Коридор тонул в мягком янтарном свете — бра вдоль стен горели вполнакала, и ковровая дорожка гасила звук шагов. Они вышли из номера, и дверь закрылась за ними с тихим, окончательным щелчком. Всё, что осталось позади — скомканные простыни, влажный халат, пустая коробочка из-под клетки, — теперь казалось частью другой жизни. Той, где они ещё только говорили. Теперь они шли делать.

Наташа двигалась чуть впереди, и Дима смотрел на неё — не мог не смотреть. Чёрный шёлк струился вдоль позвоночника, мягко обтекая каждый изгиб, и при каждом шаге ткань натягивалась на ягодицах, обрисовывая их форму с той особой, дразнящей точностью, какая бывает только у очень дорогой и очень тонкой материи. Это не было откровенным — это было хуже: обещание откровенности, которое вот-вот исполнится. Дима чувствовал, как в клетке, под брюками, снова просыпается тупая, ноющая тяжесть — член пытался подняться, упирался в пластик и замирал, оставляя после себя только давление и жар.

— Волнуешься, рогатик мой? — Наташа обернулась через плечо, и в её голосе звенела лёгкая, почти мальчишеская дерзость.

— Есть немного, — признался он.

— Это хорошо. — Она замедлила шаг, подождала, пока он поравняется с ней, и коснулась его руки — легко, кончиками пальцев. — Значит, всё по-настоящему.

У лифта она остановилась и повернулась к нему лицом. В этом свете её глаза казались почти чёрными — огромные, блестящие, с золотыми искорками от бра. Чокер «Nataşa» плотно обхватывал шею, а чуть ниже, в ложбинке между грудей, покачивался золотой ключик. Дима смотрел на этот ключик и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел — желания, страха, какого-то почти религиозного трепета.

— Помни правила, Димочка, — сказала она, и её голос стал ниже, интимнее. — Ты смотришь. Ты не вмешиваешься. Если станет невмоготу — просто подойди и скажи. Мы сразу уйдём. Но я надеюсь, ты выдержишь. Потому что я планирую сегодня... — она сделала паузу, и её губы тронула та самая улыбка, от которой у него всегда перехватывало дыхание, —. ..оторваться. По полной.

— Я выдержу, — сказал он, хотя внутри всё дрожало.

— Конечно, выдержишь. Ты у меня сильный. — Она привстала на цыпочки и поцеловала его в уголок губ — нежно, почти невесомо, как дуновение. — Пойдём, муженёк. Нас уже заждались.

Двери лифта разъехались, и они вошли в зеркальную кабину. Наташа сразу встала к зеркалу — поправила волосы, провела пальцами по бретелькам, чуть сдвинула чокер, чтобы бирка легла ровно. Дима смотрел на её отражение и думал о том, сколько мужчин сегодня увидят её вот так — в этом платье, в этом свете, с этим выражением лица. И сколько из них захотят её. И сколько — получат.

— Ты чего замер, Димулечка? — она поймала его взгляд в зеркале. — Передумал?

— Нет. Просто смотрю.

— Смотри, — разрешила она. — Ты теперь вообще только смотришь. Привыкай.

Лифт остановился, и они вышли в лобби. Здесь было людно, шумно, нарядно — вечерняя жизнь отеля кипела. Пары в светлых костюмах и вечерних платьях, компании друзей с коктейлями, одинокие мужчины у барной стойки. Гул голосов, звон бокалов, и где-то в глубине, за стеклянными дверями, уже ухали басы — дискотека набирала обороты.

Наташа пошла через лобби, и по тому, как она двигалась — чуть медленнее обычного, с едва заметной ленцой в бёдрах, — Дима понял: она уже включилась в игру. Она не просто шла — она плыла, и шёлк плыл вместе с ней, то облегая тело, то отставая, создавая вокруг неё ауру движения, которая притягивала взгляды, как магнит.

Мужчина у стойки ресепшена осёкся на полуслове и замер с открытым ртом. Двое парней в гавайских рубашках, стоявшие у колонны, синхронно повернули головы — один толкнул другого локтем, и до Димы донеслось приглушённое: «Смотри, смотри... вот это да...» Наташа не обернулась, только уголок её губ дрогнул в едва заметной усмешке. Она знала, что они видят: как при каждом шаге разрезы расходятся, открывая не просто ногу — а всю её, до самого верха, где гладкая загорелая кожа исчезает в тени шёлка. Она знала, что они догадываются: под этим платьем ничего нет. И она знала, что именно эта догадка заставляет их сердца биться чаще.

Дима шёл следом и чувствовал на себе другие взгляды — оценивающие, любопытные, иногда откровенно насмешливые. «Глянь, мужик-то с ней», — читалось в этих взглядах. «Интересно, он в курсе?» «Да в курсе он, в курсе, вон как смотрит». Он поправил рубашку, под которой пластиковая клетка напоминала о себе тупым давлением, и сосредоточился на спине жены — на том, как перекатываются мышцы под шёлком, как бретелька чуть сползла с плеча, открывая ключицу.

Они миновали лобби и вышли на открытую террасу. Здесь музыка была уже совсем близко — ритм бил в грудь, басы вибрировали в каменных плитах под ногами. Широкая лестница спускалась к бассейну и клубной зоне: внизу, в чаще прожекторов и цветного дыма, двигалась толпа — тёмные силуэты в вспышках стробоскопов, взметнувшиеся руки, блеск бокалов у барной стойки. Пальмы вдоль бассейна были подсвечены снизу, и их листья казались вырезанными из зелёного огня.

