Было невыносимо стыдно. Антонина боялась, что в такой поздний час мимо может пройти кто-нибудь из соседей, Галина Петровна со своей таксой, которую она выводила иногда за полночь. Ей казалось, что сквозь тёмные стёкла видно всё, что каждый шорох во дворе — это шаги, что сейчас кто-то постучит в окно костяшками пальцев. Ворона вернулась на край бака и сидела там, нахохлившись, и смотрела прямо на машину блестящим глазом.

Рука на затылке давила, и Антонина понимала, что Саня её не отпустит, пока не получит своё. Впервые в жизни она делала это не с любимым, а с чужим человеком, которого боялась до дрожи. Чувств не было никаких, вообще, только тошнота, подступавшая волнами, и ломота в шее. Она старалась только ради одного, ради того, чтобы всё скорее закончилось. Закончилось и отпустило её, и можно было открыть дверь, вывалиться на мокрый асфальт и дышать.

Ночами, когда муж засыпал, ей приходили картинки, стыдные, тёмные, которые она гнала и которые возвращались, эти мужчины, Саня, Витя, Миха, даже грузчик Алик из продуктового у остановки, с его волосатыми руками и тяжёлым взглядом. Она никогда никому об этом не говорила и сама себе не признавалась днём. И теперь, в вонючей «бэхе» у мусорных баков, ей вдруг стало казаться, что всё это не по-настоящему, что это снова её ночная картинка, сон, который можно прервать, открыв глаза. Ум цеплялся за эту мысль, как утопающий за доску. Но во рту был чужой солёный член, и тяжёлая рука на затылке не давала забыть, где она и с кем, и от того, что граница между её тайными фантазиями и этим кошмаром размылась, ей стало страшно.

Она почувствовала, как Саня выпрямился, как задышал чаще и тяжелее, со свистом через нос. Она никогда, ни разу не доводила минетом до оргазма даже своего мужа. С Женей это было в полной темноте, недолго, стыдливо, перед тем как он брал её, и он никогда не просил большего. А сейчас чужой человек получал от неё то, чего никогда не получал её муж, и эта мысль ударила её больно в самое сердце.

Где-то у подъезда тяжело хлопнула железная дверь. Громко, на весь двор, так что ворона улетела с бака. И вместе с этим звуком в её рот брызнула густая теплая струя семени Саши. Рука держала её голову, не давая отстраниться, и ей ничего не оставалось, кроме как терпеть, давясь, глотая, чтобы не задохнуться, и слёзы текли по щекам и капали на его колени. Она делала это не от желания и не от испорченности, а только для того, чтобы выжить, чтобы не захлебнуться, и тело работало само, без неё. Она знала, она была уверена, что дверь хлопнула из-за Евгения. Они стояли здесь слишком долго, а он всегда ждал её у окна. И она молилась, без слов, одним только сжавшимся сердцем, чтобы он ничего не узнал. Как выкручиваться, если узнает, она не представляла.

Рука на затылке ослабла и сползла. Антонина медленно подняла голову. Саня сидел, откинувшись, его член уменьшался, на миг на его лице проступила расслабленная, почти мальчишеская улыбка. Она никогда не видела его таким. Лицо без этой вечной каменной неподвижности оказалось вдруг обычным, даже немного усталым. И на одну короткую секунду ей стало легче, почти тепло, оттого что этот злой, замкнутый человек сейчас не опасен. Секунда прошла, и её накрыло. Она поняла, что сейчас сделала, поняла все последствия. Завтра Миха и Витя будут знать. Завтра будут знать все.

Во рту было липко и горько. Она сглотнула и не смогла избавиться от этого вкуса.

— Саш, прошу тебя. Не говори никому.

Голос был сиплый, чужой, сорванный. Саня натягивал брюки, приподнявшись на сиденье, застёгивал ширинку, звякал пряжкой. Очередная шкура пыталась ставить ему условия. Он вспомнил, как Миха на днях сказал про неё: «Она не такая, у неё характер есть», и усмехнулся про себя. Таких, с характером, в его жизни было много, и баб, и мужиков. Стоило чуть надавить, чуть напугать, показать нож или просто посмотреть как следует, и характер куда-то девался, и они соглашались на всё. Это правило он выучил ещё подростком.

