Солнце ворвалось в номер, едва ночной портье нажал кнопку таймера на жалюзи, — и Наташа открыла глаза. Первое, что она почувствовала, была боль. Приятная, глубокая боль в мышцах, та самая, что бывает после долгой, жаркой ночи. Она потянулась, как кошка, выгнула спину, и лёгкое покрывало соскользнуло с её груди. На коже — россыпь красных пятен, следы от щетины и жадных губ. На животе — белёсые разводы засохшей спермы. Она посмотрела на себя и улыбнулась. Не стыдливо, не смущённо — а с тем особым, глубинным удовлетворением, какое бывает, когда тело помнит каждое прикосновение и требует добавки.

Она повернула голову. Дима лежал на соседней кровати — они так и не сдвинули их вместе, — укрытый до подбородка, хотя в номере было тепло. Он не спал. Просто лежал и смотрел в потолок, и в его глазах стояла та особенная, мутная пустота, какая бывает после бессонной ночи.

— Доброе утро, рогатик мой, — пропела Наташа, садясь в постели. — Как спалось?

— Нормально, — ответил он, не поворачивая головы.

— Нормально? — она хмыкнула, встала и, не стесняясь наготы, прошла к окну. Солнце облило её фигуру золотом, прорисовало каждый изгиб — полные груди, округлые бёдра, длинные стройные ноги. — А по тебе не скажешь. Ты как будто всю ночь гвозди пересчитывал.

Дима промолчал. Он смотрел на неё — не мог не смотреть, — но в его взгляде не было вчерашнего огня. Только усталость. И что-то ещё, что она не сразу распознала. Обида? Ревность? Страх?

Она подошла к его кровати, присела на край и положила ладонь ему на грудь. Сердце билось часто, неровно.

— Димасик, ты чего? — её голос стал мягче. — Что случилось?

— Ничего, — он наконец повернулся к ней. — Всё хорошо. Просто... не выспался.

— Ну-ну, — она не поверила, но допытываться не стала. Вместо этого наклонилась и поцеловала его в лоб — легко, почти по-матерински. — Вставай, завтрак проспим. Мне нужно в душ.

Она ушла в ванную, и через минуту оттуда донёсся шум воды и её голос — она напевала что-то весёлое, турецкий мотивчик, привязавшийся ещё в клубе. Дима сел на кровати, спустил ноги на пол и замер. Пах ныл. Он откинул простыню и увидел то, чего и ожидал: на бёдрах, там, где края пластиковой клетки впивались в кожу, расплылись багровые синяки. Кожа была воспалённой, горячей на ощупь. Он осторожно коснулся одного из синяков и поморщился.

«Ты этого хотел», — повторил он про себя вчерашнюю мантру, но сегодня она не работала. Сегодня она звучала как издёвка.

Наташа вышла из душа, завёрнутая в белое махровое полотенце, от неё пахло гелем для душа и свежестью. Она была прекрасна — посвежевшая, сияющая, с влажными волосами, прилипшими к плечам. Она заметила, что Дима всё ещё сидит на кровати, и нахмурилась.

— Ты даже не встал? Дима, завтрак через полчаса заканчивается. Давай, поднимайся.

— Я не голоден, — буркнул он.

— А я голодна. — Она подошла к шкафу, распахнула дверцы и начала перебирать вещи. — И потом, нам нужно обсудить... вчерашнее.

— А что обсуждать? — в его голосе прорезалась горечь. — Ты отлично провела время. Я видел.

Наташа замерла с сарафаном в руках и медленно обернулась.

— Так ты всё-таки ходил за нами, — сказала она негромко. — А говорил — сидел.

Дима отвёл взгляд. Молчание затянулось.

— И что? — она шагнула к нему. — Ты ходил, ты смотрел. Ты сам этого хотел, Дима. Ты мне сам сказал: «Я хочу ещё». Я сделала то, о чём ты мечтал. А теперь ты сидишь с таким лицом, будто я тебя предала.

— Я не говорил, что ты меня предала.

— Но выглядит именно так. — Она скрестила руки на груди. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, что я смелее тебя. Ты годами фантазировал, а когда дошло до дела — испугался. А я смогла. Я переступила через себя и сделала это. Для тебя. Для нас. А ты...

Она не договорила. Махнула рукой и отвернулась к зеркалу. Дима смотрел на её отражение — на сжатые губы, на сердито сдвинутые брови, — и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Она была права. Во всём права. И от этого было только больнее.

— Ладно, — сказал он наконец, поднимаясь. — Пойдём на завтрак.

Она кивнула, не оборачиваясь. Он начал одеваться — свободные светлые брюки, которые она выбрала, чтобы скрыть клетку, лёгкая рубашка навыпуск. Каждое движение отдавалось болью в паху. Синяки ныли. Но он ничего не сказал.

Через десять минут они вышли из номера. Наташа сбросила полотенце на кровать и потянулась к сарафану — простому, летнему, из тонкого белого хлопка. Никакого белья она брать не стала. Сарафан скользнул по телу, лёг мягкими складками, и в утреннем свете, льющемся из окна, ткань стала почти прозрачной. Дима видел это — не мог не видеть. Как хлопок обтянул её груди, как проступили сквозь него два тёмных круга сосков, ещё твёрдых после душа. Как при каждом движении ткань натягивалась, обрисовывая их форму — полную, тяжёлую, с той особой откровенностью, какая бывает только когда женщина одевается на голое тело и знает, что на неё смотрят.

Она поймала его взгляд в зеркале и усмехнулась:

— Что, рогатик, нравится? Привыкай. Сегодня ты много чего увидишь.

Дима ничего не ответил. Он смотрел, как она собирает волосы в небрежный пучок, как поднимаются её руки, как ткань натягивается на груди ещё сильнее, и чувствовал, как клетка под брюками снова напоминает о себе тупой, ноющей болью.

В лифте они молчали.

Ресторан на открытой террасе гудел, как улей. Солнце уже припекало вовсю, и официанты сновали между столиками с подносами, уставленными кофе, свежими булочками и фруктами. Пахло жареным беконом, корицей и морем. Где-то в углу играла тихая турецкая музыка — саз и барабан, — но её почти заглушал гул голосов.

