Она сидела за праздничным столом, улыбалась, кивала, поднимала бокал за здравие гостей, и каждую секунду её тело напоминало о том, что произошло меньше часа назад. Короткий махровый халатик — единственное, что она успела натянуть на себя, — казался насмешкой. Он доходил лишь до середины бедра, и когда Светлана садилась, ткань задиралась, открывая мощные, мясистые ляжки с лёгкой сеточкой целлюлита, которую она обычно тщательно скрывала. Но сейчас было не до того. Сейчас главным было не то, что видно, а то, что не видно.

Она чувствовала, как сперма — тёплая ещё минуту назад, теперь остывающая — медленно вытекает из её растянутого ануса. Стекает по промежности, по внутренней стороне бёдер, впитывается в махровую ткань халата. Слава богу, халат был персиковым, но влажные пятна на нём, если присмотреться, всё же проступали. Она то и дело одёргивала его, прижимала края, словно боялась, что кто-то заметит не только голые ноги, но и эти липкие, предательские следы.

Сзади, в области задницы, пульсировало. Не больно — нет, боль прошла быстро, сменившись странным, почти приятным ощущением наполненности и пустоты одновременно. Каждый раз, когда Светлана меняла позу на стуле, её мышцы сокращались, и она чувствовала, как растянутое колечко ануса медленно возвращается к норме. Но это «медленно» растягивалось на часы. Артём и Дима поработали на совесть — их члены, толстые, молодые, входили в неё по очереди, и теперь её задница помнила каждый миллиметр, каждый толчок.

Муж сидел напротив, сияющий, гордый своим сюрпризом. Он поймал её взгляд, подмигнул и поднял бокал.

— За мою жену! — провозгласил Сергей. — За Светлану! Самую красивую, самую заботливую, самую... неожиданную! Ты думала, мы забыли, да? А мы вот — организовали!

Гости засмеялись. Кто-то крикнул «Горько!». Светлана встала, чтобы поцеловать мужа — так требовал обычай. Халат распахнулся, обнажив грудь — тяжёлую, полную, с сосками, которые, казалось, затвердели снова, стоило ей подумать о недавнем. Она быстро прижала ткань к телу, наклонилась к Сергею, чмокнула его в губы — коротко, целомудренно, как целуют после долгой разлуки, когда ещё не решили, простили или нет.

— Ты даже не представляешь, какой сюрприз, — пробормотала она себе под нос, но муж не расслышал.

— Что, милая?

— Я говорю, спасибо, — улыбнулась она. — Очень неожиданно.

Неожиданно — это было мягко сказано. Когда она полчаса назад стояла у окна, насаженная на член двадцатидвухлетнего парня, и смотрела вниз на мужа с букетом, она думала, что это самое сюрреалистическое мгновение в её жизни. Но жизнь продолжала удивлять. Потому что сейчас она сидела за столом, пила шампанское, ела торт «Наполеон» и чувствовала, как чужая сперма пропитывает ткань халата, на котором она сидела.

Виктор — друг мужа — устроился справа от неё. Он был на два года старше Сергея, коренастый, с крупными руками и привычкой всё время хмуриться, даже когда улыбался. Сейчас он не улыбался. Он смотрел на неё поверх своего бокала, и в его взгляде читалось что-то изучающее, почти хищное.

— Света, а что за парни-то были? — спросил он как бы между делом. — Из провайдера, говоришь?

— Да, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Скорость проверяли. Я вчера заявку оставляла.

— В девять вечера? — уточнил Виктор. — Провайдеры в девять вечера по заявкам ходят?

— У них сменный график, — нашлась Светлана. — До десяти.

Виктор кивнул, но его глаза не отрывались от её лица. Потом его взгляд скользнул ниже — на вырез халата, на грудь, на то, как ткань облегает её бёдра. Он заметил, что под халатом ничего нет. Это было очевидно — кружево трусов или бюстгальтера обязательно проступило бы сквозь тонкую махру. Но не проступало ничего.

