужил награду.

Она повернула голову к Валентине, стоявшей у стены.

— Валентина, — бросила она. — Выдай куратору его награду - поработай ртом. Красиво, как ты умеешь. Но не давай ему кончить. Он получит разрядку только вместе с женой. Не раньше.

Валентина отделилась от стены и подошла. Она опустилась перед Димой на колени — плавно, как в ритуале. Её лицо, обрамлённое седыми волосами, было сосредоточенным. Она расстегнула молнию. Член Димы вырвался наружу — твёрдый, переполненный, с блестящей головкой.

Валентина не стала тратить время. Она обхватила его губами — умело, с той уверенной вязкостью, какая бывает у женщины, знающей, как удержать мужчину на самой грани. Её рот двигался медленно, глубоко, язык обводил уздечку, а пальцы сжимали основание ровно настолько, чтобы не дать прорваться. Когда Дима начинал дрожать — она отстранялась, сжимала сильнее, выжидала пару секунд, давая волне отступить, и снова брала.

Ирина стояла за плечом Димы, положив ладонь на его затылок, запрокидывая его голову назад, чтобы он видел сцену перед собой: Маргариту Павловну, трахающую его жену в рот, Валерия Петровича, вдалбливающегося в зад. И в то же время чувствовал горячий рот Валентины на себе.

— Это твоя награда, — шептала Ирина. — Хорошие кураторы получают поощрение. Но награда — это не свобода. Награда — это ещё больший контроль. Ты на краю. Твоя жена на краю. И только я решаю, когда вы оба сорвётесь.

Она кивнула Валентине, не глядя на неё:

— Продолжай.

Валентина снова накрыла член губами, набрала темп, доводя Диму до исступления. Его бёдра подались вперёд, но он не смел двигаться. Пальцы вцепились в подлокотники. Стон застрял в горле.

— Терпи, — приказала Ирина. — Смотри на жену. Слышишь, как она мычит с полным ртом? Она сейчас кончит. И тогда кончишь ты. И тогда же я разрешу Валентине допить тебя.

Дима всхлипнул сквозь зубы. Его глаза оставались прикованными к Наташе. Валентина продолжала работать, удерживая его на самой вершине, не позволяя упасть. Каждый раз, когда он был готов взорваться, она замирала, сжимала основание, и отступала. А Ирина снова и снова наклонялась к его уху:

— Это и есть быть куратором. Смотреть, как твою жену имеют, и самому держаться чтобы нее кончить. Ждать разрешения. И знать: тебе больше ничего не принадлежит. Кроме этого ожидания.

* * *

Ирина дала знак — едва заметный кивок, обращённый к Маргарите Павловне. Та сразу поняла: набрала темп, насаживая рот Наташи на фаллос глубже, держа поводок натянутым, как вожжу. Валерий Петрович сзади уже не сдерживался — его бёдра вколачивались в ягодицы Наташи с мокрым, ритмичным шлепком. Банкетка стонала под её коленями. Ремни дрожали от натяжения.

Наташа уже не стонала — она скулила. Глаза закатились, из приоткрытого рта, пока не заполненного, вырывались рваные, булькающие всхлипы. Слюна текла по подбородку, по ошейнику, капала на обивку. Тело стало чужим — его била крупная дрожь, внутри всё стягивалось в тугой, пульсирующий узел.

— Заканчивайте, — негромко произнесла Ирина, не глядя на них. — Пусть кончит. Сейчас.

Она положила ладонь на затылок Димы, притянула его голову назад, чтобы он не смог отвести взгляд.

— Смотри, куратор. Смотри, как твоя жена подходит к краю. Она уже не человек. Она — мокрая, насаженная с двух сторон сука, и сейчас её разорвёт. А вместе с ней — тебя.

Валентина у ног Димы ускорилась. Её рот работал глубоко и жадно, но пальцы по-прежнему держали основание — крепко, расчётливо, не позволяя прорваться. Дима всхлипнул, бёдра мелко задрожали. Он уже не контролировал ни дыхание, ни лицо, ни руки, вцепившиеся в подлокотники. Смотрел только туда — на жену. На её выгнутые в шпильках ступни, на голые бёдра с потёками, на мужчину, который брал её сзади, на женщину, которая трахала её в рот.

Ирина наклонилась к самому уху Димы.

— Когда услышишь, как она кончает, — выдохнула она, — отдай всё. Без стыда. Пусть Валентина доест. Пусть гости увидят, что куратор умеет получать свою награду.

Она чуть сдвинула ладонь на его шею, надавила большим пальцем под челюстью, заставляя держать голову прямо.

— Сейчас, — сказала Ирина.

Маргарита Павловна рванула поводок вниз, вгоняя фаллос в горло Наташи до упора. Валерий Петрович одновременно с этим вошёл до самого основания и замер, прижав горячий пах к её ягодицам.

Наташа содрогнулась.

