За окном догорал закат. Золотисто-пурпурные полосы растянулись над морем, окрашивая воду в густые винные тона. В номере было тихо — только шорох кондиционера да далёкий ритм музыки с пляжа, где уже начиналась вечерняя анимация.

Наташа сидела на краю огромной кровати, подобрав под себя ноги. Белый махровый халат свободно спадал с одного плеча, открывая загорелую кожу и край ключицы. Волосы, ещё влажные после душа, завивались на концах и пахли кокосовым шампунем из спа-набора. Она смотрела на мужа — тот сидел в кресле у балконной двери, в одних плавках, и вертел в пальцах незажжённую сигарету из мини-бара.

Молчание между ними было уже не напряжённым, а каким-то новым — наполненным, как воздух перед грозой. Оба знали, что сейчас что-то произойдёт. Что-то, что изменит всё.

Наташа заговорила первой.

— Дима, — её голос прозвучал мягко, но без колебаний. — Ты сказал, что хочешь видеть меня с другими. Что это самое возбуждающее, что с тобой было. Но я хочу знать точно. Что именно ты хочешь увидеть? Расскажи мне.

Дима поднял глаза. В полумраке номера его лицо казалось старше — резче обозначились морщины у глаз, складки у рта. Он долго смотрел на жену, и в его взгляде боролись стыд и желание.

— Ты правда хочешь это услышать? — спросил он хрипловато. — Там... не только то, что было сегодня. Там годы. Годы такого, о чём я даже себе боялся признаться.

— Расскажи, — повторила она и пересела на край кровати ближе к нему. Халат распахнулся чуть сильнее, открывая внутреннюю сторону бедра. — Мы договорились. Никаких масок. Помнишь?

Дима выдохнул, отложил сигарету и потёр лицо ладонями. Потом заговорил — сначала медленно, подбирая слова, потом всё быстрее, словно прорвало плотину.

— Помнишь наш прошлый отпуск? В Геленджике? Там был пляж, и ты пошла купаться, а я остался на лежаке. И к тебе подошли трое — молодые, поддатые, местные. Они начали с тобой болтать, ты смеялась, а потом один из них положил руку тебе на талию. Прямо в воде. И ты не отодвинулась. Я видел это с берега. И вместо того чтобы пойти и разобраться, я... — он запнулся. — Я сидел и смотрел. И представлял, как они зажимают тебя втроём. Как ты отдаёшься им прямо там, на мелководье, а я смотрю. И я кончил тогда, просто от этой мысли. А потом ненавидел себя за это.

Наташа слушала, не перебивая. Её глаза потемнели, но она молчала.

— Или мой начальник, — продолжил Дима, уже не глядя на неё. — Помнишь, на новогоднем корпоративе? Ты надела то красное платье с вырезом. Он весь вечер пялился на тебя, а потом, когда мы прощались, слишком долго держал твою руку. Я потом неделю не мог выкинуть из головы картинку: ты сидишь на краю его стола, задрав юбку, а он стоит у тебя между колен, и на столе всё ещё открыта моя отчётность за квартал. Я представлял это каждую ночь, пока ты спала рядом.

Он замолчал. В номере стало совсем тихо.

— Это ещё не всё, — сказал он глухо. — После годовщины, в том ресторане, помнишь? Владелец, грек этот, с волосатыми руками. Он провожал нас до машины и всё смотрел на тебя. А я представлял, как он зажимает тебя в подсобке, среди коробок с вином. Как ты, пьяная и податливая, сама тянешься к его ремню. Я... я больной, Наташ?

Он поднял на неё глаза, и в них стояла такая мука, что у Наташи сжалось сердце.

Она встала с кровати, подошла к нему и опустилась на колени перед креслом. Взяла его руки в свои.

— Ты не больной, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты мой муж. И я люблю тебя. А теперь послушай меня.

Она выдержала паузу.

