Прошла неделя. Смена за сменой Антон работал как заведённый — чётко, без единой накладки. Грузчики бегали по его команде, фуры уходили точно по графику, товары не путали. Екатерина Дмитриевна просматривала ежедневные отчёты и не находила ни одной зацепки. Ни одной ошибки. Ни одного повода для вызова.

Но она знала: он ждёт. Она знала, что он каждый вечер, уходя с работы, бросает тоскливый взгляд на её тёмные окна. И она решила: пора поощрить верного пса.

В пятницу, в конце рабочего дня, когда склад уже затих, а коридоры опустели, секретарша передала Антону записку: «Зайди после смены. Е.Д.».

Сердце Антона пропустило удар. Он зашёл в подсобку, привёл себя в порядок, снял пропотевшую футболку и надел свежую рубашку, которую специально носил с собой в рюкзаке. Потом долго смотрел в зеркало, приглаживая волосы, и шептал: «Будь умницей. Не облажайся».

Он постучал в дверь кабинета ровно в семь вечера. На часах — конец рабочего дня, все разошлись, только охранник на первом этаже. Полная приватность.

— Войди, — раздался её бархатный голос.

Антон вошёл и замер. Екатерина Дмитриевна сидела в своём кожаном кресле, откинувшись на спинку. Она уже сняла пиджак, осталась в белоснежной шёлковой блузке, расстёгнутой на две верхние пуговицы, обнажающей ключицы и тонкую золотую цепочку. Юбка-карандаш была задрана выше колен, а ноги в чёрных чулках и всё тех же умопомрачительных туфлях на шпильке были скрещены в элегантной позе. В руке она держала бокал с красным вином.

— Закрой дверь на задвижку, — приказала она.

Антон дрожащей рукой повернул шпингалет. Щелчок — и они остались вдвоём в полной тишине.

— Подойди, — она поманила его пальцем.

Он подошёл к столу, но не решился сесть. Стоял, сцепив руки за спиной, как нашкодивший ученик перед директором.

— Антон, — начала она, медленно потягивая вино. — Я просмотрела твои отчёты за эту неделю. Идеально. Ни одной ошибки, ни одного замечания. Работа склада — как швейцарские часы. Ты удивил меня. Приятно удивил.

Антон ощутил, как в груди разливается горячая волна гордости и надежды.

— Я старался, Екатерина Дмитриевна, — сказал он тихо.

— Старался? — она усмехнулась, поставила бокал на стол и подалась вперёд. — Ты не просто старался. Ты выложился на все сто. И за это... я решила тебя поощрить.

Она медленно, с нарочитой грацией, раздвинула ноги. Юбка натянулась, и Антон увидел, что под ней нет белья. Только чулки на резинках, а между ними — её влагалище, уже влажное, с блестящими капельками на аккуратно подстриженных тёмных волосах.

— Ты отработал своё наказание, — сказала она тихо. — Страпон и плётка — для ошибок. А сегодня у нас сладкое. Заслужил.

Она указала пальцем на ковёр у своих ног.

— На колени, Антон. Ты знаешь, что делать.

Он рухнул на колени с такой готовностью, будто только этого и ждал всю свою жизнь. Подполз ближе, оказавшись между её разведённых ног. Запах её возбуждения ударил в ноздри — терпкий, сладковатый, женский. У Антона закружилась голова.

— Лижи, — приказала она, откидываясь на спинку кресла и прикрывая глаза. — Хорошо, как ты умеешь. Я знаю, что ты хотел этого. Я видела, как ты смотрел на меня на совещаниях.

Антон наклонился и провёл языком от её промежности до клитора, медленно, с поклонением. Она была мокрой, скользкой, и её вкус — солоноватый, с оттенком сладости — заполнил его рот. Он принялся лизать её с самозабвением, которого не знал никогда в жизни. Его язык работал ритмично, то круговыми движениями, то длинными, тягучими полосами, то входя внутрь, собирая её соки.

— Да... — выдохнула она, откинув голову назад. — Вот так... хороший мальчик... умница...

Она запустила пальцы в его волосы, не направляя, а просто поглаживая, поощряя. Это было совсем не похоже на жёсткость страпона или боль от плети. Это была награда. Ласка.

Антон ушёл в процесс с головой. Он забыл о боли на ягодицах, о слезах, о стыде. Он чувствовал только её, её вкус, её дыхание, её тихие стоны. Чувствовал, как она напрягается, как её бёдра начинают слегка подрагивать.

— Не останавливайся... — прошептала она. — Сейчас... сейчас...

Екатерина Дмитриевна закусила губу, запрокинула голову, и по её телу пробежала судорога оргазма. Она прижала его голову к себе, чуть сжав коленями, и Антон продолжал ласкать её клитор языком до тех пор, пока она не обмякла в кресле с глубоким, удовлетворённым выдохом.

Тишина. Только её прерывистое дыхание и тиканье настенных часов.

Она убрала руку с его головы и, всё ещё тяжело дыша, посмотрела вниз. Антон поднял лицо — мокрое от неё, глаза блестят, губы припухшие.