Её тело выгнулось дугой, насколько позволяли ремни. Ремни натянулись до предела, кольца карабинов звякнули. Из её горла вырвался не крик — сдавленный, вибрирующий всхлип, заглушённый фаллосом. Бёдра затряслись, пальцы рук заскребли по кожаной обивке. Шпильки взмыли вверх, ступни выгнулись так, что икры свело судорогой. Оргазм накрыл волной — рвущей, слепящей, почти невыносимой. Она кончила, насаженная между двумя телами, на глазах у мужа, который видел каждую судорогу.

— Давай, — скомандовала Ирина Дмитрию.

Валентина вобрала член до горла, глаза её смотрели на Ирину, ждали. Дима дёрнулся, вскрикнул сквозь стиснутые зубы и стал кончать — мощно, больно, в горячий рот Валентины, которая не отстранилась, а вытянула губы, принимая всё до последнего глотка.

Ирина смотрела на Диму. Потом перевела взгляд на Наташу, на двух супругов, которые медленно выходили из неё, оставляя пустоту, — и на её дрожащее, разбитое, сияющее лицо.

— Вот так, — сказала она. — Вот это и есть глубокая коммуникация.

Тишина в комнате гудела. Слышно было только сбитое дыхание. Валерий Петрович вытер пот со лба, отступил. Маргарита Павловна отстегнула поводок от своей ладони, бросила его на банкетку рядом с Наташей. Валентина поднялась с колен, обтёрла губы платком, поправила платье, вернулась к стене.

Ирина обошла кресло, взяла Диму за подбородок, заставила поднять лицо. Оно было мокрым — от пота, от слёз, от пережитого.

— Ты справился, — проговорила она ровно. — Лучше, чем я ожидала. Ты не отвернулся. Не зажмурился. Не кончил без спроса. Ты хороший куратор, Дмитрий Анатольевич.

Она отпустила его. Повернулась к Наташе, которая всё ещё лежала на банкетке, не в силах пошевелиться. Ирина кивнула Валентине.

— Отстегни. И приведи в порядок. Ей предстоит услышать то, ради чего всё это затевалось.

Валентина быстро освободила запястья и колени Наташи. Помогла ей подняться. Ноги не держали. Наташа соскользнула с банкетки, встала на пол, покачнулась на шпильках. Платье прилипло к потному телу. Лицо было пьяным, полузакрытые глаза блестели. Она смотрела на Диму — и не могла понять, чего в этом взгляде больше: стыда, благодарности или голода.

Ирина отошла к бару, плеснула в стакан воды, протянула Наташе.

— Пей.

Наташа приняла, выпила, пролила на подбородок. Ирина вытерла ей лицо краем салфетки — по-будничному, как вытирают ребёнка, измазанного вареньем.

— Сядь, — сказала она, указав на диван.

Наташа села. Дима, не спрашивая разрешения, сел рядом. Ирина не остановила.

— Теперь слушайте оба, — сказала Ирина. — Сегодня вы показали, что готовы. Дмитрий Анатольевич показал, что умеет смотреть, терпеть и получать награду. Наталья показала, что умеет быть тем, кем должна быть, — активом. Гости довольны. А это значит, что следующий этап вам уже подготовлен.

Она сделала паузу. Взяла из рук Маргариты Павловны стакан, который та успела наполнинить, поднесла к губам Наташи. Наташа сделала глоток, уже не сопротивляясь.

— Маргарита Павловна, — произнесла Ирина, — прошу. Озвучьте условия.

Маргарита Павловна поправила сползшее винное кружево, одёрнула пиджак, который так и не надела. Она говорила спокойно, как женщина, принявшая решение.

— Наталья Сергеевна переходит в наше распоряжение. Раз в неделю на целый. У нас дома. Дмитрий Анатольевич будет сопровождать её. Сидеть. Смотреть. Молчать. Возбуждаться. И не вмешиваться. За хорошее поведение его может ждать награда после каждого визита.

Она перевела взгляд на Диму.

— Это не просьба. Это предложение, от которого вы не откажетесь.

Дима сглотнул. В горле было сухо. Он посмотрел на Наташу. Она сидела с закрытыми глазами, всё ещё не отошедшая, но губы её чуть заметно улыбались — пьяной, разбитой, счастливой улыбкой.

— Я согласен, — сказал Дима. Голос был чужим.

— Вот и славно, — подвела Ирина. — Валентина пришлёт адрес. По воскресеньям, одиннадцать утра. Ошейник и пробку не снимать.

Она наклонилась к Наташе, взяла её за подбородок, заставила открыть глаза.

— И помни: то, что ты чувствуешь сейчас, — это только начало. Ты не дно. Ты только коснулась его.

Ирина выпрямилась, поправила очки, одёрнула пиджак. Вернулась к бару, налила себе воды, выпила.

— А теперь, — сказала она, — собирайтесь. Завтра работа.