Наташа и Дима заняли столик у балюстрады, откуда открывался вид на бассейн и пальмы. Она взяла себе кофе и круассан, он — только стакан воды. Есть не хотелось совершенно.

И тут она их увидела.

За большим столом в центре террасы сидела вчерашняя русская компания. Серёга, Костян, Дэн и Катя. Они уже заметили Наташу — Серёга толкнул Костяна локтем, Дэн вытянул шею, а Катя просто смотрела, не отрываясь, с той же спокойной, оценивающей полуулыбкой, что и вчера.

— Только не это, — пробормотал Дима.

— Спокойно, — Наташа положила ладонь на его руку. — Ничего они нам не сделают.

Но по тому, как она напряглась, он понял: она тоже не уверена.

Серёга поднялся из-за стола и направился к ним. Он был одет в гавайскую рубашку, расстёгнутую до середины груди, и шорты, которые едва сходились на мощных бёдрах. Его руки — в наколках, рельефные, как канаты, — были скрещены на груди. За ним, как два эсминца за флагманом, двинулись Костян и Дэн. Катя осталась за столом, но её взгляд был прикован к Диме.

— Ну чё, Наташ, — Серёга остановился у их столика и навис над ним, заслоняя солнце. — Кинула ты нас вчера.

— В каком смысле — кинула? — она подняла бровь, стараясь сохранять спокойствие.

— В прямом. — Он опёрся руками о спинку свободного стула. — Мы тебя всю ночь ждали. Думали, вернёшься. А ты с турком ушла. Некрасиво получилось. Не по-людски.

Костян хмыкнул, сверкнув фиксой:

— Мы, бля, и выпивку тебе брали, и ухаживали, и всё такое. А ты нас продинамила. Обидно, Наташ. Реально обидно.

— Мальчики, — она откинулась на спинку стула и обвела их взглядом, — я ничего вам не обещала. Мы просто танцевали.

— Танцевали? — Серёга хохотнул. — Ага. А потом ты с нами танцевала, а ушла с турком. Мы так не договаривались.

Дима сидел, вцепившись в стакан с водой, и чувствовал, как клетка под брюками снова напоминает о себе. Член пытался подняться — не от возбуждения, а от какого-то животного страха, смешанного с адреналином. Эти трое были огромными. Они были злы. И они стояли вплотную к его жене.

— И чего вы хотите? — спросила Наташа, и её голос прозвучал спокойно, даже чуть насмешливо.

— Сатисфакции, — сказал Серёга и ухмыльнулся. — Ты нам должна, Наташ. За вчерашнее.

И, не спрашивая разрешения, он протянул руку и накрыл ладонью её грудь — прямо через тонкий хлопок сарафана. Пальцы обхватили грудь плотно, как тиски, и сосок отозвался мгновенно — затвердел, напрягся, будто только этого и ждал.

Наташа вздрогнула. От неожиданности. От наглости. От того, как это было сделано — при всех, средь бела дня, на глазах у мужа. Воздух застрял в горле. Она должна была отдёрнуться, возмутиться, дать пощёчину — что угодно. Но вместо этого она замерла. Его ладонь была горячей, тяжёлой, и от неё шла та самая волна — животной силы, уверенности, желания, — которая ударила куда-то в низ живота и растеклась там сладкой, пульсирующей тяжестью.

Серёга смотрел ей в глаза и ухмылялся, не убирая руки. Костян и Дэн за его спиной переглянулись и загоготали. Дима сидел, вцепившись в стакан, и не мог пошевелиться.

Наташа перевела дыхание. Медленно, почти лениво, она накрыла его ладонь своей — не чтобы убрать, а просто положила сверху. И, глядя ему прямо в глаза, сказала:

— Ладно, мальчики. Вы правы. Была неправа. Надо исправляться. - Где-то в глубине живота вспыхнуло знакомое, тёмное предвкушение. Она не просто соглашалась — она хотела этого. Их наглость лишь дала удобный повод.

Серёга прищурился, не ожидая такой лёгкой капитуляции.

— И как исправляться будем? — спросил он.

— Приходите сегодня вечером. В наш номер. — Она говорила спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Все трое. Я отдам должок. С процентами.

Повисла пауза. Серёга переглянулся с Костяном, потом с Дэном. На их лицах медленно расплывались ухмылки — недоверчивые, но довольные.

— Втроём? — переспросил Костян. — Прямо все сразу?

— Все сразу, — подтвердила она. — Вы же хотели сатисфакции? Получите.

— А муж? — вдруг раздался голос от соседнего стола.

Катя поднялась и подошла к ним. Она двигалась мягко, по-кошачьи, и её глаза — тёмные, с прищуром, — были устремлены на Диму.

— Муж не против? — повторила она, останавливаясь рядом с Серёгой. — А то неудобно получится.

Наташа повернулась к Диме. Их взгляды встретились. В его глазах она увидела всё сразу — страх, унижение, возбуждение, мольбу. Он не мог говорить. Но он и не отводил взгляда.

— Муж не против, — ответила она за него. — Он будет смотреть.

Катя перевела взгляд на Диму и улыбнулась — медленно, понимающе.

— Смотреть? — протянула она. — Ну, смотреть — это скучно. Может, я составлю ему компанию? Чтобы не заскучал, пока вы там... развлекаетесь.

Серёга хохотнул и хлопнул Катю по плечу:

— Точно! Катька у нас спец по скучающим мужьям!

Дима побледнел ещё больше. Наташа на секунду заколебалась — Катя не входила в её планы, — но потом пожала плечами:

— Как хочешь. Только мужа не обижай.

— Обижать? — Катя прижала руку к груди в притворном ужасе. — Я? Да я с ним как с родным буду. Не переживай.

Она подмигнула Диме, и от этого подмигивания у него по спине пробежал холодок.

— Значит, договорились, — подытожил Серёга. — В восемь. Номер какой?

— Триста двенадцатый, — сказала Наташа.

— Триста двенадцатый, — повторил он, кивая. — Будем. Готовься, Наташ. Мы долги с процентами выбиваем.

