Вечер опустился на лесную базу быстро и как-то незаметно. Солнце, ещё недавно золотившее верхушки сосен, скрылось за плотной стеной деревьев, и на смену ему пришла глубокая, вязкая темнота, какую можно встретить только вдали от городов. В доме Михаила зажглись керосиновые лампы, отбрасывая на бревенчатые стены дрожащие оранжевые отсветы. Стол, ещё недавно скромно сервированный для чаепития, теперь ломился от яств. Михаил расставил на нём несколько глиняных горшочков, деревянную доску с нарезанным хлебом, миску с солёными огурцами и три вида тушёнки в стеклянных банках. Он двигался по кухне уверенно, по-хозяйски, и было видно, что возможность угостить гостей доставляет ему искреннее удовольствие.

Он начал говорить, поочерёдно указывая толстым пальцем на каждую банку.

— Вот, это мясо зайца. Оно посуше, но очень нежное. А это лось, самая сытная тушёнка, на ней я зимой и держусь в основном. А вот это медведь. Редкий деликатес, его просто так не добудешь. Я делаю тушёнки, консервирую. Одному столько мяса не съесть, пропадает. Так что угощайтесь, не стесняйтесь.

Соня, как ребёнок в кондитерской лавке, пробовала всё по чуть-чуть. Она накалывала кусочек на вилку, отправляла в рот и замирала, прислушиваясь к ощущениям. Её большие зелёные глаза округлялись от удивления, и она издавала те самые восхищённые возгласы, которые так любила использовать в своих видео для социальных сетей.

— Ой, а заяц правда нежный! А лось такой... насыщенный что ли? А медведь! Дима, ты попробуй медведя! Это что-то невероятное!

Она искренне радовалась новым вкусам, и было видно, что для неё это своего рода гастрономическое приключение, достойное отдельного поста с фотографиями.

Я тоже ел, но делал это машинально, не чувствуя вкуса. Еда казалась безвкусной ватой. У меня из головы не выходила сцена, свидетелем которой я стал на берегу. Перед глазами то и дело возникала картинка, заросли камыша, сгорбленная фигура Михаила, его приспущенные штаны и этот член. Я видел его так отчётливо, словно он был прямо сейчас передо мной. Крупный, с неестественно толстой, блестящей от смазки головкой, которая была заметно шире основания. Я помнил каждое движение его мозолистой руки, то, как он натирал эту влажную головку, ускоряя темп, и как мутные капли его спермы падали в тёмную воду озера. Понимание того, что взрослый, казалось бы, адекватный мужчина, потерявший жену, не сдержался и мастурбировал при мне, глядя на мою девушку, вызывало во мне бурю противоречивых чувств. Брезгливость боролась с каким-то нездоровым, пугающим любопытством. Но больше всего меня удивляла собственная реакция — точнее, её полное отсутствие. Я ничего не сделал. Я просто ушёл, сделав вид, что ничего не видел. Как всегда.

Мы сидели за столом долго. Керосиновые лампы чадили, наполняя комнату тёплым, слегка сладковатым запахом. Я заметил, что атмосфера за столом начала меняться. Михаил постепенно переставал быть тем добродушным, слегка неуклюжим хозяином, который так смущался своего недавнего возбуждения. Он всё больше молчал, если вопрос исходил от меня, и всё реже улыбался в мою сторону. Его лицо, когда он смотрел на меня, становилось каменным, а во взгляде появился какой-то неприятный, оценивающий холод. Я не мог объяснить это словами, но кожей чувствовал эту перемену. Однако стоило ему перевести взгляд на Соню, как его глаза снова наполнялись жизнью. Они становились тёплыми, влажными и какими-то голодными. Желание. Вот слово, которое лучше всего описывало выражение его лица в такие моменты. Он смотрел на неё как охотник, выследивший редкую, прекрасную добычу. Он изучал каждое её движение, каждый взмах ресниц, каждый изгиб губ. И я, как надоедливое препятствие, просто мешал ему наслаждаться этой охотой. Моё присутствие сковывало его, не давало сделать решающий шаг.

Соня, разомлевшая от сытного ужина, разрушила затянувшуюся паузу своим звонким голосом.

— А расскажите о вашей жене, Михаил. У вас ведь, наверное, есть её фотографии?

— Соня, это некрасиво. Зачем ты лезешь человеку в душу? — попытался одёрнуть её я, чувствуя, что этот разговор может завести куда-то не туда.

Но Михаил уже поднялся со своего места. В его глазах на мгновение промелькнула та самая, застарелая боль, которую мы видели днём.

— Да. Конечно, почему же некрасиво. У меня есть наш семейный альбом. Я его храню, — проговорил он тихо и направился в дальний, самый тёмный угол комнаты, где стоял старый дубовый шкаф.

