***

Антон лежал грудью на холодном столе, вжавшись щекой в стопку накладных. Только что директриса кончила его наказывать страпоном — жёстко, глубоко, без капли жалости. Тело ныло, внизу пульсировало тупой болью, а в глазах стояла пелена слёз. Но он уже знал, что это ещё не конец.

Екатерина Дмитриевна отошла от него, с лёгким щелчком отстегнула ремни страпона и с глухим стуком уронила его на кожаное кресло. Антон услышал, как она открывает ящик стола. Металлический звон, шелест кожи.

— Слышал о таких вещах? — спросила она голосом, в котором звенела ледяная усмешка.

Антон с трудом повернул голову. В руке директрисы была чёрная кожаная плеть — плетёная, с тяжёлым утолщением на конце и короткой рукояткой. Не для красоты, не для театральности. Боевая, рабочая, оставляющая полосы.

— Екатерина Дмитриевна... — прохрипел он, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Что вы... я же...

— Я что? — перебила она, подходя к нему сбоку. Она провела кончиком плети по его позвоночнику, от шеи до копчика, и Антон вздрогнул, будто его ударило током. — Я сказала тебе в прошлый раз: буду воспитывать. Ты приполз ко мне сам, добровольно. Помнишь, что ты говорил? «Отымейте меня, как следует». Вот я и отымела. Но вижу, что этого мало. Ты ещё не прочувствовал глубину своего положения.

Она щёлкнула плетью по столешнице рядом с его головой — сухой, резкий звук, от которого у Антона свело челюсть.

— Сейчас ты будешь считать. Вслух. От одного до тридцати. — Она отошла на шаг, заняв позицию сзади. — Если сбился, если проглотил цифру, если слишком тихо — начинаем сначала. Ясно?

— Ясно... — выдохнул он.

— Не слышу! — рявкнула она, и плеть с силой опустилась ему на ягодицы. Первый удар.

Антон заорал. Не сдержался — вырвалось дико, надрывно, как у раненого зверя. Тело выгнулось дугой, а на коже мгновенно проступила алая полоса, которая через секунду начала набухать в кровоподтёк.

— Один! — прокричал он, давясь слезами.

— Молодец, — холодно похвалила она. — Хороший мальчик. Продолжаем.

Второй удар лёг ниже, перекрывая первый, и Антон заскулил, вцепившись пальцами в край стола.

— Два... ой, боже... два!

— Я не слышу счета, я слышу только твой скулёж, — заметила она. — Будешь хныкать — прибавлю.

Третий, четвёртый, пятый. Плеть ложилась ритмично, с интервалом в пару секунд, так, чтобы он не успевал перевести дыхание. Антон кричал — громко, хрипло, срывая голос. По щекам текли слёзы, смешиваясь со слюной и потом.

— Десять! — завыл он, когда удар попал по уже вспухшей коже и отозвался острой, жгучей болью, пронизывающей до костей.

В коридоре за дверью снова собрались люди. На этот раз звуки были чёткими и недвусмысленными: сухие хлопки плети, перемежающиеся мужскими вскриками и женскими командными окриками.

— Блин, она ещё и плетью? — ахнула бухгалтерша, прижимая ладонь к груди.

— Страпоном, плетью... — покачал головой водитель постарше, но в его глазах светилось не осуждение, а какое-то мрачное уважение. — Цирк, а не работа.

— А вы заметили? — тихо спросила молодая логистка. — Он же... он сам пришёл. Он мог уйти. Но он остался. Он орёт, а встать и уйти — не встаёт.

За её спиной стоял грузчик Серёга — здоровый мужик под сорок, с татуировкой на шее. Он прислонился плечом к стене и скрестил руки на груди, слушая. В его взгляде мелькнула странная, тоскливая зависть.

— Повезло же мужику, — буркнул он себе под нос.

— Чего?! — переспросила молоденькая стажёрка, округлив глаза. — Ты с ума сошёл? Он там орёт как резаный!

— А ты не понимаешь, — усмехнулся Серёга, понижая голос, чтобы его не услышала секретарша. — Она ж не просто так. Она — власть. Деньги, костюм, фигура, каблуки. Сказала — сделала. Перед ней все трясутся. А он — он у неё под рукой. Она его трогает. Она его выделяет. Боль — это внимание. Наказание — это забота. Ты думаешь, я бы не лёг к такой под каблучок? Мечта. Всю жизнь мечтал, чтобы сильная женщина поставила меня на место. А он живёт.