Наташа остановилась на верхней ступеньке. Ветер с моря подхватил подол её платья, и шёлк взметнулся, обнажая стройную загорелую ногу — не просто мелькнул, а взлетел, как театральный занавес, открывая гладкую кожу бедра, изгиб ягодицы, тонкую полоску паха. Она не стала одёргивать платье — позволила ветру играть с тканью, а тем, кто стоял внизу, — смотреть. Потом обернулась к Диме, и в её глазах горел тот самый огонь, который он уже видел сегодня — в душевой, в номере, перед тем как она застегнула чокер.

— Значит так, кукколдик мой, — сказала она, и её голос дрожал от предвкушения. — Найди нам столик, где потише. А я пойду потанцую. Ты же не любишь танцевать.

— Не люблю, — подтвердил он.

— Вот и отлично. — Она шагнула ближе, провела пальцем по его щеке. — Сиди, смотри, наслаждайся. Обещаю, шоу будет что надо.

Она подмигнула ему и начала спускаться по лестнице — медленно, с королевской грацией, чувствуя, как десятки глаз приклеиваются к её фигуре. Ветер снова подхватил подол, и на этот раз шёлк облепил её спереди, на мгновение прорисовав всё, что было скрыто: округлость живота, треугольник лобка, даже намёк на соски, напрягшиеся от ночной прохлады. Наташа не поправляла платье — она позволила ткани жить своей жизнью, а сама продолжала спускаться, прямая, как стрела, с лёгкой улыбкой на губах.

Дима проводил её взглядом. Потом выдохнул — длинно, прерывисто, — поправил брюки, под которыми всё ещё ныл член, и начал спускаться следом, держась в тени перил.

Внизу, в море огней и басов, его жена уже входила в толпу. И толпа расступалась перед ней, как вода перед носом корабля.

Вечеринка начиналась.

* * *

Музыка ударила в грудь, едва они миновали последнюю ступеньку. Здесь, внизу, она была уже не фоном — она была стихией. Басы пробирали до костей, вибрировали в каменных плитах, заставляли воздух дрожать. Цветные прожектора резали темноту лучами — то изумрудными, то рубиновыми, то пронзительно-синими, — и в их вспышках танцпол казался живым организмом: десятки тел двигались в едином ритме, взметались руки, блестела влажная от пота кожа.

Наташа вошла в это море первой — и море расступилось.

Это не было преувеличением. Люди оборачивались. Мужчины замирали на полуслове, забывая о своих спутницах. Женщины окидывали её быстрыми оценивающими взглядами — кто с завистью, кто с презрением, кто с неожиданным интересом. А она шла сквозь толпу, прямая, как натянутая струна, и чёрный шёлк её платья впитывал свет прожекторов, отливая то синевой, то пурпуром. При каждой вспышке стробоскопа ткань на долю секунды становилась прозрачной, и сквозь неё проступали очертания тела — не детали, но обещание деталей: тёмные круги сосков, треугольник внизу живота, длинная линия бедра.

Дима шёл следом, но на расстоянии — так, как они договорились. Он видел, как его жена входит в толпу, и чувствовал странную смесь гордости и ужаса. Гордости — потому что она была великолепна. Ужаса — потому что она больше не принадлежала ему. Вернее, принадлежала, но как-то иначе. Как произведение искусства принадлежит не художнику, а всем, кто на него смотрит.

— Nataşa!

Голос перекрыл даже басы. Дима вздрогнул и увидел, как из толпы вынырнул Мехмет — тот самый массажист из автобуса, высокий, мускулистый, в облегающей чёрной футболке и светлых брюках. Его лицо расплылось в улыбке — белозубой, хищной, собственнической. За ним, как тени, возникли ещё двое: один — тот самый парень, что лапал Наташу в автобусе и кончил ей на ногу, коренастый, с бычьей шеей и масленым взглядом; второй — незнакомый, помоложе, с модной стрижкой и золотой цепью на шее.

Мехмет шагнул к Наташе и, не спрашивая разрешения, взял её за руку. Поднёс к губам, поцеловал — не ладонь, а запястье, туда, где бился пульс.

— Nataşa, — повторил он, и это прозвучало как приговор. Как имя, которое ей дали и которое она приняла. — You come. Good. Very good.

— I come, — ответила она, и её голос прозвучал ниже обычного, с хрипотцой, по руке пробежала дрожь. — You wait for me?

— Wait, yes. — Мехмет обвёл рукой танцпол. — All men wait for you tonight.

Он говорил на ломаном английском, с сильным турецким акцентом, проглатывая окончания, но смысл был ясен. Наташа рассмеялась — легко, свободно, — и позволила ему притянуть себя ближе. Его рука легла на её талию, пальцы скользнули в разрез платья и коснулись голой кожи. Она не отстранилась.

Дима в это время пробирался вдоль стены, высматривая свободный столик. Ему нужен был такой, откуда видно всё — танцпол, бар, проход к бассейну, — но где он сам оставался бы в тени. Он нашёл его в углу, под пальмой в кадке: маленький круглый столик на двоих, два плетёных кресла, и главное — густая тень от листьев, в которой его лицо было почти неразличимо. Он сел, заказал у проходящего официанта пиво — просто чтобы занять руки, — и стал смотреть.

Наташа уже была в центре танцпола. Мехмет кружил её в каком-то подобии танца — если это можно было назвать танцем. Его руки блуждали по её телу: то ложились на талию, то скользили ниже, к бёдрам, то поднимались к груди, но не касались — дразнили. Второй турок, коренастый, пристроился сзади и что-то шептал ей на ухо — она не понимала слов, но смысл был ясен по тону, по тому, как его дыхание касалось её шеи. Третий, молодой, просто стоял рядом и смотрел — жадно, не отрываясь, как смотрят на витрину с запретными сладостями.