— Странно, — сказал Виктор, отворачиваясь. — Мне показалось, я их уже где-то видел.

Она не ответила. Допила шампанское залпом и потянулась за салатом, чтобы занять руки.

Гости шумели, смеялись, рассказывали истории. Кто-то вспомнил, как Сергей и Светлана познакомились — на танцах в ДК, двадцать пять лет назад. Кто-то — как она родила Катю, как Сергей на руках носил её из роддома. Светлана слушала эти рассказы, и ей казалось, что говорят о какой-то другой женщине. О той, которая не стояла полчаса назад на четвереньках с членом во рту. О той, которая не лизала чужие задницы и не просила «сильнее, глубже».

Она взглянула на дочь. Катя сидела напротив, рядом с мужем, и кормила внука с ложечки. Девятнадцать лет — целая жизнь. Светлана помнила, как держала её на руках, такую же маленькую, как сейчас её сын. И вот эта девочка стала женщиной, матерью, а Светлана... что с ней стало? Она вдруг осознала, что Катя даже не позвонила ей сегодня. Не поздравила. Появилась только тогда, когда отец организовал сюрприз. Может, Катя вообще не помнила о дне рождения матери, пока отец не напомнил?

Это осознание кольнуло больнее, чем растянутая задница.

— Мам, ты чего такая задумчивая? — спросила Катя, поднимая глаза. — Плохо себя чувствуешь?

— Всё хорошо, дочка, — Светлана натянула улыбку. — Просто устала. День был тяжёлый.

— А я вот пришла, — Катя слегка виновато улыбнулась. — Прости, что не поздравила раньше. Сашка с утра температурил, я замоталась.

«Сашка» — это внук. Ему восемь месяцев. Светлана понимала, что младенец важнее. Понимала, но внутри всё равно засела горькая, невысказанная обида.

— Ничего, — сказала она. — Главное, что ты здесь.

Она хотела добавить: «А могла бы и не прийти», но не стала. Не тот вечер.

В какой-то момент Светлана выскользнула на кухню — якобы за новой бутылкой шампанского. На самом деле ей просто нужно было побыть одной, хотя бы минуту. Она закрыла дверь, прислонилась к холодильнику и закрыла глаза.

Внутри всё дрожало. Не от холода — от напряжения. Она провела ладонью по животу, по бёдрам, по халату. Ткань в районе задницы была влажной. И пахло от неё — даже она чувствовала этот запах, запах секса, спермы, пота. Нужно было срочно что-то сделать. Но что? Переодеться? Но тогда придётся объяснять, почему она надела другое платье посреди вечера.

— Света, — голос Виктора за дверью заставил её вздрогнуть. — Ты там как? Помочь?

Она открыла дверь. Виктор стоял на пороге, держа в руках пустую бутылку.

— Я тоже за шампанским, — сказал он и шагнул внутрь, прикрывая за собой дверь. — Не возражаешь?

Она покачала головой, хотя внутри всё сжалось. На кухне стало тесно — они вдвоём, бутылки на столе, тишина за дверью, где гудели гости.

Виктор открыл холодильник, достал новую бутылку, но не пошёл к выходу. Поставил её на стол и повернулся к Светлане.

— Света, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Давай без вранья. Я всё видел.

Её сердце пропустило удар. Что он видел? Парней? Их улыбки? Как они выходили из подъезда?

— Что ты видел? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Парней. Как они от тебя выходили. И ты... — он помолчал, будто подбирая слова. — Ты была другая, Света. Не такая, как обычно. Растрёпанная, красная, без трусов под халатом.

— Я в халате, конечно, без трусов, — попыталась отшутиться она. — Я дома.

— Дома, в котором только что орала так, что у соседей люстры тряслись? — Виктор усмехнулся. — Я, знаешь, когда в подъезд заходил, услышал. Через дверь. Твои крики. И не только твои.