— Когда я в самолёте пошла в туалет и оставила дверь незакрытой, ожидая, что тот парень войдёт... я чуть не задохнулась от стыда. Но ещё — от возбуждения. Потому что ты сидел рядом. Потому что ты „спал“. И я чувствовала: ты не спишь. Ты знаешь. И от этого всё внутри переворачивалось. А в автобусе, когда меня лапали уже двое... я текла, Дима. Я была мокрая насквозь. Не от них — от того, что ты где то рядом и позволяешь этому происходить.

Дима смотрел на неё, не дыша.

— Я тоже хочу попробовать, — продолжила она, и её голос стал ниже, интимнее. — Всё, что ты описал. Хочу быть твоей грязной девочкой. Твоей личной порнозвездой. Хочу, чтобы ты смотрел, как меня имеют другие, и возбуждался от этого. Хочу, чтобы ты гордился мной — тем, какая я доступная, какая развратная. Хочу быть твоей Nataşa.

Последнее слово она произнесла с особым вкусом — так, как его произносил Мехмет. И Дима вздрогнул.

— Ты серьёзно? — прошептал он.

— Абсолютно.

Она поднялась, потянула его за руку, и он встал следом. Они стояли лицом к лицу — она в распахнутом халате, он в одних плавках, — и между ними вибрировало что-то новое, острое, как лезвие.

— Давай установим правила, — сказала Наташа. — Ты можешь смотреть. Ты можешь участвовать — если захочешь. Но ты всегда рядом. Это наша игра, Дима. Не моя, не твоя — наша. И если кому-то из нас станет некомфортно, мы останавливаемся. Договорились?

— Договорились, — выдохнул он.

— И ещё, — она шагнула ближе, так что её грудь коснулась его груди. — Никакой ревности. Ты не имеешь права ревновать, потому что я твоя. Всегда твоя. А все эти мужики — просто инструменты. Игрушки. Для нас.

Дима смотрел на неё сверху вниз — на её влажные волосы, на приоткрытые губы, на ключицу, на тяжёлую грудь, которая выглядывала из-под халата. И чувствовал, как внутри разливается тепло — не только возбуждение, но и благодарность. Облегчение. Свобода.

— Ты невероятная женщина, — сказал он. — Я тебя не заслуживаю.

— Заслуживаешь, — она улыбнулась и провела пальцем по его губам. — Ты заслуживаешь самого развратного отпуска в твоей жизни. И ты его получишь.

Она рассмеялась — легко, свободно, — и этот смех разбил последние остатки напряжения. Дима тоже улыбнулся, а потом притянул её к себе и поцеловал — глубоко, жадно, как не целовал уже много лет.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

— Значит, решено, — сказала Наташа, и её глаза блестели в полумраке. — Этот отпуск будет таким, о каком мы оба мечтали. И начнём прямо сейчас.

Она потянула за пояс халата, и белая махровая ткань упала к её ногам.

— Иди ко мне, милый, — прошептала она. — Иди и возьми свою жену.

* * *

Халат упал к её ногам, и Наташа осталась стоять перед мужем совершенно обнажённой. Закатный свет из окна ложился на её кожу золотистыми полосами, подчёркивая каждый изгиб — полные груди с крупными розовыми сосками, тонкую талию, округлые бёдра, гладко выбритый лобок. Она не прикрывалась. Напротив — чуть развернула плечи, выставляя себя напоказ, и смотрела на Диму с откровенным вызовом.

— Ну же, Димочка, — прошептала она. — Чего ты ждёшь?

Дима смотрел на неё, и в его груди что-то переворачивалось. Он видел эту женщину тысячи раз — утром, за завтраком, в ванной, в постели. Но сейчас перед ним стояла не просто жена. Перед ним стояла Nataşa — та самая, из его фантазий, доступная и ненасытная, готовая на всё. И от этого осознания член встал так быстро и так твёрдо, что стало почти больно.

Он сорвал с себя плавки и шагнул к ней.

— Иди сюда, — выдохнул он, хватая её за бёдра.