Дима сжал холодный стакан с пивом и почувствовал, как клетка под брюками снова напомнила о себе. Член пытался подняться, упирался в пластик, и от этого по низу живота разливалась тупая, сладковатая боль. Он смотрел, как Мехмет запускает руку в разрез платья — глубоко, по самое запястье, — и как Наташа запрокидывает голову, подставляя шею под поцелуи второго турка. И в этот момент он поймал себя на мысли, которая испугала его больше всего: ему это нравилось. Не просто возбуждало — нравилось. Он хотел, чтобы они трогали её. Хотел, чтобы они хотели её. Хотел, чтобы все в этом зале хотели его жену — и знали, что он сидит здесь и смотрит.

Он обвёл взглядом зал и вдруг наткнулся на ответный взгляд.

За дальним столиком, у самой балюстрады, отделявшей клуб от бассейна, сидела женщина. Ей было около шестидесяти — может, чуть больше. Серебристые волосы уложены в строгую причёску, тёмное платье с глухим воротом, нитка жемчуга на шее. Рядом с ней сидел мужчина примерно того же возраста — грузный, краснолицый, с седыми усами, — и что-то оживлённо рассказывал, размахивая сигарой. Но женщина не слушала его. Она смотрела на Диму.

Их взгляды встретились, и между ними произошёл безмолвный обмен. Она перевела взгляд на танцпол — туда, где Наташа уже танцевала между тремя турками, позволяя им лапать себя всё откровеннее, — потом снова на Диму. Её лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным, но в уголках губ промелькнуло что-то похожее на понимание. Она знала. Она видела. И она не осуждала.

Дима почувствовал, как краска приливает к лицу. Он хотел отвести взгляд, но не смог. Женщина чуть заметно кивнула — едва уловимое движение, которое могло означать что угодно: «Я понимаю», «Я тоже здесь не случайно», «Мы ещё встретимся». Потом она отвернулась к своему спутнику и что-то сказала ему — тот расхохотался, не расслышав, и продолжил свой рассказ.

Дима выдохнул и сделал большой глоток пива. Горло пересохло. Он снова посмотрел на танцпол — и увидел, что к компании турок присоединились новые лица. Трое молодых парней явно славянской внешности — светлые волосы, открытые лица, — и с ними девушка с короткой стрижкой и проколотой бровью. Русские. Они что-то говорили Наташе, она смеялась, отвечала, и по тому, как легко она перешла на родной язык, Дима понял: сейчас начнётся что-то новое.

Он откинулся в кресле, чувствуя, как клетка впивается в пах, и приготовился смотреть дальше.

* * *

Русских было четверо: трое парней и одна девушка. Они явно приехали большой компанией — такие обычно снимают соседние номера, ходят на завтрак в одних и тех же шортах и орут песни у бассейна. Старший — Серёга, как он сам представился, — был широкоплечий, с рельефными руками в наколках и недельной щетиной. Второй, Костян, — пониже, покрепче, с вечно прищуренными глазами и золотой фиксой. Третий, Дэн, — самый молодой, тощий, вертлявый, с модной стрижкой и серьгой в ухе. Девушку звали Катя — коротко стриженная брюнетка с пирсингом в брови, одетая в кожаные шорты и топ на тонких бретельках. Она держалась уверенно, даже чуть нагловато, и было видно, что в этой компании она своя доска — не подружка кого-то одного, а общая.

— О, земляки! — Серёга раскинул руки, словно встретил старую знакомую. — А мы смотрим: что за царица? Русская, что ли? Точно русская! Слышь, Костян, я ж говорил — наши!

— Наши, наши, — Костян осклабился, сверкнув фиксой. — Только наши так одеваются. Вернее, не одеваются.

Он кивнул на платье Наташи, и все четверо заржали — не зло, а скорее одобрительно. Наташа рассмеялась вместе с ними. Ей нравилось это внимание — грубоватое, своё, понятное без перевода. После ломаного английского Мехмета и его друзей русская речь звучала как музыка.

— Как зовут-то? — спросил Дэн, подкатываясь ближе.

— Наташа.

— Наташа?! — Серёга хлопнул себя по ляжкам. — Бля, ну конечно! Кто ж ещё! Наташа в Турции — это классика!

Он повернулся к своим и добавил вполголоса, но так, чтобы она слышала:

— Пацаны, это судьба. Наташа в Турции — это как «всё включено». Самый полный пакет.

Наташа шутливо шлёпнула его по плечу, но глаз не отвела. Напротив — чуть подалась вперёд, отчего вырез платья сместился, и её груди качнулись, едва не вывалившись из тонких шёлок. Серёга это заметил. У него даже дыхание сбилось на секунду.

Музыка сменилась — диджей поставил что-то с тягучим, вязким битом. Наташа качнула бёдрами, пробуя ритм, и Серёга тут же пристроился рядом. Его руки легли на её талию — сначала осторожно, потом увереннее. Она не сопротивлялась. Напротив — откинулась назад, прижимаясь ягодицами к его паху, и он тихо выдохнул ей в ухо:

— Ты вообще без всего, что ли?

— А ты проверь, — бросила она через плечо и чуть развела бёдра, так что разрез платья раскрылся, и его ладонь скользнула внутрь — на голую кожу, на самый край ягодицы.

— Охренеть, — прошептал он. — Пацаны, она реально голая!

Костян и Дэн тут же оказались рядом. Теперь Наташа танцевала в кольце из трёх русских парней, и каждый норовил коснуться её — то плеча, то бедра, то груди. Костян, самый наглый, запустил руку в разрез спереди и провёл пальцами по гладкому лобку. Наташа вздрогнула — не от страха, а от удовольствия, — и прикрыла глаза.

— Мокрая уже, — сообщил Костян остальным с ухмылкой. — Течёт, как сучка.

Катя стояла в стороне, потягивая коктейль через трубочку, и наблюдала. Её лицо не выражало ни ревности, ни осуждения — только спокойный, почти профессиональный интерес. Когда Наташа поймала её взгляд, Катя подмигнула и подняла бокал — мол, всё путём, продолжаем.