Светлана побледнела. Она не подумала о звукоизоляции. О том, что соседи могли слышать. Что Виктор, когда поднимался по лестнице, мог услышать.

— Это телевизор был, — сказала она, но прозвучало неубедительно.

— Свет, — Виктор шагнул к ней, и она инстинктивно отступила, упёршись спиной в холодильник. — Я не собираюсь тебя шантажировать или что-то в этом роде. Мне просто интересно. Ты всегда была такой правильной, такой... стерильной. А тут — два молодых парня, и ты...

— Ничего не было, — перебила она, но голос дрожал.

— Ну да, конечно, — он кивнул, не сводя с неё глаз. — А на халате у тебя пятна от того, что ты сок пролила. Свет, я не слепой. Я вижу, как ты сидишь — на самом краю стула, потому что тебе больно. Я вижу, как ты вздрагиваешь, когда кто-то касается твоей спины. Я мужик, я знаю, как выглядят женщины после... хорошего секса.

Она молчала. Ей нечего было сказать. Все слова застряли в горле, смешавшись со стыдом, страхом и — о, ужас — с лёгким возбуждением от того, что кто-то знает. Кто-то знает, какую грязную, постыдную вещь она сделала. И не осуждает? Или осуждает, но ему тоже интересно?

— Виктор, пожалуйста, — прошептала она. — Не говори Серёже. Это ничего не значило. Я просто... напилась. Обиделась. А они...

— Не скажу, — перебил он. — Зачем мне рушить семью друга? Но, Света... — он наклонился к её уху, и она почувствовала запах табака и коньяка. — В следующий раз выбирай место потише. Или хотя бы шторы задёрни. И соседям спасибо скажи, что не вызвали полицию.

Он отстранился, взял бутылку шампанского и вышел из кухни, оставив дверь открытой.

Светлана стояла, прижимая руки к груди, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Виктор знал. Он всё знал. И, кажется, ему это даже нравилось — видеть её такой, растерянной, испуганной, уязвимой.

Она вернулась в гостиную, налила себе ещё шампанского и выпила залпом, не дожидаясь тоста.

Через час гости начали расходиться. Сначала уехали подруги с работы — им завтра рано вставать. Потом родители мужа — свекровь на прощание долго целовала Светлану в обе щёки и шептала: «Сынок тебя так любит, Света, береги его». Потом соседка, которая принесла герань в горшке.

Светлана стояла в коридоре, прощаясь с каждым, и машинально одёргивала халат, который всё норовил открыть её грудь или задницу. Она чувствовала, как сперма уже почти вся вытекла, оставив после себя липкое, неприятное ощущение. Халат был безнадёжно испорчен — пятна виднелись даже сквозь ворс.

Катя уходила последней из гостей — Саша уже стоял в дверях с завёрнутым в одеяло внуком.

— Мам, ты извини, что я сегодня... ну, не позвонила, — сказала дочь, обнимая её. — Сашка болел, я психовала. Но я тебя люблю. Ты у меня самая лучшая.

Светлана обняла её в ответ и почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от умиления — от всего сразу. От усталости, от стыда, от любви, от ненависти к себе.

— Всё хорошо, дочка, — сказала она, целуя Катю в щёку. — Езжай, малышу спать пора.

Саша неловко пожал ей руку, краснея, и быстро вышел за дверь. Светлана заметила, что он избегает смотреть на неё. После того случая в коридоре, когда его рука случайно коснулась её влагалища, он вёл себя так, будто она была заразной. Или слишком желанной.

Дверь закрылась.

В коридоре остались только она и муж. Сергей подошёл сзади, обнял её за талию и прижал к себе. Его дыхание коснулось её шеи.

— Ну что, именинница, — прошептал он. — Остались мы с тобой. Наконец-то.

Она замерла. Внутри всё оборвалось.

— Я так рад, что ты у меня есть, — продолжал он, целуя её в шею, в плечо, в ухо. — Извини, что пришлось врать про командировку. Но ты же понимаешь — сюрприз. Мы с Катей всё это готовили две недели. Она звонила, мы обсуждали, кого пригласить, какой торт заказать...