Он развернулся и пошёл обратно к своему столу. Костян и Дэн двинулись за ним, перебрасываясь сальными шутками вполголоса. Катя задержалась на секунду, наклонилась к самому уху Димы и прошептала — так, чтобы слышал только он:

— Не дрейфь, куколдик. Я не кусаюсь. Сильно.

И ушла.

За столом повисла тишина. Наташа взяла чашку с остывшим кофе, сделала глоток и посмотрела на Диму. Он сидел, опустив голову, и его пальцы, сжимавшие стакан, дрожали.

— Дима, — позвала она.

Он поднял глаза. В них стояла та самая пустота, которую она видела утром, но теперь к ней добавилось что-то ещё. Что-то похожее на отчаяние.

— Ты как? — спросила она тихо.

— Нормально, — выдавил он.

— Нормально? — она покачала головой. — Дима, если ты не хочешь, если тебе это не нужно — скажи сейчас. Я отменю. Прямо сейчас пойду и скажу, что ничего не будет.

Он молчал. В его голове билась одна мысль: «Скажи. Останови это. Пока не поздно». Но вместе с этой мыслью была и другая — тёмная, липкая, жадная: «Пусть приходят. Пусть берут её. Пусть делают с ней всё, что хотят. А ты будешь смотреть».

И эта вторая мысль была сильнее.

— Нет, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, как из-под земли. — Не отменяй. Пусть приходят.

Наташа долго смотрела на него. Потом кивнула и допила кофе.

— Тогда пошли, — сказала она, поднимаясь. — Нам нужно подготовиться.

Они вышли из ресторана. Солнце стояло уже высоко, и день обещал быть жарким. Где-то вдалеке, у бассейна, играла музыка, и слышались крики и смех. Но для них обоих этот день уже перестал быть обычным курортным днём. Он превратился в ожидание. В обратный отсчёт до восьми вечера.

И каждый час этого ожидания был наполнен страхом, предвкушением и тем особым, мучительным возбуждением, которое не спутать ни с чем.

* * *

Номер встретил их тишиной — жалюзи всё ещё были подняты, и комнату заливал полуденный свет. Наташа вошла первой, скинула босоножки у порога и потянулась к жалюзи. С лёгким жужжанием они поползли вверх, впуская в комнату ослепительное полуденное солнце. Дима закрыл за собой дверь и замер у входа, словно не решаясь пройти дальше.

— Ну и чего ты там встал? — Наташа обернулась. — Проходи. Это всё ещё наш номер. Пока что.

Он прошёл и сел на край кровати. Его плечи были опущены, взгляд — в пол. Наташа посмотрела на него, и внутри у неё шевельнулось что-то похожее на жалость. Но только шевельнулось — и улеглось. Она слишком хорошо помнила вчерашнюю ночь. Его горящие глаза. Его «я хочу ещё». Он сам попросил это. И она не собиралась останавливаться на полпути.

— Наташа, — вдруг сказал он, и его голос прозвучал глухо, как из-под подушки. — Это уже слишком. Трое сразу... ты понимаешь, что они с тобой сделают? А эта Катя... что ей от меня нужно? Зачем она здесь?

— А ты как думаешь? — она подошла к шкафу и распахнула дверцы. — Она здесь, чтобы ты не скучал. Пока они будут делать со мной всё, что захотят, ты тоже не останешься без внимания. Разве не этого ты хотел? Чтобы всё было по-настоящему?

— Я не хотел... я не думал, что так будет.

— А ты вообще думал? — она резко повернулась. — Ты годами фантазировал, как меня трахают другие. Ты сказал мне вчера: «Я хочу ещё». Ты сидел за пальмой и смотрел, как Мехмет заливает мне живот спермой. Ты вернулся в номер с мокрым пятном на штанах... и теперь ты говоришь, что не думал?

Дима молчал. Его руки дрожали.

— Значит так, Димасик, — она скрестила руки под грудью, отчего та приподнялась и едва не вывалилась из выреза сарафана. — У тебя есть выбор. Прямо сейчас. Либо ты снимаешь клетку, и мы заканчиваем этот отпуск. Возвращаемся в Москву, в нашу скучную жизнь, и делаем вид, что ничего не было. Либо ты засовываешь свою ревность куда подальше и помогаешь мне выбрать наряд для вечера.

Она шагнула к нему, наклонилась — так, что её грудь оказалась прямо перед его лицом, — и взяла его за подбородок. Заставила поднять глаза.

— Ну? Что выбираешь?

Дима смотрел на неё. На её губы, тронутые улыбкой. На ключик, висящий в ложбинке груди. На соски, проступающие сквозь тонкий хлопок сарафана. Он знал, что должен сказать «хватит». Должен остановить этот безумный маховик, пока он не раздавил их обоих.

Но вместо этого он услышал свой собственный голос — чужой, хриплый:

— Помогу.

— Вот и умница. — Она поцеловала его в лоб и выпрямилась. — Тогда не сиди.

— У нас куча дел, — сказала Наташа и направилась в ванную.

Но двери в этом номере были стеклянными — абсолютно прозрачными, без единого матового узора. С собой она захватила небольшой шёлковый пакет из чемодана — тот самый, в котором хранила свои отпускные сокровища. Дима сел на край кровати и замер. Он знал, что сейчас будет. И он не мог отвести взгляд.

Наташа сбросила полотенце у порога и вошла в ванную обнажённая. Поставила пакет на скамью. На секунду замерла, глядя на Диму сквозь стекло, — давая ему рассмотреть себя. Полную грудь с уже затвердевшими сосками. Плавный изгиб талии. Светлый треугольник волос внизу живота. Потом подмигнула — весело, с вызовом, — и шагнула под душ.

Вода ударила сверху. Капли застучали по плечам, потекли по груди, собрались в ложбинке и побежали дальше — по животу, по бёдрам, по длинным стройным ногам. Наташа запрокинула голову, подставила лицо горячим струям, провела ладонями по телу — медленно, чувственно. Мыльная пена заскользила по коже, обволакивая плечи, грудь, живот. Её пальцы кружили вокруг сосков, и Дима видел, как они твердеют, становятся тугими и тёмными — прямо у него на глазах, за стеклом.