Она охнула, когда он рывком притянул её к себе, и их губы столкнулись. Поцелуй был жадным, мокрым, с привкусом соли и кокоса. Его руки скользнули по её спине вниз, сжали ягодицы — полные, упругие, идеально ложащиеся в ладони. Она застонала ему в рот и прижалась сильнее, чувствуя, как его твёрдый член упирается ей в живот.

— На кровать, — скомандовала она, отрываясь от его губ. — Ложись.

Дима подчинился. Он упал на спину, раскинувшись на огромной белой простыне, и смотрел, как Наташа медленно, по-кошачьи, забирается на кровать. Она встала над ним на четвереньки — её огромные груди колыхнулись и нависли над его лицом. Она наклонилась и провела сосками по его губам.

— Хочешь? — спросила она хрипло.

Вместо ответа он взял один сосок в рот и втянул его, жадно, сильно. Наташа застонала, запрокинув голову. Его язык работал по кругу, зубы прикусывали набухшую вершинку, а вторая рука сжимала другую грудь, разминая её, как тесто.

— Да, Димочка, да... — шептала она, покачивая бёдрами. — А знаешь, что будет дальше? Ты будешь смотреть, как эти сиськи сосёт другой мужик. Молодой, смуглый, с большими руками. Он будет мять их, кусать, трахать, пихать между ними свой член, кончать на них. А ты будешь сидеть рядом и дрочить. Хочешь этого?

Дима застонал, не отпуская её соска.

— Скажи, — потребовала она, отстраняясь и глядя ему в глаза. — Скажи, что хочешь.

— Хочу, — выдохнул он. — Хочу видеть, как ты отдаёшься другим. Хочу смотреть, как тебя трахают. Как ты стонешь под ними. Как ты сосёшь у них. Хочу, чтобы ты была самой грязной, самой развратной шлюхой на этом курорте. Моей шлюхой.

— Вот так, — она улыбнулась хищно и, перекинув ногу через его бёдра, села сверху.

Она не стала медлить. Взяла его член в руку — твёрдый, пульсирующий, с влажной головкой — и направила в себя. Опустилась одним движением, до самого основания, и оба застонали в унисон. Внутри у неё было горячо и тесно, и она на секунду замерла, привыкая к заполненности.

— Господи, Дима, — прошептала она. — Какой ты у меня большой...

А потом начала двигаться.

Сначала медленно, раскачивая бёдрами, чувствуя каждый сантиметр его члена внутри себя. Её груди колыхались в такт движениям — две огромные, полные чаши, которые Дима не мог отпустить. Он сжимал их, мял, тянул соски, а она скакала на нём всё быстрее, всё яростнее.

— Знаешь, что было в душевой кабинке? — говорила она, тяжело дыша, насаживаясь на его член. — Тот спасатель с вышки. Тот, что ехал с нами в автобусе. Он вошёл за мной. Задвинул щеколду. Прижал меня к бамбуковой стене. Я была голая — ты же видел потом мои трусики на полу. Он просто развернул меня спиной и вошёл. Грубо, глубоко, по самые яйца. А ты стоял за стенкой, Димасик. Ты слушал, как меня трахает другой мужик. И тебе это понравилось. Правда?

Дима зарычал и начал вбиваться в неё снизу, встречая каждое её движение.

— Давай, — подхватил он. — Давай, расскажи ещё. Кто ещё тебя трахнет?

— А тот парень из автобуса, — выдохнула она, и её ритм стал рваным, отчаянным. — Который лапал меня и кончил прямо на меня. Он вернётся, я знаю. Придёт за мной. И ты впустишь его. Посадишь в кресло у окна, а сам сядешь рядом. И будешь смотреть, как он берёт меня на нашей кровати. Медленно, растягивая, заставляя кричать. А потом он приведёт друзей — троих, четверых. И они будут иметь меня по очереди. А ты будешь сидеть в углу и смотреть, как твою жену трахает толпа турок...

— Да! — закричал Дима. — Да, пусть трахают! Пусть все тебя трахают!