— Две недели? — переспросила Светлана, и в её голосе прозвучало что-то странное.

— Ну да. Катя сказала, что в прошлом году мы плохо отметили, надо исправиться. Вот я и придумал.

Светлана закрыла глаза. Две недели. Катя знала. Готовила сюрприз. И не позвонила сегодня не потому, что забыла, а потому, что знала — вечером будет праздник. Но почему не прислала хотя бы смс утром? С днём рождения, мама? Неужели это было так сложно?

— Ты чего молчишь? — спросил Сергей, заметив её напряжение.

— Устала, — ответила она. — Очень устала.

Его руки скользнули ниже, на ягодицы. Он сжал их — мягкие, большие полушария — и Светлана вздрогнула. Внутри, в заднице, отозвалась боль. Острая, напоминающая.

— Какая же ты у меня... — начал он, но она перебила.

— Серёжа, может, не сегодня? У меня голова болит.

Он удивился. Обычно она редко отказывала ему. Особенно в день рождения.

— Может, чаю? Или массаж? — предложил он. — Я могу спину размять.

— Нет, спасибо. Я просто хочу лечь и уснуть. Пожалуйста.

Он не стал настаивать. Поцеловал её в макушку и пошёл в ванную, бросив на ходу:

— Ладно, как хочешь. Но завтра у тебя выходной, так что никуда не денешься.

Светлана осталась в коридоре одна. Сняла халат — не заходя в спальню, прямо здесь, у зеркала. Посмотрела на своё отражение. Голая, растрёпанная, с красными следами на бёдрах и ягодицах. Задница была багровой — от шлепков, от жёстких толчков. Между ягодицами, на анусе, засохли капли. Она провела пальцем, поднесла к лицу. Запах был резким, солоноватым.

Из ванной доносился шум воды — муж принимал душ. У него было правило: перед сном всегда душ. Неважно, устал или нет. Светлана знала, что у неё есть минут десять, пока он моется.

Она прошла в спальню, где уже всё было убрано — кто-то из гостей, наверное Катя, застелила кровать свежим бельём. Старые простыни исчезли. Светлана облегчённо выдохнула. Хотя бы этого не нужно стыдиться.

Она надела чистую ночную сорочку — длинную, хлопковую, скромную. Легла на свою сторону кровати, отвернулась к стене и закрыла глаза.

В голове крутились обрывки: член во рту, плевок в лицо, «шлюха», «создана для ебли». И её собственные слова: «Сильнее, глубже». Как она могла это говорить? Откуда в ней это взялось?

Она вспомнила, как лизала задницу Артёму — его маленькую, твёрдую попку, поросшую светлыми волосками. Как он зарычал, когда её язык коснулся ануса. Как она взяла в рот его член — горячий, твёрдый, с терпким привкусом мускуса и собственной слюны.

И низ живота снова отозвался тянущей, влажной пустотой.

«Ты больная, — сказала она себе. — У тебя есть муж, который тебя любит, который устроил тебе праздник, а ты... ты позволила двум мальчикам выебать себя как последнюю шлюху. И тебе понравилось. Тебе понравилось, что они тебя шлёпали, плевали в тебя, называли тётей. Тебе понравилось быть их вещью».

Она сжала ноги, чувствуя, как между ними становится влажно. Снова. Через час после того, как её трахали в задницу. Через полчаса после того, как она стояла в коридоре, вытирая сперму. Её тело требовало ещё.

— Нет, — прошептала она в подушку. — Хватит.

Из ванной вышел муж — влажный, в пижамных штанах, с полотенцем на плече. Выключил свет, лёг рядом. Обнял её со спины, прижался к ней — его член, полувозбуждённый, уткнулся в её ягодицы. Светлана напряглась.

— Спи, — сказал он, не собираясь ничего большего. — Завтра поговорим.

Она кивнула в темноту.