Он тогда ходил на бокс, в подвальную секцию, где пахло потом и сырой штукатуркой, а возвращался домой голодный, с разбитыми костяшками, открывал холодильник, а там было пусто, только банка горчицы и засохший кусок сыра. Мать лежала в комнате с очередным хахалем, оба пьяные, и не помнила, что у неё есть сын. Саню воспитала улица. Злой, голодный, он забирал всё, что хотел, у загулявших по ночам прохожих, пьяных у ларьков, у студентов в тёмных переулках, и уже тогда мог купить себе и еду, и куртку, и кроссовки. Он рано понял, что страх работает лучше любых слов. В компании Михи он был самым жёстким, и на то были свои причины, о которых никто не спрашивал.

— Давай, иди. Вон твой муж уже ждёт.

Он кивнул в сторону подъезда, не глядя на неё. Замок двери щёлкнул.

Именно из-за Саниного характера Евгений не шёл к машине. Он специально хлопнул подъездной дверью сильнее, чтобы они услышали, что он вышел. Он знал, что Саня может начать драку из ничего, из одного косого взгляда, и сразу бить, без разговоров, до крови, и что ему за это ничего не будет. Поэтому Евгений просто стоял под козырьком подъезда, в не зашнурованных ботинках, засунув руки в карманы куртки, и ждал. Ему было зябко, и он переминался с ноги на ногу. Машина стояла к нему задом, и заднее стекло было тонировано наглухо, ни огонька внутри, ни тени. Он не видел ничего. Только чёрный кузов в темноте у баков, капли на крыше, пар от собственного дыхания.

Антонина медленно вышла из машины. Ноги были ватные, и она держалась за дверцу, пока не убедилась, что они её держат. Она не хотела смотреть мужу в глаза после такого. Не могла. Она просто шла через двор, по лужам, не обходя их, чтобы скорее оказаться дома, за дверью, в ванной. Юбка задралась, и она одёрнула её на ходу. За спиной взревел мотор, и «бэха», мигнув стоп-сигналами, выехала со двора, и свет фар скользнул по Жене, по стене, по её спине.

— Привет.

— Привет. Всё нормально?

— Да. Просто говорили.

Она прошла мимо него в подъезд. Он пошёл следом. Они поднимались по лестнице, и она слышала, как шаркают по ступенькам его не зашнурованные ботинки, и чувствовала его взгляд на своём затылке, на том самом месте, где только что лежала чужая рука, и ей хотелось закрыть затылок ладонью. Всё это время она ни разу не посмотрела на него.

В квартире она бросила куртку на вешалку, даже не повесив как следует, и сразу ушла в ванную. Во рту оставалась липкая сперма Саши, она чувствовала её на языке, на нёбе, в горле. Включила воду, взяла щётку, выдавила на неё столько пасты, что та свесилась с края, и начала чистить зубы. Потом полоскала рот, раз, другой, пятый, набирая воду прямо из-под крана в ладонь.

Евгений стоял за дверью и прислушивался. Антонина никогда не чистила зубы перед сном, никогда, это была её давняя смешная привычка, она чистила только утром, а вечером говорила, что лень. И тем более им ещё предстояло перекусить, он разогрел картошку и поставил на стол тарелки. Это было неестественно для неё и казалось ему очень странным. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и слушал, как шумит вода, как она сплёвывает, как снова шумит вода. Но даже подумать о том, что случилось на самом деле, он не мог. Эта мысль не помещалась в его голове, ей там просто не было места.

Закончив, Антонина подняла глаза на зеркало. Оттуда на неё смотрела всё та же красивая молодая женщина, с покрасневшими глазами, с размазанной тушью, с полоской живота, торчащей из-под тесной блузки. Но в отражении было что-то новое, чего не было ранее. Это было лицо человека, который перешёл черту и теперь стоит на другой стороне и смотрит назад.

На кухне Евгений пытался её разговорить. Спрашивал, как прошёл вечер, много ли было народу, не обижал ли кто. Она отвечала односложно, ковыряла вилкой картошку, не поднимая глаз от тарелки.