Он вернулся с пухлым бархатным альбомом тёмно-бордового цвета. Соня тут же пересела на широкий, грубо сколоченный диван, стоящий у стены, и Михаил, недолго думая, опустился слева от неё. Мне ничего не оставалось, как сесть с другой стороны. Мы оказались втроём на одном диване: Соня в центре с альбомом на коленях, и мы с Михаилом по бокам.

— Вот, смотри. Тут вся моя жизнь, — сказал он, переворачивая тяжёлую картонную страницу.

Фотографии были старые, некоторые чёрно-белые, некоторые цветные, но уже выцветшие от времени. На них молодой Михаил, ещё без седины в волосах, с такой же густой, но аккуратно подстриженной бородой, обнимал хрупкую женщину с мягкими чертами лица. Они были на море, на фоне каких-то гор, на городских улицах, которые я не узнавал. Везде они были вместе и везде смотрели друг на друга с той неподдельной нежностью, которую невозможно подделать.

— Ой, смотрите! Она тоже рыженькая! Как я! — вдруг вскрикнула Соня, указывая пальцем на один из снимков.

Действительно, у женщины на фотографии были рыжие, волнистые волосы, которые на солнце отливали медью. Сходство с Соней было скорее в цветотипе, чем в чертах лица, но этого оказалось достаточно, чтобы Соня пришла в полный восторг.

— Да. У Веры были солнечные волосы, словно лучики. Они согревали меня всегда. Даже в самые хмурые дни, — голос Михаила стал мягким и каким-то далёким, словно он говорил откуда-то из прошлого.

Я заметил, что во время просмотра альбома Михаил, якобы для того чтобы лучше видеть снимки, прижался к Соне своим мощным плечом. Его голова была совсем близко к её волосам, и я видел, как его ноздри слегка раздуваются, втягивая её запах. Это соседство, это вторжение в наше с Соней пространство стало казаться мне уже совсем неприличным. Тревога, приглушённая было днём, снова запульсировала где-то в солнечном сплетении.

— Соня, пойдём. Уже поздно, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо и не терпел возражений.

Реакция Михаила была мгновенной и пугающей. Он резко вскинул голову и посмотрел на меня. В этом взгляде не было и тени прежнего добродушия или смущения. Там была злость. Чистая, холодная, с трудом сдерживаемая злость. Так смотрит ребёнок, у которого взрослый отбирает его любимую игрушку прямо в разгар игры. В этом взгляде читалось искреннее, животное негодование от того, что я посмел прервать этот момент его близости с Соней.

— Ну, Дииим, — протянула Соня капризным тоном, не отрываясь от альбома. — Давай ещё посидим. Тут так интересно.

И вот в этот момент внутри меня всё оборвалось. Мне показалось или я действительно услышал в её голосе нежелание уходить? Ей действительно хочется продолжать это общение? Она что, не видит, как он на неё смотрит? В памяти тут же всплыли её собственные рассказы о романе со взрослым, опытным мужчиной. Она рассказывала об этом спокойно, без тени стыда, скорее как о неком жизненном опыте, который она получила. И сейчас, глядя на то, как она смотрит на этого лесного отшельника, на то, как она тянется к его прошлому, к его боли, к его мужской харизме, я почувствовал, как в горле поднимается липкий комок ревности. Мне показалось, что между ними уже возникла какая-то едва уловимая связь, тонкая, как паутина, но от этого не менее прочная. Какое-то тайное притяжение, которого я, вечно занятый своими комплексами, не замечал.

Ревность. Меня снова накрывало ревностью с головой. Сердце забилось где-то в горле, перегоняя кровь рывками. В висках застучало. Я чувствовал, как холодеют пальцы рук. «Стоп. Стоп, Дима. Ты придумываешь себе всё это», приказал я себе, судорожно вспоминая советы психолога из той единственной клиники, куда мы с Соней однажды обратились. «Подышать. И привести аргументы». Так, давай рассуждать логически. Что конкретно произошло? Она посмотрела на его старые фотографии. Она проявила сочувствие к его трагической истории. Она задала пару вопросов. И всё. Больше ничего. Никаких прикосновений, никаких двусмысленных фраз, никаких тайных взглядов. Между ними ничего нет. Связь, которую я себе напридумывал, не существует в реальности. Это плод моего больного воображения, моей застарелой неуверенности и моей патологической ревности.