Но не спала. Лежала с открытыми глазами, глядя на стену, и думала. О том, какой она была ещё утром — надевала красивое платье, ждала внимания мужа, была наивной дурой. О том, кем она стала сейчас — женщиной, которая стояла у окна с членом в заднице и улыбалась мужу, чтобы он не заметил.

Она знала, что это не кончится. Что проснувшаяся в ней темнота не заснёт снова. Что завтра, послезавтра, через месяц — она захочет повторить. С другими. Или с этими же. Или даже с тем, кто знает её тайну — с Виктором.

Эта мысль должна была ужаснуть её. Но она не ужаснула. Она заставила её сердце биться чаще, а между ног — снова намокнуть.

Ночью, сквозь сон, она почувствовала, как муж прижимается к ней сзади, и его эрекция упирается в её ягодицы. «Спи», — сказал он. Но её тело, даже во сне, помнило. Она не проснулась, но инстинктивно прогнулась в пояснице, подставляя ему свою всё ещё влажную, растянутую задницу. Это было движение самки, получившей настоящее удовлетворение и бессознательно требующей продолжения. Муж, не зная этого, замер, а потом тихо, чтобы не разбудить, начал тереться об неё, и Светлана в полусне впервые за долгое время не почувствовала раздражения. Только тёмную, сытую благодарность.

Светлана закрыла глаза и провалилась в сон, полный красных отпечатков ладоней, солёного вкуса и чужих, жадных голосов.

Завтра был выходной. А у неё было двадцать три года брака, один тайный позор и огромная, пульсирующая потребность в том, чтобы её использовали снова.

Она проснулась от того, что кто-то невидимый внутри неё всё ещё продолжал толкаться. Глухие, ритмичные удары, от которых её большое, тяжёлое тело колыхалось, как желе. Светлана открыла глаза — пустая половина кровати, смятая подушка, запах мужского одеколона, который Сергей всегда использовал после душа. Часы на тумбочке показывали девять утра. Он ушёл на работу час назад — по субботам у него была плановая проверка документации, и он никогда не позволял себе выходных, когда дело касалось отчётов.

Светлана попыталась сесть и застонала. Задница отозвалась острой, пульсирующей болью — не той, что заставляет кричать, а той, что напоминает о себе при каждом движении, каждым сокращением мышц. Она медленно, опираясь на локти, приподнялась и села на край кровати. Ноги — мощные, мясистые ляжки — разъехались в стороны, и она почувствовала, как что-то липкое ещё осталось между ними, засохшее, тянущее кожу.

Она опустила взгляд и увидела следы.

На внутренней стороне бёдер — синеватые пятна, отпечатки пальцев, оставленные тем, кто сжимал её слишком сильно. На груди — красные точки, почти зажившие, но ещё заметные, там, где её кусали, сосали, вбирали в рот её большие, тяжёлые соски. А когда она встала и, прихрамывая, подошла к трюмо, зеркало показало то, чего она боялась больше всего: на её ягодицах, на бледной, мягкой коже, багровели следы от шлепков. Ладони. Много ладоней. Артём бил её сильно, с размаху, и теперь каждая ягодица была покрыта красными полосами, которые при прикосновении отдавали жаром.

— Боже, — прошептала она, поворачиваясь боком, чтобы лучше видеть. — Что они со мной сделали.

Она не плакала. Слёз не было — была только странная, тягучая пустота где-то в груди. И одновременно с этим — низкий, жаркий импульс, который пробежал от шеи до самого низа живота, когда она вспомнила, как это было. Как Дима плюнул ей на анус. Как Артём назвал её шлюхой. Как они входили в неё по очереди, растягивая, разрывая, заставляя её кричать.

Светлана закрыла глаза и прижала ладони к лицу. Стыд обжигал щёки, но между ног снова стало влажно. Она ненавидела себя за это — и не могла ничего с собой поделать.