Мехмет и его друзья тем временем отступили на шаг, но не ушли. Они стояли у края танцпола и наблюдали, как русские парни облепили их добычу. Мехмет хмурился. Его пальцы нервно барабанили по бедру. Он что-то сказал своим по-турецки — отрывисто, резко, — и те кивнули.

Но Наташа не замечала этого. Она была в эйфории. Трое молодых, горячих парней лапали её одновременно — один мял грудь, второй гладил живот, третий сжимал ягодицы, — и она чувствовала себя центром вселенной. Её тело отзывалось на каждое прикосновение, соски затвердели и проступали сквозь шёлк двумя тугими бугорками, а между ног всё пылало и пульсировало. Она хотела, чтобы это длилось вечно.

Но она помнила о Диме.

— Мальчики, я сейчас, — она выскользнула из кольца рук и, поправив бретельку, направилась к столику под пальмой.

Дима сидел, вцепившись в стакан с пивом, и смотрел на неё. Его лицо было бледным, но глаза горели. Она знала этот взгляд: так он смотрел, когда они говорили о фантазиях, — жадно, испуганно и возбуждённо одновременно.

— Ну как тебе, кукколдик мой? — она опустилась в кресло напротив, и сразу же закинула ногу на ногу — медленно, с расстановкой, позволяя разрезу платья раскрыться до самого верха. В свете прожектора мелькнула гладкая, влажная от возбуждения плоть — розовые складки, блестящие от смазки. — Видишь, как они на меня смотрят? Я для них сегодня главное блюдо.

— Вижу, — голос Димы прозвучал глухо, почти хрипло.

— А ты пощупай, — она взяла его руку и положила себе на бедро — туда, где кожа была горячей и чуть влажной. — Чувствуешь? Я теку, Димасик. Я вся мокрая. И знаешь, от чего? От того, что ты смотришь. От того, что ты здесь, запертый, рогатый, мой. Пока они меня лапают, я думаю о тебе. О том, как ты на это смотришь.

Она чуть раздвинула ноги, и его пальцы скользнули глубже — туда, где жар был почти невыносимым. Дима почувствовал влагу на кончиках пальцев и застонал. Член в клетке рванулся вверх, упёрся в пластик, и боль прострелила пах до самого живота.

— Наташа, — выдохнул он. — Я не могу...

— Можешь, — она убрала его руку, но не отпустила — поднесла к губам и поцеловала его пальцы, влажные от её соков. — Ты всё можешь, муженёк. Ты мой сильный, запертый рогатик. Сиди и смотри. Я ещё не закончила.

Она встала, развернулась и, прежде чем уйти, наклонилась над столиком — якобы поправить салфетку. На самом деле — чтобы Дима увидел её грудь. В вырезе платья, когда она наклонилась, колыхнулись две тяжёлые, полные чаши с тёмными сосками — они едва не вывалились из тонкого шёлка, и Дима видел их целиком,. Наташа замерла в этой позе на несколько секунд — ровно столько, чтобы он успел рассмотреть каждую деталь, — а потом выпрямилась и, бросив на него через плечо короткий, многообещающий взгляд, уплыла обратно на танцпол.

Дима остался сидеть, вцепившись в подлокотники кресла. Его пальцы дрожали. Член в клетке пульсировал, распухал, пытался подняться — и не мог. Пластик держал крепко. Он сделал ещё глоток пива, но оно не помогало — во рту пересохло, а в голове шумело сильнее, чем от любого алкоголя.

На танцполе тем временем всё набирало обороты.

Русские парни встретили Наташу одобрительным гулом. Серёга сразу притянул её к себе, и они задвигались в едином ритме — его бёдра вжимались в её ягодицы, его руки блуждали по её животу, поднимались к груди. Костян пристроился спереди и, не спрашивая разрешения, запустил обе ладони в разрезы платья — одну на бедро, другую выше, туда, где уже всё было горячим и влажным. Дэн, самый молодой, просто стоял рядом и гладил её плечи, уже не трогая бретельки — они и так едва держались, и свет прожекторов скользил по открытой груди, делая соски ещё заметнее.

— Охренеть, — выдохнул Дэн, и в его голосе было почти благоговение. — Пацаны, вы гляньте на это...

— А ты думал, — хмыкнул Серёга, не прекращая тереться о Наташу сзади. — Женщина в самом соку. Не то что ваши двадцатилетние.

Наташа рассмеялась, запрокинув голову, и позволила Костяну зарыться лицом в её грудь. Его язык скользнул по соску — горячий, шершавый, — и она застонала, не сдерживаясь. Её пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе.

— Давай, детка, — прошептала она. — Не стесняйся.

Катя, стоявшая у края танцпола, наблюдала за происходящим с лёгкой усмешкой. Она допила свой коктейль, поставила бокал на поднос проходящего официанта и, поймав взгляд Наташи, показала ей большой палец — мол, круто, продолжай. В её глазах не было ни капли ревности — только азарт и что-то похожее на гордость за свою команду.

Но Мехмет больше не мог ждать.

Он стоял у бара, сжимая стакан с ракы, и смотрел, как русские парни лапают его добычу. Его желваки ходили ходуном. Рядом переминались двое его друзей — коренастый что-то бормотал по-турецки, молодой просто хмурился. Мехмет допил ракы одним глотком, поставил стакан на стойку и двинулся к танцполу.

Он не стал расталкивать русских. Он просто подошёл к Наташе сзади — в тот момент, когда она на секунду отстранилась от Костяна, чтобы перевести дыхание, — и положил руку ей на плечо. Прикосновение было мягким, но властным.

— Nataşa, — сказал он тихо, но так, что она услышала даже сквозь музыку. — Come. Now. We go.

Серёга обернулся и нахмурился.

— Э, братан, мы тут вообще-то не закончили...