— И немец, — продолжала она, уже почти задыхаясь. — Тот пожилой немец из туалета. Он найдёт меня снова. Зажмёт где-нибудь в коридоре, задерёт юбку и войдёт без спроса. Быстро, жадно, как изголодавшийся пёс. А я буду стонать и просить ещё...

Её слова становились бессвязными, движения — хаотичными. Она скакала на нём как одержимая, её груди ходили ходуном, с губ срывались громкие, неприличные стоны. Дима чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел.

— Я сейчас... — прохрипел он. — Наташа, я...

— Давай, — выкрикнула она. — Кончай в меня! Кончай, пока я представляю, как меня имеют другие! Кончай, Димасик!

И он кончил — мощно, с рычанием, изливаясь глубоко внутрь неё. Её собственный оргазм накрыл её следом — она закричала, выгнулась дугой, и её тело содрогнулось в конвульсиях. Она рухнула на него, мокрая от пота, тяжело дыша, и они лежали так несколько минут — обессиленные, опустошённые, счастливые.

За окном последние лучи солнца утонули в море, и номер погрузился в сиреневые сумерки. Где-то вдалеке играла музыка — на пляже начиналась дискотека. Но здесь, на третьем этаже, двое людей только что пересекли черту, за которой начиналась совсем другая жизнь.

Наташа приподнялась на локте и посмотрела на мужа. Его глаза были закрыты, на лице застыла блаженная улыбка. Она провела пальцем по его губам.

— Это было потрясающе, — прошептала она.

— М-м-м, — только и смог ответить он.

Она легла рядом, положив голову ему на плечо, и они затихли. Но в голове у Наташи уже крутилась новая мысль — неожиданная, острая, требующая осмысления.

* * *

Они лежали молча, и тишина в номере была густой, как воздух перед грозой. Кондиционер тихо шелестел, гоняя прохладный воздух, за окном стрекотали цикады, а с пляжа доносились приглушённые басы — дискотека набирала обороты.

Наташа лежала, положив голову Диме на грудь, и слушала, как постепенно замедляется его сердце. Её пальцы рассеянно чертили круги на его животе — там, где ещё недавно вздымалась от страсти диафрагма. Она чувствовала, как его семя медленно вытекает из неё на простыню, но не двигалась. Ей было хорошо. Слишком хорошо.

И это её беспокоило.

— Дим, — позвала она тихо.

— М-м? — он даже не открыл глаз, всё ещё плавая в послеоргазменной неге.

— Знаешь... это было потрясающе. Правда. Лучший секс в моей жизни. — Она помолчала. — Но...

Он открыл глаза и повернул голову, чтобы видеть её лицо.

— Но?

Наташа приподнялась на локте. Её волосы рассыпались по плечам, грудь мягко легла на его грудную клетку. Она выглядела задумчивой — не встревоженной, но серьёзной.

— Я сейчас подумала... — она подбирала слова. — Если мы будем вот так — вдвоём, как обычно — каждый раз после того, как я... ну, с другими... это ведь будет забирать градус. Понимаешь?

Дима нахмурился, но не перебивал.

— Представь: я возвращаюсь с пляжа, где меня только что отодрал какой-нибудь красавчик, — продолжала она. — Я всё ещё мокрая после него, всё ещё чувствую его внутри. Я прихожу к тебе, мы обсуждаем это, ты заводишься, я завожусь — и мы трахаемся. И это хорошо. Но потом это повторяется. И ещё раз. И ещё. И через неделю это станет... обычным. Рутиной. Как дома.

Она провела пальцем по его губам.

— А я не хочу, чтобы это становилось обычным. Я хочу, чтобы каждый раз был как первый. Чтобы всё, что во мне накопилось, выплёскивалось там — на пляже, на дискотеке, в массажном кабинете, где угодно. Чтобы я была голодной. Чтобы ты был голодным. Чтобы мы оба ходили по краю и не могли дождаться следующего раза.

Дима слушал, и в его глазах медленно разгорался огонёк понимания.