Он сжал край покрывала. Член в клетке дёрнулся — больно, до рези в паху.

Наташа выключила воду и вышла из душа. Взяла с полки махровое полотенце, тщательно вытерлась — грудь, живот, ноги, между ног. Кожа раскраснелась, но была сухой и чистой. Она бросила полотенце на скамью и взяла с полки бритву.

Затем встала у мраморной скамьи, поставила на неё одну ногу и наклонилась. Её пальцы скользнули вниз. Лезвие двинулось по коже короткими, точными штрихами — она работала тщательно, не торопясь. Дима смотрел, как светлые волоски исчезают один за другим, как кожа становится гладкой, атласной. Иногда она поднимала глаза и встречалась с ним взглядом — без улыбки, но с той особой, затаённой уверенностью женщины, которая знает, что на неё смотрят, и наслаждается этим.

Закончив, она провела ладонью по гладкой коже, удовлетворённо кивнула своему отражению и ополоснулась ещё раз — быстро, без пены. Потом снова вытерлась и отбросила полотенце в сторону.

Теперь она была готова. Идеально голая. Идеально гладкая. Идеально чужая.

Она потянулась к шёлковому пакету, который оставила на скамье.

Первый комплект — белый кружевной бюстгальтер и стринги, те самые, что она купила для их первой ночи. Приложила к груди, повернулась перед зеркалом. Белое кружево на загорелой коже смотрелось невинно и порочно одновременно. Она покачала головой и бросила комплект на скамью.

Второй — бордовый, с поясом для чулок. Она прижала пояс к талии, подняла ногу на край скамьи и натянула чулок — медленно, сантиметр за сантиметром, наблюдая в зеркале за лицом мужа. Дима видел, как шёлк обтягивает её бедро, как застёгивается подвязка с лёгким щелчком. Она повторила с другой ногой, потом надела бюстгальтер — бордовое кружево обхватило груди, но соски остались видны сквозь прозрачную ткань. Посмотрела на себя, провела ладонями по телу — и снова покачала головой. Сняла, бросила на скамью.

Третий — чёрный. Она взяла из пакета чулки, крошечный треугольник кружева на тонких завязках, пояс с подвязками и лифчик — но не обычный. Это был чёрный кружевной каркас на косточках, без чашечек, лишь узкая полоска кружева, которая должна была обхватывать грудь снизу, но вся грудь оставалась бы обнажённой. Рядом лежал лёгкий чёрный халатик — прозрачный, почти невесомый, расшитый по краям мелким узором.

Наташа улыбнулась своему отражению и начала одеваться.

Чулки. Она села на скамью, вытянула ногу и медленно раскатала шёлк по икре, по колену, по бедру. Застегнула резинку. Потом вторую. Её пальцы скользили по шёлку, поправляли кружевной край, разглаживали невидимые складки.

Стринги. Она натянула их на бёдра — крошечный треугольник кружева лёг посреди гладко выбритой плоти, — поправила спереди, а затем завязала тонкие шнурки по бокам в аккуратные бантики. Повернулась к зеркалу боком, потом спиной — узкая полоска ткани исчезла между ягодицами.

Пояс с подвязками. Затянула на талии туго, так что он подчеркнул изгиб, застегнула подвязки на чулках, поправила каждую ленту.

Лифчик. Она взяла его последним — чёрный кружевной каркас на косточках, без чашечек. Надела, застегнула за спиной и повернулась к зеркалу. Её груди — полные, тяжёлые, с твёрдыми тёмными сосками — лежали поверх чёрного кружева, полностью открытые, лишь чуть приподнятые снизу. Она провела ладонями по телу, поправила каркас, чтобы он сел идеально.

Потом накинула халатик — чёрный, прозрачный, невесомый. Ткань легла поверх белья мягким облаком, ничего не скрывая, но завершая образ.

Туфли. Она надела их стоя перед зеркалом — чёрные, на тонкой шпильке, с острым носом. Застегнула ремешки на щиколотках и стала выше, стройнее, словно выросла на глазах.

Наташа повернулась к стеклу и развела руки в стороны — смотри. Смотри, кого ты теряешь. Смотри, что получат они. Она стояла за прозрачной стеной, как за витриной, и Дима смотрел. На открытую грудь. На кружевной каркас, который ничего не прятал. На гладкий лобок, едва прикрытый стрингами. На ключик, висящий в ложбинке.

Его член в клетке пульсировал, распухал, упирался в пластик — боль и возбуждение смешались в один мучительный ком. Пятно на брюках расплывалось, становилось темнее.

Наташа открыла стеклянную дверь и вышла из ванной. Прошла через номер и остановилась перед Димой — на шпильках она была почти вровень с ним, сидящим.

— Ну что, рогатик мой, — сказала она и провела пальцем по его щеке. — Хорошее было шоу?

Он не ответил. Только смотрел на неё снизу вверх — на открытую грудь, на кружево, на ключик.

— Я надеюсь, ты выдержишь, — прошептала она. — Потому что я не собираюсь останавливаться. И они — тоже.

Стук в дверь прозвучал ровно в восемь.

Наташа бросила последний взгляд в зеркало — поправила волосы, облизала губы, чуть сдвинула край халатика, чтобы тот упал с плеча, открывая ключицу и край чёрного кружева, — и направилась к двери. Каблуки цокали по каменному полу.

Дима сидел в углу номера, на стуле, куда она его посадила. Прямая спина, руки на коленях, побелевшие костяшки пальцев. На брюках, в том месте, что приходилось на пах, расплывалось тёмное мокрое пятно.

Наташа открыла дверь.

На пороге стояли они. Серёга впереди — широкоплечий, в расстёгнутой гавайской рубашке, с бутылкой джина в руке. За ним Костян — коренастый, с вечно прищуренными глазами, сверкнул фиксой. Дэн — молодой, вертлявый, с серьгой в ухе и наглой улыбкой. И позади всех — Катя, в кожаных леггинсах и коротком топе.