Мехмет даже не посмотрел на него. Он смотрел только на Наташу. Его пальцы скользнули с плеча на шею, коснулись чокера с золотой биркой, и он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё ещё в автобусе подогнулись колени.

— You want more? — спросил он. — I give you more. Better. Come.

И Наташа пошла.

* * *

Она повернулась к русским, развела руками — мол, извините, мальчики, дела, — и позволила Мехмету увести себя. Серёга что-то крикнул вслед, но она уже не слышала — музыка снова сменилась, басы заглушили слова. Костян сплюнул на пол. Дэн пожал плечами и потянулся за телефоном — снимать, как высокая блондинка в чёрном шёлке уходит прочь, покачивая бёдрами. Катя проводила Наташу долгим взглядом и что-то шепнула Серёге на ухо — тот хмыкнул и отвернулся к бару.

Мехмет вёл Наташу за руку. Его хватка была крепкой, но не грубой — так держат дорогую вещь, которую боятся уронить. Второй турок шёл чуть позади, иногда касаясь её спины кончиками пальцев, словно подгонял или просто не мог отказать себе в удовольствии лишний раз дотронуться. Третий — молодой, с золотой цепью — остался у бара. Видимо, на стрёме.

Они двигались вдоль бассейна, туда, где свет прожекторов становился мягче, а музыка — глуше. Пальмы отбрасывали длинные, изломанные тени на каменные плиты. Вода в бассейне светилась бирюзовым — подводные лампы делали её похожей на жидкий драгоценный камень. Шезлонги стояли пустые, полотенца были аккуратно сложены — дневная жизнь закончилась, и теперь это место принадлежало только им.

Ночной воздух был тёплым и влажным. С моря тянуло йодом и солью. Где-то вдалеке, за пальмами, слышался приглушённый ритм дискотеки — басы всё ещё вибрировали в земле, но здесь, у бассейна, они ощущались лишь как отдалённое сердцебиение.

Мехмет что-то говорил по-турецки — она не понимала слов, но тон был ласковым, вкрадчивым, почти гипнотическим. Его большой палец поглаживал её запястье. Иногда он переходил на ломаный английский — обрывки фраз, которые звучали как заклинания:

— You so beautiful... Waited whole day... Thought about you, only you...

— Only me? — она усмехнулась. — I don't believe you.

— Truth, — он остановился и прижал её руку к своей груди. Под тонкой футболкой бугрились мышцы, и сердце билось часто-часто. — Feel. My heart. It beats for you.

— How poetic, — она чуть склонила голову набок. — I thought you just wanted to fuck me.

— Fuck? Yes. But more. — Он провёл пальцами по её щеке, спустился к шее, коснулся чокера «Nataşa». — You are special. Not like others. Real Nataşa. Understand?

Она понимала. Не слова — их было слишком мало, — а интонацию. Желание. Голод. То, как он смотрел на неё: не просто как на доступную женщину, а как на добычу, которую он выслеживал весь день и наконец загнал в угол.

Второй турок тем временем пристроился сзади. Он не говорил по-английски совсем, но его руки были красноречивее любых слов. Его ладони легли на её плечи, спустились ниже, погладили лопатки, задержались на талии. Потом скользнули в разрезы платья — те самые, что открывали бёдра, — и коснулись голой кожи. Наташа вздрогнула, но не отстранилась.

Она оказалась зажатой между двумя мужскими телами. Спереди — высокая, мускулистая фигура Мехмета, его горячие руки на её лице и шее, его запах: дорогой парфюм пополам с лёгким мускусом возбуждения. Сзади — коренастый турок, его твёрдый пах, упирающийся в её ягодицы, его пальцы, которые всё смелее раздвигали шёлк, забираясь под платье.

— Where we go? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— Here, — Мехмет кивнул на шезлонг у самой кромки воды. — Good place. Nobody come. Only us.

Он отпустил её руку, подошёл к шезлонгу и хлопнул ладонью по матрасу:

— Sit. Relax. Let us take care of you.

Наташа опустилась на шезлонг, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Платье сразу же распахнулось в разрезах, открывая гладкие, влажные от возбуждения складки между ног. В бирюзовом свете бассейна её кожа казалась фарфоровой — бледной, почти светящейся. Мехмет опустился перед ней на колени, раздвинул её ноги и замер, любуясь открывшимся видом.

— Perfect, — прошептал он и провёл пальцами по внутренней стороне бедра — медленно, почти невесомо. — So wet already.

Второй турок встал сзади, положил руки ей на плечи и начал массировать — грубовато, но умело. Его пальцы разминали мышцы, а затем скользнули ниже, в вырез платья, и накрыли её груди. Наташа застонала, запрокинув голову, и в этот момент Мехмет наклонился и провёл языком по её лобку — один раз, коротко, как пробный глоток.

— Yes, — выдохнула она. — Yes, don't stop...

Но он остановился. Поднял голову, улыбнулся — та самая улыбка, от которой у неё внутри всё переворачивалось.

— Not yet, — сказал он. — First, I want you. All of you. Then — everything else.

Он встал, расстегнул ремень, и Наташа увидела его член — длинный, толстый, с изогнутой головкой, которая уже блестела от смазки. Мехмет взял её за бёдра, притянул к себе, и...

* * *

Дима видел всё.

Он поднялся из-за столика через минуту после того, как Мехмет увёл Наташу. Ноги сами понесли его следом — он даже не думал, просто встал и пошёл. Держался в тени пальм, пригибался за кустами олеандра, старался ступать бесшумно. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, а клетка под брюками, казалось, стала ещё теснее — член распухал, упирался в пластик, и каждое движение отдавалось тупой болью.

Зачем он шёл? Почему не остановил? Он мог. Мог выйти из тени и сказать: «Наташа, хватит». И она бы остановилась. Она обещала. Она сказала: если станет невмоготу — просто подойди и скажи.