— Ты хочешь сказать... — начал он.

— Я хочу сказать, — она села на кровати, скрестив ноги, и теперь смотрела на него сверху вниз, — что на время этого отпуска мы не занимаемся сексом друг с другом. Вообще. Никакого «обычного» супружеского траха. Ты можешь трогать меня, ласкать, готовить — но не кончать в меня. Твой член, — она коснулась его уже мягкого, влажного члена кончиками пальцев, — с сегодняшнего дня принадлежит только тебе. А моя киска — всем остальным.

Дима сглотнул. От её слов по телу пробежала дрожь — не холодная, а горячая, как электрический разряд.

— Ты серьёзно? — прошептал он.

— Абсолютно. — Она улыбнулась, но в её улыбке не было ни капли шутки. — Подумай сам. Ты хочешь смотреть, как меня имеют другие. Ты хочешь возбуждаться от этого. Но если ты будешь каждый раз получать разрядку со мной, это притупит ощущения. А если ты останешься... запертым, — она чуть сжала пальцы вокруг его члена, и он дёрнулся, начиная снова твердеть, — то каждый раз, когда ты увидишь меня с другим, ты будешь на грани взрыва. И я тоже. Я буду знать, что ты ждёшь. Что ты голоден. Что ты смотришь на меня и хочешь, но не можешь. И от этого я буду хотеть ещё больше.

Она наклонилась и поцеловала его в живот — чуть ниже пупка.

— Это будет наше тайное топливо, любимый. Ты будешь моим личным рогатиком, который никогда не получает десерт. А я буду твоей личной порнозвездой, которая трахается со всеми, кроме тебя. И когда отпуск закончится... — она провела языком по его коже, —. ..мы вернёмся домой и устроим такой секс-марафон, какого у нас никогда не было. Но до тех пор — никакой близости. Только подготовка.

Дима лежал, глядя в потолок, и переваривал услышанное. Где-то в глубине души здравый смысл подсказывал ему, что это безумие. Что нормальные мужья не соглашаются на такое. Что это противоестественно — отказаться от секса с собственной женой ради того, чтобы её трахали чужие мужики.

Но он уже давно не был нормальным мужем. И его член, который снова наливался кровью под её пальцами, был лучшим доказательством.

— Значит, решено, — сказал он хрипло. — Никакого секса между нами до конца отпуска.

— Никакого, — подтвердила она. — Только ласки. Только подготовка. Только...

Она не договорила.

В дверь постучали.

Три коротких, отчётливых удара — не горничная, не случайный прохожий. Кто-то, кто знал, что они внутри.

Наташа и Дима замерли. Переглянулись. В её глазах мелькнуло предвкушение. В его — тревога пополам с любопытством.

— Ты ждёшь кого-то? — спросил он.

— Нет, — она покачала головой. — Но, кажется, кое-кто ждёт нас.

Она встала с кровати, набросила халат и, не завязывая его, пошла к двери. Дима сел на кровати, прикрывшись простынёй.

Наташа открыла дверь, даже не подумав запахнуть халат. Мягкий свет коридора упал на её обнажённое тело — полные груди с ещё припухшими от страсти сосками, гладкий живот, треугольник светлых волос внизу.

На пороге стоял тот самый портье, что регистрировал их днём, — молодой турок с тонкими усиками и вечно масленым взглядом. Сейчас этот взгляд остекленел. Он открыл рот, забыв поздороваться, и уставился на неё всю — с головы до ног и обратно, — задержавшись на её грудях и ниже.

Наташа заметила это. И вместо того чтобы смутиться, она почувствовала, как по телу разливается горячая волна. Его шок, его прикованный взгляд — это было пьяняще.

— Нравится? — спросила она, чуть качнув бёдрами, отчего её грудь колыхнулась, а халат соскользнул ещё ниже, полностью открывая плечи.

Портье судорожно сглотнул и протянул ей чёрный пакет с золотым тиснением, бормоча что-то про дискотеку и одиннадцать часов. Его пальцы дрожали.