У нас уже было такое. Сразу после того, как первый шок от того, что такая девушка, как Соня, выбрала меня, прошёл, во мне проснулся собственник. Я начал видеть конкурентов повсюду. Любой её взгляд, брошенный на прохожего, любой лайк под фотографией незнакомого парня вызывали во мне бурю. Моя низкая самооценка, помноженная на объективную красоту Сони, давала ядовитые плоды. Я изводил её подозрениями, а она искренне не понимала, что происходит. Апогеем стал тот жуткий вечер, когда я на полном серьёзе попросил её не выходить из квартиры. Просто сидеть дома, чтобы никто не мог её увидеть, а значит, и отнять у меня. Это была точка невозврата, после которой мы оказались в кабинете у психолога. Он не особо сильно нам помог, если честно. Да, он дал несколько советов. Основной из них был — дышать. «Когда эмоции захлёстывают вас, Дмитрий, ваша задача — восстановить дыхание». Почему дышать? Всё просто. Когда нормальный человек злится или ревнует, он начинает ругаться, кричать, обвинять, то есть выплёскивает эмоции наружу. Я так не умел. Я всё запечатывал внутри. Моя самооценка была настолько низкой, что я не считал себя вправе предъявлять претензии такой девушке, как Соня. И этот коктейль из ревности, страха и унижения я проглатывал, утрамбовывал глубоко в себе. Погружение в эти эмоции было настолько сильным, что я в буквальном смысле забывал дышать. Организм переставал получать кислород, и пару раз всё заканчивалось глубоким обмороком. Просто отключался посреди разговора. Так что совет «дышать» был не таким уж и глупым, как казалось на первый взгляд.

Я начал делать глубокие, размеренные вдохи, пытаясь унять колотящееся сердце и прогнать пелену с глаз. Видимо, выглядел я в этот момент совсем плохо, потому что Михаил вдруг отвлёкся от созерцания Сони и уставился на меня. Его холодный, оценивающий взгляд скользнул по моему побледневшему лицу, по каплям пота на лбу. Он что-то понял. Отложив альбом в сторону, он встал с дивана и, взяв меня под локоть своей железной рукой, практически вывел на крыльцо.

— Вот лес, свежий воздух. Ты чего, Дмитрий? Всё нормально? На тебе лица нет, — его голос звучал спокойно, даже участливо, но в нём мне почудилась какая-то фальшивая нотка.

— Да, у меня... бывает иногда такое, — выдавил я, жадно глотая прохладный, напоенный запахом хвои воздух. Голова немного прояснилась.

— Хм, так не пойдёт. Тебя надо подлечить. Заходи обратно, я заварю травку успокоительную. С нервами шутки плохи, — покачал он головой.

Мы вернулись в дом. Соня сидела на диване, встревоженно глядя на меня. Михаил снова подошёл к своему заветному шкафчику и на этот раз достал другую, маленькую фарфоровую баночку с плотной крышкой. Открыв её, он насыпал в заварочный чайник щепоть каких-то сушёных цветов и листьев и залил кипятком. По комнате мгновенно пополз сладкий, душный аромат, от которого мысли начинали путаться, а веки становились тяжёлыми.

— Вот эта, она поможет успокоиться, — пояснил Михаил, разливая тёмный, почти чёрный отвар по кружкам.

Вскоре мы снова сидели за столом и пили этот странный напиток. На вкус он был терпкий, с горчинкой, и оставлял на языке долгое, вяжущее послевкусие. Михаил, стараясь отвлечь Соню от моего состояния, снова завёл разговор о своей покойной жене. Он рассказывал об их первой встрече, о том, как долго и красиво ухаживал, о годах безоблачного счастья. Говорил о любви, которая не умирает со смертью, и о верности, которую он продолжает хранить даже спустя восемь лет одиночества.

— И у вас что, правда, с тех пор не было женщин? — спросила Соня. В её голосе звучало неподдельное изумление.

— Нет. Я не хочу никого. Только её, — твёрдо ответил Михаил.

— Вот это любовь, — выдохнула Соня. Она посмотрела на меня, и её взгляд был серьёзен. — Дима, а если со мной такое произойдёт, ты будешь хранить мне верность?

— Конечно, — ответил я, не задумываясь.

Она на мгновение задумалась, словно прокручивая в голове какую-то сложную мысль, и снова заговорила, глядя куда-то сквозь стену.

— Но ведь ты будешь от этого несчастлив.

В доме повисла гулкая, звонкая тишина. Слова Сони повисли в воздухе. Она как будто поставила под сомнение весь подвиг верности, который демонстрировал Михаил. Действительно, стоит ли хранить верность мёртвому, обрекая живого себя на вечные страдания? Я не успел додумать эту мысль, потому что Михаил молча взял чайник и долил нам с Соней ещё отвара. Себе он не налил, лишь сделал пару глотков из старой кружки.

Глоток. Ещё глоток. Тепло от напитка разлилось по телу уже знакомой волной. Стало как-то подозрительно спокойно. Все тревоги, которые только что терзали мою душу, начали понемногу отступать, терять очертания, растворяться в этом сладком аромате. Конечно, это просто лечебная трава. Михаил сам говорил, что разбирается в народной медицине. Я чувствовал, как мышцы расслабляются, становятся ватными, непослушными. Захотелось спать. Сильно, до рези в глазах.