Серёга шагнул в номер первым. Не говоря ни слова, он свободной рукой обхватил Наташу за талию, притянул к себе и поцеловал в губы — коротко, жёстко, по-хозяйски. Его ладонь тут же скользнула вверх и накрыла её грудь — голую, открытую, лежащую поверх кружева каркаса. Он сгрёб грудь в ладонь, как берут что-то своё, давно оплаченное, — и Наташа услышала собственный выдох раньше, чем успела прикусить губу.

— Ну ни хрена себе, — выдохнул он, отстраняясь и разглядывая её. — Вот это я понимаю — сервис.

За ним вошёл Костян. Он даже не стал целовать в губы — просто наклонился, уткнулся лицом в её шею и провёл языком по коже, одновременно сжимая вторую грудь. Костян не церемонился — зажал сосок между большим и указательным, крутанул, и боль на секунду перехлестнула возбуждение, чтобы через миг слиться с ним в один электрический разряд.

— А она горячая, Серёг, — хмыкнул он. — Реально горячая.

Дэн вошёл третьим. Он был моложе и наглее — обе руки сразу легли на её бёдра, скользнули под прозрачный халатик, огладили ягодицы поверх стрингов. Потом он тоже потянулся к груди, уже тронутой чужими пальцами, и сжал её.

— Обалдеть, — только и сказал он.

Катя прошла последней. Она не стала трогать Наташу. Вместо этого обвела взглядом номер и остановилась на Диме. Улыбнулась — медленно, по-кошачьи, — и направилась прямо к нему.

— Ну, здравствуй, куколдик, — сказала она, останавливаясь перед ним. — А я смотрю, твою жену тут уже неплохо так... поприветствовали.

Она бросила взгляд через плечо — туда, где трое парней обступили Наташу, — и снова посмотрела на Диму. Потом перевела взгляд ниже — на его брюки, на расплывающееся тёмное пятно, — и усмехнулась.

— Не переживай. Я обещала ей, что не обижу тебя. Сильно.

Она выпрямилась, взяла с подноса стакан с джином, сделала глоток и опустилась на подлокотник его кресла — рядом, почти касаясь плеча.

Наташа проводила её взглядом, но ничего не сказала. Вместо этого повернулась к Серёге, который уже отставил бутылку и смотрел на неё голодным, прищуренным взглядом.

— Ну что, Наташ, — сказал он, делая шаг к ней. — С процентами, значит?

— С процентами, — подтвердила она.

Он снова протянул руку и накрыл ладонью её грудь — голую, открытую, обрамлённую чёрным кружевом. Пальцы сжали мягкую плоть, и Наташа запрокинула голову, чувствуя, как по телу разливается знакомый, сладкий жар.

* * *

Серёга даже не стал тратить время на разговоры. Едва Катя уселась на подлокотник кресла рядом с Димой, он сгрёб Наташу в охапку — одна рука под ягодицы, вторая на спине, — поднял и понёс к кровати. Халатик задрался открывая роскошную грудь полностью. Она оказалась на спине среди смятых простыней, раскинув руки, глядя снизу вверх на огромного мужика с бычьей шеей и татуированными пальцами, который уже расстёгивал ремень.

— Ну что, давалка, — хмыкнул он, стягивая с неё стринги одним движением, даже не развязывая бантики, — отрабатывай проценты. Ща я тебе покажу, как нас динамить.

Он вошёл сразу, резко, без подготовки. Наташа вскрикнула — громко, на весь номер, — и её пальцы вцепились в простыни. Серёга двигался мощно, размеренно, как машина, вбивая её в матрас с каждым толчком. Кровать скрипела под ними, спинка билась о стену.

— Давай, Серёг, вжаривай ей! — заржал Костян, развалившись в кресле со стаканом джина. — Глянь, как течёт, шлюха! Вся мокрая уже!

— А то, — отозвался Серёга, не сбавляя темпа. — Она с утра ещё готова была. Видел, как на завтраке ссалась, когда я за сиську взял? Текла, сучка.

Он наклонился, схватил Наташу за волосы и запрокинул её голову назад. Его бёдра работали без остановки.

— Что, подстилка, нравится? — прохрипел он ей в ухо. — Нравится, когда тебя муж смотрит, как тебя дерут? Да? Отвечай, блядь!

— Да... — простонала она, и это «да» вырвалось из горла раньше, чем она успела подумать. — Да, нравится... ещё...

— — «Ещё» она хочет, — хохотнул Костян. — Слышь, Дэн, ты глянь — ей трёх мало! Вот это я понимаю — шлюха настоящая!

— Шлюха и есть, — выдохнула Наташа, подаваясь бёдрами навстречу Серёге. — Твоя шлюха, Серёж. На сегодня — твоя. И твоя, Костян. И твоя, Дэн. Всех обслужу, мальчики. Вы же за сатисфакцией пришли?

— Охренеть, — выдохнул Дэн. — Она ещё и разговаривает!

— А ты думал, кукла резиновая? — она облизнула губы и снова застонала, потому что Серёга вошёл особенно глубоко.

В углу, у кресла, Катя сидела на подлокотнике и смотрела на Диму. Она подалась ближе, и её пальцы скользнули по его бедру — туда, где на светлой ткани расплывалось тёмное пятно.

— О, — протянула она, надавливая на влажную ткань кончиками пальцев, — а ты уже готов, куколдик. Жена ещё даже не разделась, а ты уже обкончался.

Она встала перед ним и начала расстёгивать его рубашку — медленно, пуговицу за пуговицей. Дима сидел, не смея шевелиться, только кадык дёргался на шее. Когда рубашка распахнулась, обнажая бледную грудь с редкими волосками, Катя провела ногтями по его коже — от ключиц до живота, оставляя красные дорожки.

— Худенький какой, — заметила она. — А жену вон какую откормил. Сиськи — во, жопа — во. Всё другим достаётся, да?

На кровати Серёга перевернул Наташу на живот, поставил раком и вошёл сзади — ещё глубже. Груди раскачивались под ней, как два спелых плода в обрамлении чёрного кружева. Бралетт всё ещё держался — он был на косточках, застёгнутый на спине, — но уже съехал и теперь только подчёркивал форму, ничего не прикрывая. Серёга шлёпнул её по ягодице — звонко, с оттягом — и оставил красный след.