— Жень, я просто устала. Целый день на ногах. Каждому нужно объяснить, рассказать. Я просто устала говорить.

Он кивнул и больше не спрашивал. Только смотрел на неё, на то, как она держит вилку, как дрожат у неё пальцы, и не понимал.

Они постелили постель и легли. Сон не шёл ни к нему, ни к ней. За окном ровно шумел дождь, батарея под подоконником тихо пощёлкивала, нагреваясь. Евгений давно собирался предложить ей заняться любовью и всё не решался. Он лежал на спине, смотрел в потолок, и сердце у него колотилось, как перед первым свиданием. Наконец, набрав воздуху, он повернулся к ней.

— Тонь, у нас давно не было... Может...

Он остановился на полуслове, боясь, что она откажет. Антонина лежала к нему спиной и не шевелилась. Ей хотелось только одного, уснуть и не просыпаться до утра, провалиться в черноту без снов. Но вина перед мужем была сильнее.

— Давай. Только выключи свет.

Он торопливо щёлкнул выключателем ночника, и комната провалилась в темноту, только из-за шторы сочился слабый свет фонаря. Евгений начал целовать её, неловко, жадно, в шею, в плечо, в губы, и она чувствовала, как у него дрожат руки. Так давно он не целовал её по-настоящему. Она отвечала ему, и сама удивлялась этому.

Потом она опустилась ниже. В темноте, где он не видел её лица, всё смешалось. Полчаса назад в её рту был член постороннего человека, и она ласкала его так как не ласкала мужа. Она видела, как было хорошо Сане и хотела, чтобы Евгению тоже было также хорошо. От воспоминаний ей стало жарко и влажно, она снова представила Сашу, в кромешной темноте муж Евгений не видел её и она, подняв глаза вверх представила снова лицо другого человека.

Евгению казалось что жену подменили, обычный ленивый минет перед сексом сейчас был другим. Его член никогда не испытывал таких ощущений, то, что делала Антонина казалось чудом. Наверное, она тоже как и он из-за долгого воздержания сейчас на пределе эмоций. Её голова активно двигалась, вверх-вниз даря своему мужу новые эмоции. И она старалась для мужа так, как никогда раньше, будто хотела стереть одно другим, перекрыть тот вкус этим, вернуть себе то, что у неё отняли в машине, и отдать мужу то, что по праву было его.

Евгению казалось, что жену подменили. Всё было не так, как раньше, совсем не так, и он не понимал, откуда это в ней. Наверное, думал он, она тоже, как и он, дошла до предела за эти месяцы, наверное, она тоже скучала, только молчала.

Мышцы у него на ногах напряглись, он вытянулся струной и застонал в темноте, сдавленно, сквозь зубы. Она не отстранилась, это была уже вторая порция спермы за сегодня. Потом поднялась, легла рядом и прижалась к нему всем телом, уткнувшись лицом ему в плечо, где пахло бензином и мылом.

— Тоня, это было великолепно.

— Да? Я просто очень соскучилась по тебе.

Он обнял её, поцеловал в макушку, и через минуту уже спал, расслабленный, тяжёлый, с ровным дыханием и чуть приоткрытым ртом.

А Антонина не могла уснуть. Она лежала, глядя в темноту, и не верила, что последние два часа случились с ней. Что это она сидела в той машине, что это она стояла у зеркала, что это она сейчас лежит здесь. Между ног было очень жарко, тело требовало разрядки. Уже привычным движением Антонина запустила руку и к своему стыду почувствовала, как там сильно влажно.

Она ласкала себя одной рукой внизу, а другой сжимала напряженные соски. Она снова и снова представляла салон старенькой бмв, наглое лицо Сани, его немного искривленный член. От этих мыслей и касаний к заветному бугорочку по её телу пробегали волны удовольствия и счастья. Сжав ноги и вытянувшись Антонина содрогалась в сильнейшем оргазме.

Будильник сообщил, что пора на работу.

Очередной день сурка, больница, потом игровой зал. За окном было серо, дождь перешёл в мокрый снег, первый в эту осень, и он ложился на крыши гаражей и тут же таял, превращаясь в серую кашу. Антонина собиралась молча, не глядя в зеркало. Женя ещё спал и улыбался во сне.