В душе она стояла долго, почти час. Горячая вода лилась на её тело, смывая засохшие следы спермы, пота, слюны. Она намыливала мочалкой груди, бёдра, задницу — осторожно, почти нежно, потому что прикосновение к ягодицам вызывало боль. Растянутый анус горел, когда мыло попадало внутрь, и она, закусив губу, смывала пену, чувствуя, как по ногам стекает прозрачная вода, уже чистая, не несущая в себе следов вчерашнего.

Но память не смывалась.

Она вспомнила, как стояла на четвереньках, и Дима входил в неё сзади, а она сама, по собственной воле, лизала задницу Артёма. Язык касался маленького, сморщенного отверстия, и она чувствовала его вкус — солоноватый, с лёгкой горчинкой. Он зарычал, когда она просунула язык внутрь, и это рычание заставило её низ живота сжаться в сладком спазме. Она хотела этого. Она просила об этом. Она сказала «сильнее» и «глубже» и «не останавливайтесь».

— Кто ты? — спросила она своё отражение в запотевшем зеркале, когда вышла из душа. — Что ты такое?

Отражение молчало. Женщина в зеркале была высокой, пышной, с мокрыми, ещё не уложенными волосами, которые облепили плечи и грудь. Её тело — тяжёлые, полные груди, мягкий живот, мощные бёдра — не изменилось за ночь. Но в глазах появилось что-то новое. Тёмное. Горячее. То, что она не узнавала.

Она надела халат — другой, длинный, тёплый, закрывающий всё тело до щиколоток. Завязала пояс потуже и пошла на кухню. Кофе, тост, творог — обычный завтрак, который она готовила сотни раз. Но сегодня каждое движение давалось с трудом. Каждый шаг отдавался в заднице глухой, напоминающей пульсацией. Когда она садилась на табурет — жёсткий, деревянный — она почувствовала, как мышцы ануса сокращаются, и едва сдержала вскрик.

Она ела стоя.

В десять тридцать зазвонил домофон. Светлана подошла, нажала кнопку.

— Мам, это я, — голос Кати звучал устало, но тепло. — Можно поднимусь?

— Конечно, дочка.

Она открыла дверь и на минуту замерла перед зеркалом в прихожей. Выглядела она приемлемо — длинный халат скрывал синяки на бёдрах, волосы были сухими и чистыми, лицо — без макияжа, бледное, но отдохнувшее. Единственное, что выдавало её состояние, — это тени под глазами. Но Катя и сама выглядела не лучше — молодая мать, не спавшая ночами, всегда имела право на усталость.

Катя вошла с пакетом фруктов, поцеловала мать в щёку и сразу прошла на кухню, будто была здесь хозяйкой.

— Сашка спит, свекровь сидит, — сказала она, ставя чайник. — Я решила, что нам нужно поговорить. По-женски.

Светлана села — на этот раз на мягкий стул, подложив подушку — и кивнула. Внутри всё сжалось. «По-женски» обычно означало разговор о том, о чём молчат с мужчинами. О боли. О любви. О предательстве.

— Мам, ты прости меня за вчерашнее, — начала Катя, разливая чай по чашкам. — Я знаю, что подвела. Ты весь день ждала звонка, а я... я просто замоталась. Сашка температурил, Саша на смену ушёл, я одна с ним, вызывала врача, потом лекарства искала... Короче, не до телефона было.

Светлана хотела сказать: «Но ты могла написать хотя бы "С днём рождения" утром, это же одна секунда». Вместо этого она сказала:

— Я понимаю, дочка. Дети — это тяжело.

— Не то слово, — Катя вздохнула и отпила глоток. — Я иногда думаю, как ты справлялась с нами с Серёжей. Мы же двое, разница всего три года. Ты вообще спала?

— Мало, — призналась Светлана. — Но выросли же.

— Да уж выросли, — Катя усмехнулась. — И даже не позвонили вовремя. Я не про себя только — Серёжа тоже молчал до вечера? Он мне вчера сказал, что ты на него обиделась.