— Считай проценты, блядина, — прохрипел он. — Это первый.

Наташа, не оборачиваясь, толкнулась ягодицами назад, насаживаясь до упора, и простонала:

— Мало. Один процент — это мало. Давай ещё, Серёж. Я ваша на весь вечер. Отработаю всё.

В этот момент Наташа повернула голову — и встретилась взглядом с Димой. Он сидел в углу, с голой грудью, весь в красных полосах от Катиных ногтей, а его жена смотрела на него с кровати, стоя на четвереньках, пока другой мужик вбивался в неё сзади. Что-то мелькнуло между ними — искра, разряд, — и Серёга снова вошёл особенно глубоко. Наташа застонала, не разрывая зрительного контакта с мужем.

— Видишь? — прошептала Катя Диме на ухо, тоже глядя на кровать. — Ей хорошо. Очень хорошо. А ты сиди тут, запертый. Чувствуешь? — она провела пальцем по его брюкам, прямо по контуру клетки. — Чувствуешь, как она далеко?

Серёга кончил через минуту — вышел и залил ей спину и ягодицы густой тёплой спермой. Отстранился, переводя дыхание, и хлопнул её по ягодице ещё раз.

— Костян, давай. Теперь ты.

Костян не спеша поставил стакан на стол и поднялся. Коренастый, с бычьей шеей, он двигался неторопливо, но в этой неторопливости чувствовалась угроза. Подошёл к кровати, обхватил ягодицы Наташи обеими руками и раздвинул их, разглядывая то, что открылось. Его большой палец скользнул по анусу — легко, не надавливая, — и замер.

— Гляньте, пацаны, — протянул он, — какая дырочка. И попка чистая. Но мы туда пока не полезем. Сперва в эту дырку. Да, шлюха?

Он вошёл сзади — ещё жёстче, чем Серёга. Его толчки были короткими, частыми, как удары молотка, и каждый сопровождался шлепком по ягодице.

— Что, нравится тебе, давалка, а? — рычал он, наклоняясь к её уху. — Нравится, когда тебя всей толпой дерут? Ты ж этого и хотела, когда в клубе нам сиськи светила? Да? Отвечай!

— Да! — выкрикнула Наташа, и её голос сорвался на стон. — Хотела! С первого взгляда хотела, как вас троих увидела! Думала — вот эти трое меня сегодня и отдерут. И мужу покажут, какая я блядь!

Она подалась назад, насаживаясь на Костяна с такой силой, что шлепок тел прозвучал как выстрел.

— Слышь, Серёг, — Костян аж поперхнулся, — она ещё и подмахивает! Вот это сервис!

Она уже не понимала, кто её дерёт, где чьи руки, сколько их. Только волны жара накатывали одна за другой, и она кончила — прямо под Костяном, закричав в голос, содрогаясь всем телом.

— О, гляди, кончила! — загоготал Дэн. — Слышь, Костян, она под тобой кончила! А ты говорил — мелковат!

— Завали, — буркнул Костян, но было видно, что он доволен. Его пальцы впились в её бёдра, и он ускорился, забиваясь до упора.

В углу Катя тем временем подняла Диму на ноги. Она взяла его за подбородок, заставила смотреть на кровать — туда, где его жену трахал Костян.

— Видишь? — повторила она. — Ей там хорошо. А ты — стоять будешь. Давай, куколдик, вставай.

Она толкнула его в плечо, и Дима послушно сполз с кресла на пол, оказавшись на коленях. Катя обошла его, встала сзади, взяла за волосы и запрокинула ему голову — так, чтобы он смотрел прямо на кровать.

— Смотри. Смотри, как её дерут. И знай: ты никогда её так не трахнешь. Ты только смотришь. И течёшь в свою клеточку. Ты не мужик. Ты — зритель. Понял?

Дима не ответил. Его глаза были прикованы к кровати, где Наташа снова нашла его взгляд. Она лежала под Костяном на четвереньках, её груди раскачивались в такт толчкам, бралетт обрамлял их чёрным узором, а она смотрела на мужа, стоящего на коленях, с Катей, держащей его за волосы. Что-то сжалось в груди — но Костян в этот момент вошёл особенно глубоко, и она снова потеряла себя в ощущениях, застонав и закрыв глаза.

— Вот так, — одобрила Катя, поглаживая Диму по голове, как собаку. — Хороший куколдик. Смотри и учись.

Костян кончил — вышел и залил ей поясницу, поверх спермы Серёги. Хлопнул её по ягодице — звонко, так что остался красный след, — и отступил.

— Дэн, давай. Твоя очередь, малой.

Дэн не стал, как старшие, наваливаться сзади. Он обошёл кровать, сел на край и притянул Наташу к себе. Она едва держалась — ноги дрожали, волосы прилипли к лицу, — но когда он усадил её на себя верхом, она обхватила его бёдрами и опустилась на член с тихим, выдохнутым стоном.

— Ну что, малой, — она обхватила его бёдрами и медленно, дразня, опустилась на член, — старшие уже отработали. Теперь ты покажи, на что способен. Не подведи давалку.

— Я... я не подведу, — выдохнул Дэн, и его пальцы впились в её бёдра.

— Не подведёшь — добавку получишь, — она начала двигаться, сначала медленно, потом быстрее, и её груди в бралетте закачались перед его лицом. — Смотри, Дэн. Смотри на мои сиськи. Это твой приз.

Она начала двигаться — сначала медленно, потом быстрее. Дэн стянул с неё остатки халатика и отбросил его в сторону. Бралетт остался на ней — чёрное кружево на косточках, обрамляющее грудь, приподнимающее её, но ничего не закрывающее. Теперь Наташа была в поясе с чулками, туфлях на шпильке и этом бралетте, который делал её груди ещё более вызывающими. Они подпрыгивали при каждом движении, и Дэн, не удержавшись, накрыл их ладонями, сжал поверх кружева.