Но он не подходил. Он шёл следом, прятался, как вор, и смотрел. Потому что это было сильнее его. Потому что где-то в глубине души, в том тёмном подвале, куда он сам себя запер, он хотел именно этого: видеть, как его жену уводят. Видеть, как другие мужчины касаются её. Видеть, как она уходит с ними в темноту, а он остаётся один — запертый, беспомощный, униженный и возбуждённый до дрожи.

Он нашёл укрытие за широким стволом пальмы. Отсюда открывался отличный вид: бассейн, шезлонг, три фигуры в бирюзовом свете. Наташа сидела на краю, Мехмет стоял перед ней на коленях, второй турок — сзади, его руки мяли её грудь. Дима видел, как Мехмет раздвинул ей ноги и наклонился. Видел, как её спина выгнулась, а из горла вырвался стон. Видел, как Мехмет встал и расстегнул ремень.

И он остался стоять. Смотреть. Ждать.

* * *

Мехмет не стал медлить. Он взял Наташу за бёдра — крепко, уверенно, как берут то, что принадлежит тебе по праву, — и одним движением притянул к себе. Её ягодицы соскользнули с края шезлонга, спина упёрлась в пластиковую решётку, а ноги сами собой обхватили его талию. Разрезы платья распахнулись до самого пояса, открывая её всю — влажную, горячую, готовую.

Он вошёл в неё сразу, без подготовки, и Наташа вскрикнула — громко, не сдерживаясь. Не от боли — от fullness, от той остроты заполненности, которая накрывает с головой, когда тело ждало именно этого. Мехмет был большим — она помнила это ещё с автобуса, — но сейчас, в этой позе, он казался огромным. Его член растягивал её изнутри, доставал до самого конца, и каждый толчок отдавался волной жара, поднимающейся от низа живота к груди.

— Yes, yes, yes... — зашептала она, вцепившись пальцами в его плечи. — Fuck me, fuck me hard...

Он понимал без перевода. Его бёдра двигались ритмично, мощно, с той особой, животной уверенностью, которая бывает только у мужчин, знающих, что женщина полностью в их власти. Шезлонг скрипел под ними, вода в бассейне плескалась о бортик в такт толчкам, а бирюзовый свет подводных ламп скользил по их сплетённым телам, делая кожу Наташи фарфоровой, а его — бронзовой.

Второй турок не остался в стороне. Пока Мехмет трахал её, он обошёл шезлонг и встал у изголовья. Наташа почувствовала, как его пальцы касаются её плеч, скользят ниже, отодвигают бретельки платья. Через секунду обе груди оказались свободны — он накрыл их ладонями, сжал, и Наташа застонала. Его пальцы мяли её плоть грубо, жадно, а большой палец кружил по соску, делая его твёрдым как камень. Он наклонился ниже, взял сосок в рот и втянул его, посасывая, пока её стоны не стали громче басов с дискотеки.

— Yes! Yes! Don't stop! Both of you! Don't stop!

Мехмет не останавливался. Он наращивал темп, вбиваясь в неё всё глубже, всё яростнее, и его дыхание стало рваным, хриплым. Капли пота срывались с его лба и падали на её живот. Мышцы на его руках вздулись, челюсть сжалась — он был на пределе. Ещё несколько толчков — и он вышел из неё, сделал полшага назад и кончил ей на живот. Густая, горячая струя ударила по коже, растеклась по пупку, потекла вниз, смешиваясь с её собственной влагой.

Мехмет отступил, переводя дыхание, и кивнул второму — теперь его очередь. Тот отпустил грудь Наташи, выпрямился и начал обходить шезлонг.

Наташа лежала, тяжело дыша, чувствуя, как сперма Мехмета остывает на животе. Она думала, что всё кончено, но второй турок уже взял её за бёдра и перевернул на живот. Её груди прижались к пластиковой решётке шезлонга, колени упёрлись в край, а ягодицы оказались поднятыми вверх.

Он вошёл сзади — резко, глубоко, по самые яйца, — и Наташа застонала в голос, уже не заботясь о том, кто её слышит. Этот был грубее Мехмета. Его пальцы впивались в её бёдра, оставляя синяки, его толчки были короткими и частыми, как удары молотка. Шезлонг ходил ходуном, ножки скрежетали по каменным плитам, а вода в бассейне плескалась всё сильнее, словно само море реагировало на происходящее.

— Да, да, да... — шептала она по-русски, уже не различая языков. — Ещё, ещё... глубже...

И в этот момент она почувствовала прикосновение — другое, нежное, почти осторожное.

Мехмет присел на корточки рядом с шезлонгом. Его пальцы скользнули по её ягодицам — туда, где кожа была влажной от пота и смазки. Он раздвинул половинки и стал смотреть. Наташа замерла на секунду, чувствуя его взгляд там — в самом интимном, самом запретном месте. А потом его палец коснулся её ануса.

Это было лёгкое, почти невесомое прикосновение — подушечка пальца скользнула по тугой дырочке, собирая влагу, которая стекала сверху. Наташа вздрогнула, но не отстранилась. Ощущение было странным — не неприятным, но слишком новым, слишком острым. Мехмет провёл пальцем по кругу, чуть надавил — и она почувствовала, как мышцы сжимаются, сопротивляясь вторжению.

Он надавил сильнее. Кончик пальца начал погружаться внутрь — медленно, миллиметр за миллиметром. Наташа задышала чаще. Второй турок продолжал трахать её сзади, и от этого двойного ощущения — член внутри, палец снаружи, на границе — у неё закружилась голова.

Но когда Мехмет попытался продвинуться глубже, она вдруг отдёрнулась.

— No, — сказала она, поворачивая голову и глядя ему прямо в глаза. — Not there. Not yet.