— Не обиделась, — соврала Светлана. — Просто... расстроилась немного. Думала, все забыли.

— Папа не забыл, — Катя посмотрела на неё внимательно. — Он две недели готовил этот сюрприз. Каждый день звонил, спрашивал, кого пригласить, как лучше украсить, какой торт заказать. Он правда старался, мам.

Светлана кивнула. Комок в горле стал почти невыносимым. Она знала, что Сергей старался. Он всегда старался — по-своему, по-мужски, не умея говорить красивых слов, но делая вещи, которые должны были доказать его любовь. И она отплатила ему тем, чем отплатила. Два студента. В её постели. В её заднице.

— Мам, ты чего? — Катя заметила, как задрожали её губы. — Ты плачешь?

— Всё хорошо, — Светлана вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Просто гормоны. Возраст.

— Сорок два — не возраст, — твердо сказала Катя. — Ты у меня красивая, мам. И папа тебя любит. Не знаю, что у вас там происходит, но... ты только не делай глупостей, ладно?

Светлана подняла на неё глаза. Взгляд дочери был серьёзным, почти взрослым. Катя всегда была проницательной — с детства замечала то, что другие пропускали мимо. Сейчас она смотрела на мать и, кажется, видела больше, чем та хотела показывать.

— Какие глупости? — спросила Светлана, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не знаю, — Катя пожала плечами. — У женщин в этом возрасте бывает кризис. Многие изменяют мужьям, заводит молодых любовников, пытаются доказать себе, что ещё чего-то стоят. А потом жалеют.

Светлана побледнела. Ей показалось, что дочь знает. Не может знать, но знает. Но Катя просто продолжала пить чай, глядя в окно, и в её голосе не было подозрения — только общая, житейская мудрость, почерпнутая из интернета и разговоров с подругами.

— Я не собираюсь никому изменять, — сказала Светлана, и это была самая большая ложь, которую она произнесла в жизни. Потому что она уже изменила. Самый грязным способом.

— Ну и хорошо, — Катя улыбнулась и накрыла её руку своей. — Я тебя люблю, мам. Ты у меня одна.

Они ещё час пили чай, болтали о внуке, о планах на лето, о ремонте на кухне, который Катя хотела сделать, но никак не могла накопить. Светлана слушала вполуха, кивала, улыбалась, но мысли её были далеко. Она вспоминала вчерашнее: как Дима держал её за волосы, когда она сосала у него, как Артём шлёпал её по заднице, приговаривая «ниже, тётя, ещё ниже». И между ног снова становилось влажно, и она ненавидела себя за это — но не могла остановить.

Когда Катя ушла, поцеловав её на прощание, Светлана села на диван в гостиной и уставилась в стену. Где-то внутри пульсировало — то ли боль, то ли желание, то ли и то и другое вместе. Она провела рукой по животу, по халату, нащупала соски — они были твёрдыми, как горошины. Вчера они были во рту у Артёма. Он покусывал их, дразнил языком, и она стонала, запрокинув голову.

— Хватит, — сказала она вслух. — Это было один раз. Больше не повторится.

Но тело не слушалось.

В час дня зазвонил телефон. Номер начальника. Светлана взяла трубку, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Светлана Алексеевна! — голос Сергея Владимировича был бодрым, почти игривым. — С прошедшим! Как отдохнули? Как праздники?

— Спасибо, хорошо, — ответила она. — Вечер был... насыщенный.

— Догадываюсь, — в его голосе появилась та самая интонация, которая заставила её покраснеть. — Кстати, насчёт вчерашнего... Я хотел извиниться, если был слишком навязчив. Но, знаете, Светлана Алексеевна, вы в том платье — невозможно было удержаться. Такая женщина не должна оставаться без мужского внимания.

Сердце забилось быстрее. Она вспомнила его ладонь на своей ягодице — тяжёлую, властную, как будто имеющую на это право.

— Всё в порядке, Сергей Владимирович, — сказала она. — Вы меня не обидели.