— Охренеть, — выдохнул он. — Серёг, Костян, вы гляньте на эти дойки... Настоящие, охуенные. Как на картинке.

— А то, — хмыкнул Серёга, допивая джин. — Шлюха в соку. Давай, Дэн, не подкачай. Покажи ей, что молодые тоже умеют.

Дэн не подкачал. Он держал её за бёдра и вбивался снизу, а она двигалась ему навстречу — и кончила снова, уже в третий раз за вечер, с криком, переходящим в хрип.

В углу Катя расстегнула брюки Димы. Ткань соскользнула вниз, и клетка предстала во всей красе — пластиковая, плотно обхватывающая распухший член, на котором блестели капли предэякулята. Катя присвистнула.

— Ого, — выдохнула она, и в этом «ого» смешалось всё разом: удивление, любопытство и что-то ещё, чему она пока не знала названия. Ей вдруг захотелось проверить — как далеко можно зайти с этим мужчиной, который сам запер себя в клетку и сидит, не смея шевельнуться. Захотелось не из жалости — из чистого спортивного интереса. Сможет ли она сделать ему больнее, чем жене, которую там, на кровати, уже ставили раком? И заведёт ли это её саму? - Серёг, Костян, гляньте! У него член в клетке! Реально в клетке!

Парни на секунду отвлеклись от кровати. Серёга повернул голову и заржал:

— Да ладно! Реально куколд! Я думал, это прикол, а оно вон как...

— Бедненький, — Катя провела пальцем по пластику, и Дима дёрнулся, чувствуя, как член внутри конвульсивно сжимается. — Хочется, а нельзя? Ну ничего. Я тебе тоже кое-что покажу.

Она вытянула ногу — туфля на шпильке, чёрная кожа, острый нос — и поставила её перед его лицом.

— Давай, куколдик. Языком. Чище. Вот так. Хороший мальчик.

Дима наклонился и провёл языком по гладкой коже. Он чувствовал вкус пыли и уличной грязи, но не останавливался. Катя поставила вторую ногу, и он лизал обе туфли по очереди, пока она гладила его по голове.

— Вот так. Старательный какой. Жена твоя там на кровати кончает, а ты тут туфли лижешь. Красота.

Катя смотрела на него сверху вниз, и её дыхание становилось всё тяжелее. Она не ожидала, что это заведёт её так сильно — этот мужчина на коленях, с клеткой на члене, покорно вылизывающий её туфли, пока его жену дерут трое. Её рука скользнула вниз, расстегнула молнию на кожаных леггинсах и нырнула внутрь.

— Давай, куколдик, не останавливайся, — прошептала она, и её пальцы задвигались между ног. — Языком. Быстрее. Вот так...

Её бёдра качнулись вперёд, навстречу собственной руке. Она уже не смотрела на кровать — только на Диму, на его затылок, на то, как его язык скользит по чёрной коже. Пальцы двигались всё быстрее, дыхание стало рваным.

Наташа, скача на Дэне, повернула голову и увидела это: её муж на коленях, с голой грудью, в расстёгнутых брюках, с клеткой на члене, лижет туфли чужой девушки. Их взгляды встретились. И в этот момент она кончила — громко, с криком, не разрывая зрительного контакта. Её тело содрогалось на члене Дэна, бёдра сжимались, а глаза были прикованы к Диме.

— Вот это финиш! — заржал Костян. — Она на тебе кончила, Дэн! И на мужа смотрела! Вот это шлюха!

Наташа, всё ещё содрогаясь на члене Дэна, повернула голову к Диме и хрипло, но отчётливо произнесла:

— Смотри, Димасик. Смотри, как твоя жена кончает на чужом члене. Это ты сделал. Ты меня такой сделал. И я тебя люблю за это.

Дэн кончил следом — вжался глубже и залил её изнутри. Наташа рухнула на него, тяжело дыша, и они оба замерли на несколько секунд.

Дэн выполз из-под неё и откатился в сторону, переводя дыхание. Наташа осталась на кровати — на спине, раскинув ноги, вся в сперме, с пустым, плывущим взглядом. Она кончила трижды, и мысли в голове превратились в густой, тягучий туман.

Костян поднялся с кресла и подошёл к кровати. Посмотрел на неё сверху вниз, перевернул на живот, раздвинул ягодицы. Его большой палец снова коснулся ануса — на этот раз надавил сильнее.

— А давай теперь в очко, — сказал он, и это прозвучало как решённое дело.

— Точно! — подхватил Дэн, приподнимаясь на локтях. — В очко! Мы же с процентами договаривались!

Наташа попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только невнятный, хриплый звук. Она была в тумане. Она кончила трижды, её тело было чужим, ватным, и мысль о том, чтобы сопротивляться, казалась такой же далёкой, как мысль о том, чтобы встать и уйти. Она попробовала снова — и снова не смогла.

Серёга посмотрел на неё. На её дрожащие ноги. На пустой, плывущий взгляд. На потёки спермы, которые уже подсыхали на коже. Он был грубым, но не был идиотом.

— Погодь, — сказал он и положил руку на плечо Костяну. — Ебать её в грязную жопу — весь кайф обосрём. Она ж туда не готовилась. Видишь, никакая уже.

Костян нахмурился. Ему явно не понравилось, что его остановили.

— И чё? Отпускать? Я уже настропалился.

— А никто и не говорит — отпускать. — Серёга кивнул на грудь Наташи — на эти полные, тяжёлые полушария, которые вздымались и опадали в такт дыханию, обрамлённые чёрным кружевом бралетта. — Глянь на эти дойки блядские. В бралетте кружевном, торчат как на витрине. Давай их обвафлим. По очереди. И проценты спишем.

Костян перевёл взгляд на её грудь — и ухмыльнулся. Дэн тоже подполз ближе.

— Точно, — сказал Костян. — Титечки у неё — огонь. Давай, на колени её ставьте.