Мехмет замер. Его палец застыл на месте, не двигаясь. Он смотрел на неё — и в его глазах читалось не разочарование, а скорее удивление пополам с уважением. Он убрал руку, кивнул и улыбнулся — той самой улыбкой, которая говорила: «Хорошо. Не сейчас. Но я запомнил».

— Later, — сказал он. — When you ready.

— Maybe, — ответила она и снова уткнулась лицом в шезлонг, потому что второй турок уже наращивал темп, и говорить больше не было сил.

Он кончил через минуту — так же резко, как и начал. Вышел из неё, и горячая струя ударила по ягодицам, потекла вниз по бёдрам. Наташа рухнула на шезлонг, тяжело дыша, чувствуя, как всё тело пульсирует, как между ног всё горит и ноет, как сперма двух мужчин смешивается на её коже.

Мехмет что-то сказал второму турку, и тот, застегнув брюки, пошёл прочь — к бару, где их ждал третий. Сам Мехмет наклонился к Наташе, провёл рукой по её волосам и прошептал:

— Good girl. Very good. Tomorrow... massage?

Она рассмеялась — устало, хрипло, — и кивнула.

— Maybe. Now go. I need... minute.

Он кивнул, поцеловал её в плечо и ушёл — растворился в тенях пальм, оставив её одну на шезлонге у бассейна.

***

Дима стоял за пальмой и не мог пошевелиться.

Он видел всё. Каждое движение. Каждый толчок. Каждую каплю спермы, упавшую на кожу его жены. Он видел, как Мехмет раздвигал её ягодицы и касался того места, куда не касался никто — даже он сам. Он видел, как она отдёрнулась, как сказала «no», и в этот момент что-то в его груди сжалось — не ревность, нет. Гордость. Она остановила его. Она контролировала ситуацию. Даже сейчас, даже в этой позе, даже с двумя мужиками — она была хозяйкой.

Но вместе с гордостью пришло и другое. Тёмное, липкое, как мазут. Его член в клетке пульсировал так, что боль отдавала в живот и в спину. Он был возбуждён до предела — до дрожи в коленях, до звона в ушах, — но разрядки не было. Только давление. Только жар. Только пластик, который держал его плоть в плену, не давая подняться.

Он смотрел, как Наташа лежит на шезлонге — растрёпанная, мокрая, залитая чужой спермой, — и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Это было то, о чём он мечтал годами. То, что он представлял в своих фантазиях. Но реальность оказалась другой. Острее. Страшнее. И прекраснее.

Он хотел выйти из тени, подойти к ней, обнять, укрыть. И одновременно — хотел, чтобы это повторилось. Завтра. Послезавтра. Каждый день.

Он не знал, что делать с этим противоречием. Поэтому просто стоял и смотрел, как его жена поднимается с шезлонга, поправляет платье и идёт к бару — туда, где он должен был её ждать.

Он выждал минуту, глубоко вдохнул и пошёл следом.

* * *

Наташа нашла его за тем же столиком, где оставила, — в углу, под пальмой, в пятне густой тени, которую не брали даже прожектора. Дима сидел, сгорбившись над стаканом с пивом, которое давно согрелось и выдохлось. Он не пил — просто держал стакан, чтобы занять руки. Когда она подошла, он поднял глаза, и на его лице промелькнуло что-то трудноуловимое — облегчение пополам со страхом.

Она приблизилась сзади и положила руки ему на плечи. От неё пахло мужским потом, чужим одеколоном и бассейном — резкий, животный запах, который Дима узнал бы из тысячи. Запах секса. Запах чужих мужчин на коже его жены.

— Ну что, рогатик мой, заждался? — её голос был хрипловатым, но счастливым. Таким голосом говорят после хорошего секса — расслабленным, чуть ленивым, с перекатывающимися внутри смешинками.

Он повернулся. Её платье было в беспорядке: одна бретелька сползла с плеча, шёлк на животе потемнел от влаги, а на бёдрах, там где были разрезы, виднелись красные следы от пальцев — словно печати, поставленные чужой рукой.

— Нет, — сказал он и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой. — Я... я просто сидел.

— Сидел? — она прищурилась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на подозрение. — А ты разве не ходил за нами?

Дима отвёл взгляд и уставился в свой стакан.

— Я был здесь. Всё время.

— Ну-ну, — она не стала допытываться. Взяла его стакан, сделала глоток и поморщилась. — Тёплое. Фу. Пойдём, муженёк. Я устала.

Она наклонилась к его уху и прошептала — так, чтобы слышал только он:

— Это было охрененно. Просто охрененно. Ты видел?

— Я же сказал...

— Ладно-ладно, — она засмеялась, потянула его за руку, и он поднялся с кресла. Ноги затекли, в паху всё ныло, а клетка под брюками напоминала о себе тупым, ноющим давлением, которое не проходило уже несколько часов.

Они пошли к выходу. Клуб постепенно пустел — диджей поставил медленную композицию, и на танцполе осталось лишь несколько пар, которые лениво покачивались в объятиях друг друга. Русская компания всё ещё сидела за своим столиком: Серёга с кем-то громко спорил, размахивая руками, Костян курил кальян, выпуская клубы сладковатого дыма, Дэн спал, положив голову на сумку. Катя проводила Наташу долгим, оценивающим взглядом и, когда та проходила мимо, едва заметно кивнула — без улыбки, просто жест признания. Наташа ответила коротким кивком и прошла дальше.

Столик, за которым сидела та немолодая немка, был пуст. Ни серебристой причёски, ни жемчужной нитки, ни грузного мужа с сигарой. Только скомканная салфетка и пустой бокал с отпечатком губной помады на стекле.

В лобби было тихо. Ночной портье — не тот, что регистрировал их днём, а другой, постарше, с седыми висками, — поднял глаза от монитора, увидел Наташу и замер. Она прошла мимо его стойки, и он проводил её взглядом — долгим, приклеенным, каким смотрят на что-то запретное, что никогда не станет твоим. Наташа этого даже не заметила. А может, сделала вид, что не заметила.