— Спасибо, Екатерина Дмитриевна, — выдохнул он преданно, почти благоговейно. — Спасибо, что вы... что вы позволили...

— Ты заслужил, — сказала она мягко и указала на свои туфли. — Но я хочу видеть, насколько ты благодарен. Сними их.

Антон не заставил себя просить дважды. Он аккуратно расстегнул тонкий ремешок сначала на одной туфле, потом на другой. Снял их, поставил рядом и, опустив голову, начал целовать её ступни. Сначала пальцы ног в тонких чёрных чулках — нежно, почтительно, по очереди. Потом подъём, лодыжку. Он покрывал поцелуями каждый миллиметр её ног, от щиколоток до кончиков пальцев, целовал её икры, целовал изгиб стопы, шепча между поцелуями слова благодарности.

— Спасибо вам... спасибо... вы лучшая... я ваш навсегда...

Екатерина Дмитриевна смотрела на это с удовольствием. В его глазах не было ни капли притворства — одно лишь искреннее, почти животное обожание. Она протянула ногу и погладила его склонённую голову подошвой — легко, по-хозяйски, как гладят собаку, которая принесла тапки.

— Хороший мальчик, — промурлыкала она, поглаживая его волосы босой ступнёй. — Такой послушный. Такой благодарный. Мне нравится.

Антон закрыл глаза и прижался щекой к её ступне, вдыхая запах её кожи, её духов, её победы.

А за дверью, в пустом коридоре, стояли трое. Охранник, задержавшийся на смене, и двое грузчиков, которые «забыли» сменную обувь. Они подошли попить воды из кулера и услышали — сначала женские стоны, потом прерывистый шёпот, потом звук поцелуев и шлепки обуви об пол.

— Твою мать, — выдохнул охранник, прильнув глазом к щели в двери. — Он... он у неё в ногах... он лижет...

— Да ну?! — перебил грузчик Степан, отодвигая его. — А ну дай посмотреть!

Они приникли к щели по очереди, и картина, представшая их глазам, повергла в шок. Антон, их начальник смены, мужик с мощными плечами и суровым голосом, стоял на коленях, целовал ступни директрисы, а она поглаживала его по голове ногой, как собачонку.

— Бля-я-я... — протянул Степан, отходя от двери. — Он ей не просто отлизал. Он её босые ноги целует. На коленях. Сам. По своей воле.

— А ты бы не стал? — хрипло спросил второй грузчик, Алексей, вытирая внезапно вспотевший лоб. — Ты видел её ноги? Каблуки, чулки... а теперь она ему голову гладит ступнёй. Да она богиня! Я б сам к ней в ноги упал, если б она мне так позволила.

— А что делать? — вздохнул Степан. — Мы — быдло, мы на складе ящики таскаем. А он — он начальник. Она его выделяет. Трахает, порет, а потом... вот так награждает. Я же говорил: это не унижение, это привилегия. Смотри, как он тает. Он счастливее нас в сто раз.

— Да уж, — кивнул охранник, понижая голос. — У меня жена дома тапки стоптанные носит, а тут... такая женщина. Фигура, костюм, власть. И она ему ещё и ноги даёт целовать. Я бы тоже... эх.

Все трое переглянулись с одинаковым выражением: смесь зависти, восхищения и щемящей тоски по чему-то недосягаемому.

В кабинете Антон поднялся с колен только после того, как Екатерина Дмитриевна сама ему разрешила. Она надела туфли, поправила юбку, встала и подошла к нему. Взяла его лицо в ладони, тёплые, мягкие, и поцеловала в лоб — как мать целует провинившегося, но прощённого сына.

— Иди домой, Антон. Отдыхай. В понедельник жду тебя свежим и с новыми силами. И помни: ты — мой лучший сотрудник. И моя собственность. Я буду заботиться о тебе. А ты будешь работать и радовать меня.

— Да... — прошептал он, чувствуя, как его душа переполняется чем-то огромным и тёплым. — Я буду вас радовать, Екатерина Дмитриевна. Всегда.

Она отпустила его, и он вышел из кабинета, шатаясь, с мокрым лицом и сияющими глазами. Проходя мимо кулера, он заметил трёх мужчин, которые вжались в стену, делая вид, что пьют воду.

Антон посмотрел на них — и впервые не почувствовал стыда. Он гордо выпрямился, несмотря на боль в ягодицах, и, бросив на них снисходительный, почти победный взгляд, прошагал к выходу.

Мужчины молча смотрели ему вслед. И каждый из них тайно представлял себя на его месте.

А на следующий день в курилке на складе разговоры шли только об одном. И если раньше Антона жалели, то теперь ему откровенно завидовали. Завидовали белой, чёрной и всеми другими завистями, потому что такая женщина, как Екатерина Дмитриевна, — со шпильками, властью и телом богини, — могла бы взять любого из них. И любой бы с радостью упал к её ногам.

Но она выбрала Антона. И он это знал.