— Ого, действительно успокаивает. Михаил, вы сами собираете эти травы? — пробормотала Соня сонным голосом.

— Да. Когда умирала супруга, обычная медицина не могла её спасти. Врачи только разводили руками. Тогда я и увлёкся поиском лекарства в народной медицине, в травах. Много изучил, искал рецепты, собирал, сушил, пробовал на себе. Но было уже поздно.

Мы выпили свои кружки до дна. Поднявшись из-за стола, я почувствовал, что ноги слушаются меня с трудом. Состояние было похоже на лёгкое алкогольное опьянение, но более тяжёлое, липкое. Михаил попрощался с нами на крыльце, пожелав спокойной ночи. Он не пошёл провожать нас до домика, а остался стоять, прислонившись к дверному косяку. Мне показалось, что он ждёт.

Мы с Соней, шатаясь и поддерживая друг друга, дошли до нашего домика. Внутри было темно и прохладно. Не раздеваясь, мы рухнули на широкую деревянную кровать. Моё тело, едва приняв горизонтальное положение, будто отключилось. Это был не сон, а какое-то мгновенное проваливание в чёрную, вязкую бездну, где не было ни снов, ни мыслей, ни ощущения времени.

Но потом бездна расступилась, и начался странный бред. Всё было как в тумане, как в замедленной съёмке. Мне снилось — или не снилось? — что дверь в наш домик тихо, без единого скрипа, открывается. На пороге стоит массивный, тёмный силуэт Михаила. Он заходит внутрь, двигаясь удивительно бесшумно для человека его комплекции. Он не обращает на меня никакого внимания, словно я пустое место. Подойдя к кровати, он берёт меня за плечи и грубо, но молча, перекладывает на другую половину кровати, поправляя подушку. Затем он поворачивается к Соне.

Она лежит на спине, её рыжие волосы разметались по подушке, дыхание ровное и глубокое. Он берёт её за бёдра и так же аккуратно, но властно, подтягивает к изголовью, укладывая её голову на подушку. Но после этого он не уходит. Я слышу в тишине громкий, жадный вдох. Он вдыхает воздух, склонившись над её телом. С трудом, прилагая невероятные усилия, я чуть-чуть поворачиваю голову. Мои веки так тяжелы, что я могу лишь чуть-чуть приоткрыть глаза, оставляя лишь узкую, мутную щель для обзора. Сквозь эту щель я вижу то, что меняет всё.

Михаил стоит на коленях у кровати. Его голова погружена в промежность Сони, прямо в её короткие шортики. Он не делает ничего пошлого или грубого. Он просто дышит. Дышит глубоко, с каким-то животным наслаждением, уткнувшись носом в ткань. Он вдыхает её интимный аромат, который, должно быть, сводит его с ума. Проходит минута, другая. Наконец, он поднимается. Его глаза в темноте горят нездоровым, лихорадочным блеском. Он смотрит на лицо Сони, на её полуоткрытые губы.

Я вижу, как он снимает свои плотные брюки. В лунном свете, пробивающемся сквозь маленькое окошко, его член кажется ещё больше. Эта крупная, толстая головка, похожая на гриб, всё так же влажно блестит. Он медленно, крадучись, подходит ближе к изголовью, к её лицу. Он наклоняется, и я вижу, как его член приближается к её спящему лицу. Он начинает водить головкой по её щеке, медленно, нежно, словно рисуя узоры на бархатистой коже. Затем он перемещается к её губам. Он обводит их по контуру, смачивая их своей естественной смазкой.

Свободной рукой он аккуратно поворачивает голову Сони к себе. Его пальцы ложатся на её подбородок, и он чуть-чуть, почти без усилия, надавливает на нижнюю челюсть. Ротик Сони послушно приоткрывается, обнажая ровные белые зубы и кончик розового языка. Он ждёт. Убедившись, что она не проснётся, он начинает просовывать свою блестящую, истекающую соком головку в эту маленькую, тёплую щель. Он двигается медленно, миллиметр за миллиметром, наслаждаясь процессом. Её губы смыкаются вокруг его члена самым пошлым, самым интимным образом.

— Мммм. Хорошая девочка... — раздаётся в тишине его тихий, полный блаженства стон.

Эти слова, словно гвоздём, прошивают мой затуманенный разум. Я пытаюсь пошевелиться, пытаюсь крикнуть, но тело не слушается. Я словно парализован. Я успеваю услышать только этот стон, увидеть эту чудовищную картину, а затем мой разум снова милосердно проваливается в чёрную, беспросветную яму забытья.

(От автора)

Как вам? Третью часть написал сегодня, читаем тут https://boosty.to/repertuar