— Какой ты милый, когда смущаешься, — она улыбнулась, забирая пакет, и легонько провела пальцем по его руке. — Спасибо. Мы придём.

Портье закивал как болванчик и попятился, чуть не врезавшись в стену. Наташа закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится от возбуждения.

Она закрыла дверь и повернулась к Диме. Пакет в её руках был тяжёлым — явно не одна вещь.

— Что это? — спросил Дима, поднимаясь с кровати.

— Сейчас узнаем, — ответила Наташа, и её голос дрожал от предвкушения.

Она положила пакет на кровать и потянула за золотую ленту.

* * *

Наташа потянула за золотую ленту, и та скользнула в сторону, открывая доступ к содержимому. Она запустила руку внутрь и первым делом извлекла нечто лёгкое, струящееся — чёрный шёлк, который переливался в приглушённом свете номера.

— Ого..... — выдохнула она, встряхивая ткань.

Это было платье. Длинное, в пол, из тончайшего чёрного шёлка. Верх держался на двух тонких бретельках — почти невесомых, явно рассчитанных на то, чтобы удерживать внушительную грудь. Наташа приложила платье к себе и посмотрела вниз: спереди от бёдер расходились два высоких разреза, уходящих почти к талии. Когда она просто держала платье, разрезы смыкались, но стоило чуть повернуть ткань — и между полами открывалась широкая щель.

— Он что, думает, что я надену это без трусиков? — пробормотала она, но в её голосе не было возмущения — только жадное любопытство.

Дима подошёл ближе и заглянул в пакет.

— Там ещё что-то есть.

Наташа отложила платье и достала второй предмет — маленькую коробочку из чёрного бархата. На крышке золотыми буквами было выведено: «for husband».

— Это тебе, — она протянула коробочку Диме с лёгкой усмешкой.

Дима взял коробочку так, словно в ней была бомба. Осторожно открыл. Внутри, на подушечке из чёрного атласа, лежала прозрачная пластиковая клетка для члена — маленькая, аккуратная, с крошечным замочком. Рядом поблёскивал золотой ключик на тонкой цепочке. А сбоку, прижатая к стенке коробочки, была вложена карточка из плотной бумаги с золотым обрезом. На лицевой стороне — тиснёный логотип отеля. На обороте — от руки, по-русски, с лёгким акцентом:

«Для мужа. Чтобы не мешал смотреть, как твоя жена становится Nataşa. Disco, 23:00. Приходите оба — один будет танцевать, второй смотреть.»

Пока Дима вертел в руках клетку, Наташа перечитала записку дважды. Уголки её губ поползли вверх.

— Это что за херня? — выдохнул он, хотя прекрасно понимал, что именно видит.

Наташа заглянула в коробочку через его плечо — и замерла. На секунду её лицо стало совершенно ошеломлённым: брови взлетели, губы приоткрылись. Она переводила взгляд с клетки на записку, с записки на платье, с платья на мужа — и вдруг расхохоталась. Смех был лёгким, искренним, почти счастливым.

— Милый, — выдохнула она, всё ещё смеясь, — ты понимаешь, что это значит?

— Что какой-то извращенец следит за нами и хочет запереть мой член? — мрачно предположил Дима.

— Нет! — она схватила его за плечи и развернула к себе. — Это значит, что он думает так же, как я! Ты слышишь? Мы только что договорились — никакого секса между нами, ты смотришь, но не трогаешь. И тут — бах! — приносят клетку. Это же идеально!

Она взяла клетку из его рук и поднесла ближе к свету. Пластик блеснул, ключик качнулся на цепочке.

— Смотри: мы договорились на словах. Но слова — это просто слова. А это, — она покачала клетку в ладони, — это по-настоящему. Это железное правило. Ты не сможешь сорваться, даже если захочешь. Ты будешь заперт, а ключ будет у меня. На шее. Между сисек. — Она улыбнулась шире. — И каждый раз, когда ты посмотришь на меня, ты будешь помнить: ты заперт, а я — свободна. Свободна для них. Для всех. Кроме тебя.