— Фетишист, — фыркнула стажёрка, но сама отвела взгляд, внезапно покраснев.

Внутри кабинета счёт перевалил за двадцатый.

— Двадцать три! — заорал Антон, и его голос сорвался на всхлип.

Он уже не понимал, где он и что с ним. Ягодицы горели огнём, каждая клетка кожи пульсировала, а в висках стучало. Но в груди, глубоко под слоем боли, разрасталось странное, тёплое чувство полной, абсолютной покорности. Он принадлежал ей. Каждый удар доказывал это. Его мысли выключились, остались только цифры, голос начальницы и свист плети.

— Двадцать семь! — выкрикнул он, уже не сдерживая рыданий.

— Осталось три, — сказала она, и в голосе впервые послышалось удовлетворение. — Держись, мой хороший. Ты ведь хочешь быть хорошим? Скажи.

— Хочу! — зарыдал он. — Я хочу быть хорошим для вас! Бейте меня ещё! Я заслужил!

— Вот это правильный настрой, — одобрила она.

Двадцать восьмой удар рассёк участок уже багровой ягодицы — выступила капелька крови. Антон закричал так, что стекло в кабинете задребезжало.

— Двадцать восемь!

Двадцать девятый — чуть выше, чтобы добавить боль в новый очаг.

— Двадцать девять!

Тридцатый — самый сильный, вложив в него весь вес тела, с разворота плеча. Плеть впилась в кожу и оставила яркий, горячий рубец.

— ТРИДЦАТЬ! — прохрипел Антон и без сил распластался по столу, обмякнув, как тряпичная кукла. Плечи вздрагивали, он тихо, по-детски скулил, не в силах поднять голову.

Наступила тишина. Только его всхлипы и тяжёлое дыхание директрисы.

Екатерина Дмитриевна аккуратно положила плеть на стол, поправила воротник белой блузки, одёрнула пиджак и подошла к Антону сзади. Она провела ладонью по его вспотевшей спине, нащупала позвонки, а затем мягко, почти нежно, погладила его по раскалённым, иссечённым ягодицам.

— Тише, тише, — сказала она теперь совершенно другим тоном — низким, бархатным, почти материнским. — Всё уже, Антоша. Ты справился. Ты молодец. Я горжусь тобой.

Она наклонилась и поцеловала его в мокрый висок. Солёный пот, слёзы — она не брезговала.

— Ты моя вещь, — прошептала она ему в ухо. — Моя любимая вещь. И ты теперь знаешь, что за ошибки бывает. Но ты ведь не будешь ошибаться?

— Нет... — еле слышно выдохнул Антон. — Я не буду... я ваш... только ваш...

Она помогла ему подняться. Ноги его дрожали, он с трудом натянул трусы, зашипев от боли, когда ткань коснулась ран. Штаны надевать было невозможно — он просто держал их в руках, стоя перед ней голый ниже пояса, с мокрым лицом и опухшими глазами.

— Иди в туалет, умойся. Приведи себя в порядок, — скомандовала она уже деловым тоном. — Через час жду тебя с отчётом по вчерашней смене. И чтобы без ошибок.

— Будет сделано, — кивнул он, хромая к двери.

Когда он вышел, толпа у двери расступилась, как перед прокажённым. Кто-то фыркнул, кто-то отвернулся, но Серёга, тот самый грузчик, смотрел ему вслед с откровенной, почти голодной завистью.

Антон прошёл мимо, не поднимая глаз. Но когда он зашёл в туалет и встал перед зеркалом, увидев своё опухшее, заплаканное лицо, он... улыбнулся. Криво, болезненно, но в глубине глаз горел странный огонь.

— Завтра, — прошептал он своему отражению. — Завтра я найду ошибку. Обязательно найду.

Он уже не мог без этого. Боль, унижение, слёзы, а потом — её тёплая ладонь и шепот «ты мой». Ради этого он был готов ошибаться снова и снова. И он знал: она тоже этого ждёт. Потому что воспитание никогда не заканчивается.

А за стеклянной стеной кабинета Екатерина Дмитриевна уже наливала себе коньяк в тонкий бокал. Она смотрела на плеть, на страпон, на мокрое пятно от слёз на своём столе — и улыбалась в зеркальном отражении. Игрушка оказалась на редкость благодарной. А хорошая игрушка, как известно, требует регулярного ухода.