В лифте она прислонилась к зеркальной стене и закрыла глаза. Её лицо в этот момент было безмятежным — лицо женщины, которая получила всё, что хотела, и даже больше. Дима стоял рядом и смотрел на неё. На её спутанные волосы. На размазанную тушь. На бретельку, которая так и не вернулась на плечо. На бирку «Nataşa», которая тускло поблёскивала в свете лампы.

Она была прекрасна. И она была чужой. Не совсем — в ней ещё оставалась его Наташа, та самая, с которой он прожил пятнадцать лет, — но к ней добавилось что-то новое. Что-то тёмное, дикое, неукротимое. Что-то, что он сам в ней разбудил.

Двери лифта открылись. Коридор третьего этажа был пуст и тих. Они дошли до номера, Наташа достала ключ-карту из клатча — золотой ключик на цепочке качнулся, и Дима снова засмотрелся на него, — дверь открылась.

В номере было темно. Только лунный свет лился сквозь балконную дверь, рисуя на полу серебристые квадраты, да кондиционер тихо шелестел, гоняя прохладный воздух. На кровати всё ещё валялась смятая простыня — следы того, что было до. До клуба. До бассейна. До всего.

Наташа скинула босоножки прямо у порога. Потом, одним движением, стянула платье через голову — шёлк соскользнул с её тела и упал на пол чёрной лужицей. Она осталась стоять посреди номера совершенно голой — грудь в красных пятнах от щетины и жадных губ, живот блестит от засохшей спермы, на бёдрах отпечатки чужих пальцев. Она потянулась, хрустнула шеей и рухнула на кровать лицом в подушку.

— Господи, как же хорошо, — пробормотала она. — Димулечка, ты иди. Я сейчас... только минуту...

Она не договорила. Её дыхание стало ровным, глубоким — она уснула прямо так, голая, не укрывшись, раскинувшись на смятой простыне. Лунный свет ложился на её спину, на изгиб талии, на полные ягодицы, на которых всё ещё виднелись белёсые капли чужого семени.

Дима стоял над ней и смотрел. Смотрел долго — минуту, две, пять. Потом взял из шкафа лёгкое покрывало и накрыл её — осторожно, стараясь не разбудить. Она что-то пробормотала во сне и свернулась калачиком, прижимая край покрывала к груди.

Он разделся — медленно, устало. Снял рубашку, бросил на стул. Расстегнул брюки, стянул их вниз — и замер.

На светлой льняной ткани, в том месте, что приходилось на пах, расплылось тёмное пятно. Небольшое, с ладонь размером, но отчётливое — влага, просочившаяся сквозь щели клетки. Он потрогал ткань пальцами: ещё немного липкая, уже остывающая. Его собственная смазка. Предэякулят, который сочился из него весь вечер, пока он сидел и смотрел, пока прятался за пальмой и смотрел снова, пока его член в бессильной ярости рвался из пластиковой тюрьмы и не мог вырваться.

Он не заметил этого. Всё то время — в клубе, на танцполе, у бассейна — он был настолько поглощён происходящим, настолько вывернут наизнанку, что даже не почувствовал, как намокли брюки. А теперь стоял посреди номера, держа в руках испачканную ткань, и чувствовал, как к лицу приливает горячая волна стыда.

«Как подросток, — мелькнуло в голове. — Как мальчишка, который впервые увидел голую женщину».

Только это была его жена. И он смотрел, как её трахают другие.

Он скомкал брюки, сунул их в угол — подальше, с глаз долой — и остался в одной клетке. Подошёл к зеркалу и посмотрел на себя: мужчина под пятьдесят, с начинающимся брюшком, с усталым лицом и красными от недосыпа глазами, а внизу — пластиковая клетка, в которой заперт его член. Золотой ключик от этой клетки сейчас лежал на шее спящей женщины, которую только что трахали двое других мужчин.

«Ты этого хотел, — сказал он своему отражению. — Ты сам этого хотел».

Отражение не ответило.

Он лёг рядом с Наташей — осторожно, чтобы не потревожить. Она почувствовала его тепло, придвинулась ближе во сне и положила голову ему на плечо. Её дыхание было ровным и спокойным. Её рука скользнула по его груди и замерла — там, где билось сердце.

Дима лежал и смотрел в потолок. Сна не было ни в одном глазу. В голове крутились картины — танцпол, русские парни, Мехмет у бассейна, пальцы на её анусе, шлепки тел, стоны. И поверх всего этого — мокрое пятно на брюках, которое он не заметил. Унижение, от которого не отмыться.

И вместе с унижением — возбуждение. То самое, тёмное, липкое, которое он ненавидел в себе и без которого уже не мог.

Он повернул голову и посмотрел на ключик — золотой, крошечный, поблёскивающий в лунном свете. Ключик лежал в ложбинке между её грудей, поднимаясь и опускаясь в такт дыханию. Дима протянул руку и осторожно коснулся его кончиками пальцев.

Ключик был тёплым. Тёплым от её тела.

Он убрал руку и снова уставился в потолок. В голове роились мысли — страх, желание, сомнение, надежда. Всё смешалось в один тугой клубок, который не распутать.

За окном занимался рассвет. Первый день их новой жизни закончился.

Он не знал, что будет дальше. Не знал, выдержит ли он завтра, послезавтра, через неделю. Знал только одно: обратной дороги нет. Клетка на члене и ключик на её шее — это теперь их реальность. Реальность, которую они создали вместе.

Он закрыл глаза, но сон не шёл. Где-то вдалеке, за пальмами, море накатывало на берег — размеренно, вечно, как дыхание самой земли.

Наташа спала и улыбалась во сне. Ей снилось что-то хорошее.