Дима сглотнул. В горле пересохло.

— Это даже лучше, чем мы проговорили, — продолжала Наташа, и её голос стал ниже, интимнее. — Мы бы всё равно пришли к этому. Рано или поздно. А он просто ускорил всё. Подарил нам готовое решение. Ты не находишь это... волшебным?

— Я нахожу это пугающим, — честно ответил Дима.

— Конечно, — она кивнула. — Потому что это по-настоящему. Не фантазия. Не разговор в темноте. А реальная клетка, которая будет на тебе. И реальное платье, которое будет на мне. И реальная вечеринка, куда мы пойдём через час. — Она шагнула ближе и заглянула ему в глаза. — Но ты же этого хотел? Ты хотел, чтобы фантазия стала реальностью. Так вот она. Стучится в нашу дверь. Буквально.

Она взяла его руку и вложила в неё клетку.

— Мы можем отказаться. Прямо сейчас. Выбросить всё это в мусорку, забыть, как страшный сон, и провести остаток отпуска на лежаках с коктейлями. И через неделю вернуться домой. В нашу обычную жизнь. В обычный секс раз в месяц. В твои фантазии, которые так и останутся фантазиями.

Она сделала паузу.

— Или мы можем надеть эти наряды и спуститься в клуб. И узнать, что будет дальше. И я обещаю тебе — она провела пальцем по его губам, — это будет лучший отпуск в нашей жизни. Потому что всё складывается именно так, как мы хотели. Даже лучше. Сама судьба нам подыгрывает.

Дима смотрел на неё — растрёпанную, с горящими глазами и приоткрытыми губами, — и чувствовал, как страх медленно отступает, уступая место чему-то другому. Чему-то горячему и тёмному, что поднималось из самой глубины живота.

— Хорошо, — сказал он. — Мы идём.

Наташа просияла. Встала на цыпочки и поцеловала его — легко, благодарно.

Она запустила руку в пакет в последний раз и извлекла чокер — узкую чёрную бархатную ленту с маленькой золотой биркой. На бирке было выгравировано одно слово: «Nataşa».

— Тогда помоги мне одеться. У нас меньше часа.

* * *

Наташа подошла к зеркалу и встряхнула платье, расправляя шёлк. Ткань струилась между пальцев, как вода, — прохладная, гладкая, невесомая. Она переступила через подол, потянула платье вверх, и оно скользнуло по бёдрам, по талии, легло на плечи тонкими бретельками. Наташа поправила грудь, укладывая её в лиф, и повернулась к зеркалу.

Эффект был мгновенным.

Чёрный шёлк обтекал её фигуру, как вторая кожа. Тонкие бретельки почти терялись на загорелых плечах, а глубокий вырез спереди мягко очерчивал и приподнимал её огромные груди — они лежали в чашах платья, как два спелых плода, готовые вывалиться при любом резком движении. Соски проступали сквозь ткань двумя отчётливыми бугорками. Талия казалась тоньше, бёдра — круче, а когда она сделала шаг в сторону, оба разреза распахнулись, и в зеркале мелькнуло самое сокровенное: гладко выбритый лобок, нежные складки половых губ, полоска загорелой кожи, уходящая в тень между ног.

— Ого, — выдохнул Дима за её спиной.

Наташа медленно повернулась, проверяя, как платье ведёт себя в движении. При каждом шаге разрезы расходились, открывая то одно бедро, то другое, то промежность целиком. Сзади платье ниспадало до пола, но когда она шла, шёлк расступался, и на мгновение становились видны её ягодицы — полные, округлые, без единой полоски от купальника.

— Я выгляжу как... — она запнулась, подбирая слово.

— Как богиня, — закончил Дима. — Как очень, очень доступная богиня.

— Вот именно, — она улыбнулась своему отражению. — Доступная. Это ключевое слово.