Наташу подняли — она не сопротивлялась, тело было послушным, как тряпичная кукла. Её поставили на колени посреди кровати. Пояс с подвязками всё ещё обхватывал талию, чулки — бёдра, туфли — ступни. Бралетт оставался на ней — чёрное кружево на косточках, обрамляющее грудь, приподнимающее её, выставляющее напоказ. Соски смотрели прямо перед собой — два твёрдых бугорка, потемневших от возбуждения.

— Вот так, — одобрил Серёга, обходя кровать и вставая перед ней. — Красота. Теперь дойки по-настоящему выглядят. Как на витрине.

— Как на витрине, — повторила Наташа и провела ладонями по своим грудям, размазывая сперму по кружеву. — Ну давайте, мальчики. Кто первый? Дойки ждут. Обещанные проценты — вот они.

Она чуть выпятила грудь вперёд и посмотрела на Серёгу снизу вверх:

— Ты обещал питательный крем, Серёж. Не обмани.

Он первым подошёл спереди. Взял её за волосы, потянул голову вверх — и вставил член в рот. Наташа не сопротивлялась. Она двигала головой, лизала, втягивала щёки — всё как надо. Серёга застонал, сжал её волосы крепче.

— Вот так, давалка. Питательный крем получи. Для упругости. Проценты же надо отрабатывать.

Он кончил ей на грудь — горячая струя ударила прямо по бралетту, растеклась по левой груди, закапала на сосок. Наташа вздрогнула, но не отвела глаз.

— Теперь ты, — кивнул Серёга Костяну.

Костян подошёл. Он был всё ещё обнажён ниже пояса, его член, с которого ещё не до конца стекла влага, снова начал подниматься. Он не стал хватать за волосы — просто положил ладонь ей на затылок и притянул к себе.

— Давай, шлюха. Я тоже хочу. Смотри, аж на глазах разбухают твои дойки. Хороший крем. Питательный.

Он кончил — на этот раз на правую грудь. Сперма потекла по кружеву и по соску, и Наташа посмотрела вниз, на себя, и увидела, как две белые струйки стекают в ложбинку между грудей, прямо к ключику, который всё ещё висел там.

— Теперь я! — Дэн подскочил, уже готовый, и встал на место Костяна. — Можно я ещё раз, Серёг? Ну пожалуйста!

— Давай, малой, — хмыкнул Серёга. — Добей её.

Дэн кончил быстро — он был молодой, и третья доза далась легко. Его сперма попала на ложбинку между грудей и потекла вниз, на живот, смешиваясь с каплями от Серёги и Костяна.

Наташа стояла на коленях, залитая с головы до пояса. Бралетт пропитался насквозь и потемнел от влаги. Груди блестели в свете ламп. Ключик в ложбинке был покрыт белёсым слоем. Она часто дышала, но на губах блуждала та самая пьяная, отсутствующая улыбка — улыбка женщины, которая перешла все границы и уже не помнит, где заканчивается она и начинается всё остальное.

Катя закончила одновременно с парнями.

— Вот так... да... — зашептала она, и её свободная рука легла Диме на голову, прижимая его лицо к туфле. — Лижи, куколдик. Лижи, пока твою жену там... о боже...

Она не договорила. Её тело выгнулось, бёдра задрожали, и она кончила — беззвучно, сжав зубы, чтобы не закричать. Пальцы, намокшие от смазки, замерли между ног. Несколько секунд она стояла, покачиваясь, переводя дыхание, потом медленно вытащила руку из леггинсов и посмотрела на Диму.

— А ты молодец, куколдик. Выдержал. Может, ещё увидимся.

Она поцеловала его в лоб — почти нежно, совсем не так, как до этого, — и выпрямилась, поправляя топ. Потом подошла к парням, которые уже натягивали штаны и хлопали друг друга по плечам.

В номере повисла та особенная тишина, какая бывает только после бури. Наташа на коленях на кровати, залитая спермой. Дима на коленях в углу, запертый в клетке, с красными полосами от ногтей на груди. Их взгляды встретились — и в этот момент они оба знали: что-то изменилось. Что-то, чему ещё предстояло обрести слова.

* * *

Дима поднялся с колен. Ноги затекли, спина ныла, а клетка под брюками напоминала о себе тупой, саднящей болью. Он подошёл к кровати и сел на край — не рядом с ней, а чуть поодаль. Молчал. Смотрел на свои руки — на красные полосы от Катиных ногтей, которые уже начали бледнеть.

Наташа уже сидела на кровати, на коленях, в съехавшем набок поясе с чулками, в пропитанном насквозь бралетте. Она часто дышала, но глаза уже слипались. Множество оргазмов подряд, три мужика — тело ещё гудело и мозг потихоньку отключался, заволакивался тёплым, вязким туманом.

— Димасик, — позвала она заплетающимся языком. — Ты как?

Он не ответил. Смотрел на свои руки и молчал.

— Дима, — повторила она и попыталась дотянуться до его плеча, но рука не слушалась, упала на покрывало. — Ты как? Скажи что-нибудь.

Он поднял глаза. В них стояла пустота — глубокая, тёмная, без дна.

— Нормально, — сказал он. И это «нормально» прозвучало хуже любого крика.

Он встал, подошёл к ванной и исчез за стеклянной дверью. Через несколько секунд зашумела вода.

Наташа хотела дождаться его. Хотела что-то сказать — что-то важное, что вертелось на краю сознания, но никак не давалось в слова. Она моргнула — и веки стали свинцовыми. Моргнула ещё раз — и мир поплыл.

Дима вышел из душа через десять минут. В номере было тихо. Наташа спала на своей кровати — она перекатилась на спину и раскинула руки в стороны, одна нога свисала на пол. Сперма на груди и животе уже подсохла матовыми разводами. Но лицо — лицо было счастливым. Так спят люди, которые получили всё, что хотели, и даже больше. Она улыбалась во сне.

Дима постоял над ней, глядя на ключик, который поднимался и опускался в такт дыханию. Он хотел укрыть её, снять пропитанное кружево, но не стал. Пусть спит так. Пусть это останется на ней до утра — как доказательство, что всё было на самом деле. Он опустился на колени у края её кровати и лёг у её ног — свернулся калачиком, пристроив голову на сгиб её лодыжки. Она не проснулась. Он закрыл глаза.