Весь день её не отпускала одна мысль, проболтался Саня или нет. Она ставила капельницы, разносила таблетки, меняла повязки, а мысль сидела в ней, как заноза, и ныла. Она была молчалива, на каждое обращение вздрагивала, оборачивалась слишком резко. Когда Вера Степановна окликнула её в коридоре, у неё выпал из рук лоток со шприцами и раскатился по линолеуму. Ей казалось, что каждый следующий вопрос будет о том, что она сделала в машине, что слух уже ползёт по городу, что о нём знают все, и санитарки, и врачи, и мамы в детском. В сестринской она не пила чай, сказала, что болит живот. Сидела в процедурной одна, глядя на мокрый снег за окном, и мяла в руках край халата.

Вечером она стояла у пятиэтажки и не хотела спускаться в подвал. Двор был тёмный, мокрый снег лип к волосам и таял на щеках. У подвала стояли машины: та самая чёрная «бэха», «гелик» Михи и новая машина Вити, большая, серебристая, модели которой она не знала. Ноги приросли к земле. Она стояла, переминаясь, и смотрела на железную дверь, на тусклую лампу в решётчатом плафоне, вокруг которой кружили снежинки. Мимо прошла женщина с пакетом, покосилась на неё. Где-то за домами прогудел поезд, протяжно, глухо в сырости. Антонина вспомнила тетрадку с котёнком на обложке, первую страницу, большие цифры наверху. Вспомнила, сколько они должны. Поборола в себе страх и, надеясь на лучшее, спустилась в подвал.

Людей сегодня было немного. Двое за автоматами в дальнем углу, сгорбленные, неподвижные. На диване сидел уже переболевший Миха, чуть осунувшийся, с покрасневшим носом, и весело что-то рассказывал, размахивая рукой, а братья ржали. Увидев Антонину, все разом замолчали.

Тишина в зале была странная, неправильная. Звенели автоматы, играла музыка, а у дивана было тихо. Она сразу заметила, как они на неё смотрят. В их взглядах был нездоровый, липкий интерес. Во взгляде Михи больше не было того спокойствия и тяжёлого уважения, которое она видела в нём раньше. Глаза у него стали другими, дикими, звериными, глазами хищника, который почуял запах добычи и теперь только ждёт.

— Здравствуйте. С выздоровлением.

— Привет, Тонь. Спасибо.

Он сказал это обычным голосом, даже приветливо, и отвернулся. Они продолжили разговор, и Витя снова засмеялся. Антонина пошла в подсобку переодеваться. Она стягивала свитер, натягивала тесную блузку, и пальцы плохо слушались на пуговицах. На миг ей стало спокойнее. Ей ничего не сказали. Не было пошлой шутки, ухмылок, намёков. Значит, может быть, Саня промолчал. Может, ему и правда было всё равно, может, для него это было таким пустяком, что не стоило и рассказывать. Она одёрнула юбку, посмотрела на себя в мутное зеркальце над раковиной, поправила волосы и вышла в зал.

Автоматы молчали. Экраны погасли, обезьяны, лягушки и ковбои исчезли, и в зале стало темно и тихо, так тихо, что было слышно, как капает с трубы в пластиковое ведро. Музыку выключили. Двоих посетителей в углу уже не было. На диване сидели Миха и Саня, рядом, и смотрели на неё. А Витя стоял у входной двери. Он закрыл её, повернул ключ в замке, два раза, с сухим щелчком, и обернулся.

— Всё, Мих. Повесил табличку, что закрыты до завтра.

Антонина испуганно посмотрела на дверь, на ключ, торчащий в замке, на Витину широкую спину. Потом перевела взгляд на Саню. Он всё-таки проболтался. Он сидел, развалившись на диване, раскинув руки по спинке, и смотрел на неё с наглой, сытой ухмылкой, той самой, которую она видела вчера в машине, только теперь в ней не было ничего мальчишеского.

(от автора)

Спасибо всем читателям за поддержку. Если вам понравилось и вы ждёте продолжения ставьте оценку выше.

телеграм https://t.me/repertuar18.

5 и 6 часть на https://boosty.to/repertuar

буду благодарен вашей поддержке.