Она повернулась к мужу и увидела, что он всё ещё держит клетку в руке. Его член уже начал приподниматься — вид жены в этом платье действовал безотказно.

— А теперь ты, Димасик, — сказала она, подходя к нему. — Давай-ка приведём тебя в порядок.

Она взяла клетку из его рук и опустилась перед ним на колени. Её пальцы ловко расстегнули замочек, разъединили кольцо и капсулу. Дима стоял, глядя сверху вниз на её склонённую голову, на то, как её груди колышутся в вырезе платья, и его член наливался кровью всё быстрее.

— Наташ, я не уверен, что...

— Тсс, — она подняла на него глаза. — Доверься мне.

Она попыталась надеть кольцо — но член уже встал слишком сильно, и протолкнуть яички сквозь кольцо не получалось. Наташа нахмурилась.

— Вот же ж, — пробормотала она. — ты слишком возбуждён. Так дело не пойдёт.

Она на секунду задумалась, а потом, без предупреждения, резко хлестнула его ладонью по яйцам — не сильно, но достаточно, чтобы по телу Димы пробежала острая вспышка боли. Он охнул, согнулся пополам, и его член мгновенно опал.

— Прости, Димасик, — проворковала она, уже протаскивая его обмякшие яички сквозь кольцо. — По-другому никак.

Кольцо плотно обхватило основание члена и мошонку. Наташа взяла капсулу и аккуратно запихнула в неё обмякшую плоть, затем пристегнула капсулу к кольцу, защёлкнула замок и провернула ключик. Клетка сидела плотно, но не давила — пластик обхватывал член, не позволяя ему подняться, но и не причиняя боли в спокойном состоянии.

— Вот и всё, — она поднялась с колен, отряхнула платье и надела цепочку с ключиком себе на шею. Золотой ключик лёг точно в ложбинку между грудей, поблёскивая в свете лампы. — Теперь ты мой запертый кукколд. Рогатый муженёк, который будет послушно ждать, пока его жену трахают другие. А я — твоя свободная Nataşa.

Дима смотрел на неё — на ключик между грудей, на её горящие глаза, — и молча кивнул. В горле пересохло, но внутри медленно разгорался тёмный, извращённый восторг.

Наташа повернулась к зеркалу и поправила волосы. Потом взяла с кровати чокер с золотой биркой «Nataşa» — тот самый, что лежал в пакете, — и застегнула на шее. Бирка легла чуть выше ключика, и теперь на её груди красовались два золотых украшения: одно говорило «я доступна», второе — «а ты заперт».

— Ну как я тебе? — она повернулась к Диме, уперев руки в бока.

Он смотрел на неё — на платье, которое ничего не скрывало, на ключик между грудей, на бирку «Nataşa», на её горящие глаза, — и чувствовал, как внутри всё сжимается от смеси желания, страха и извращённого восторга. Его член дёрнулся в клетке, но подняться не смог — только упёрся в пластик, напоминая о своём новом статусе.

— Ты выглядишь... — он покачал головой, не находя слов. — Если бы я мог, я бы трахнул тебя прямо сейчас. Не снимая платья. Просто задрал бы подол и...

— Но ты не можешь, — закончила она с улыбкой. — В этом весь смысл, Димасик. Ты смотришь. Они трогают. А ты ждёшь.

Она подошла к нему, положила руки на плечи и поцеловала — нежно, но коротко, не давая разгореться.

— Пойдём, — сказала она, отстраняясь. — Уже почти одиннадцать. Нас ждут.

Она взяла с кровати маленький золотой клатч — единственный аксессуар, который позволяло это платье, — и направилась к двери. Дима натянул лёгкие льняные брюки и свободную рубашку, под которой клетка была совершенно незаметна. Только он сам знал, что там, под тканью, его плоть заперта в пластиковую тюрьму, а ключ от неё покачивается между грудей его жены.

Они вышли в коридор. Дверь номера закрылась за ними с мягким щелчком.

Вечеринка начиналась.