— Я заметил, — усмехнулся он. — Вы даже не отстранились. И знаете... я подумал, что, возможно, вы не против такого внимания. Вообще. Не только от меня.

— Не понимаю, о чём вы, — её голос дрогнул.

— Понимаете, Светлана Алексеевна, — он говорил медленно, с расстановкой, словно смакуя каждое слово. — Женщина, которая привыкла к нежности, не сжимает ягодицы в ответ на прикосновение. А вы сжали. Инстинктивно. Вы хотели, чтобы я продолжил. И вы расстроились, когда я остановился.

Она молчала. Потому что он был прав. Она помнила это — как напряглись её мышцы, когда его пальцы легли на её задницу. Как она подалась назад, незаметно, почти неосознанно, прижимаясь к нему. Как хотела, чтобы он сжал сильнее, погладил, запустил руку под платье.

— Не стесняйтесь, Светлана, — он вдруг перешёл на «ты», и это было так же властно, как его прикосновение. — В вашем возрасте женщины уже знают, чего хотят. И вы знаете. Просто боитесь себе признаться.

— Мне нужно идти, — сказала она и положила трубку.

Руки дрожали. Где-то в груди колотилось — обида, возбуждение, страх. Он всё понял. Он знал, что она хочет. И она действительно хотела — не его конкретно, но того, что он предлагал. Внимания. Желания. Грубости, если честно. После вчерашнего она поняла, что нежность мужа — долгая, уютная, предсказуемая — больше не насыщает её. Ей нужно было то, от чего болят ягодицы наутро. То, от чего трудно сидеть. То, что делает её шлюхой в собственных глазах — и от этого ещё более желанной.

Она просидела на диване до вечера, переключая каналы, не видя ни одной передачи. В голове крутились обрывки: лицо Димы, когда он кончал ей в рот, руки Артёма на её бёдрах, их смех, когда она лизала им задницы. И её собственная мольба: «Сильнее, глубже, не останавливайтесь». Как она могла? Откуда это взялось?

Она вспомнила себя двадцатилетнюю — стеснительную, неуверенную, которая боялась раздеться при муже при свете. Боялась своих бёдер, своей задницы, своей груди. Она думала, что её тело — это нечто постыдное, что нужно скрывать. А вчера двое парней вылизывали каждый сантиметр этого тела и говорили, что оно прекрасно. Что она — сочная, мягкая, настоящая. Что они хотят её.

И она поверила. И захотела сама.

В семь вечера вернулся муж. Сергей пришёл уставший, но довольный — проверка прошла успешно, отчёты подписаны, начальство довольно. Он поцеловал Светлану в щёку, прижал к себе, и она почувствовала его тепло, его родной запах — терпкий, с нотками кофе и бумаги.

— Как ты? — спросил он, заглядывая в глаза. — Отдохнула?

— Немного, — ответила она. — Голова болела.

— Я заказал ужин, — сказал он, проходя на кухню. — Из того ресторана, который ты любишь. Суши, роллы, твой любимый салат с креветками.

Она улыбнулась, хотя внутри всё сжалось. Он старался. Он всегда старался. И она не заслуживала этого.

Они ужинали при свечах — Сергей зажёг их, когда достал еду из коробок. Суши были свежими, вкусными, салат — нежным. Светлана ела маленькими кусочками, почти не чувствуя вкуса. Всё внимание было приковано к мужу — его руки, когда он брал палочками роллы, его губы, когда он пил вино, его глаза, которые смотрели на неё с нежностью.

— Знаешь, Свет, — сказал он, когда они почти закончили. — Я хочу, чтобы ты знала. Ты для меня — всё. Я понимаю, что иногда я занят работой, что редко говорю комплименты, что мы редко занимаемся любовью. Но это не потому, что ты мне не нужна. Просто... я привык, что ты всегда рядом. И иногда я забываю говорить, как сильно я тебя люблю.

Светлана сглотнула. Слёзы снова подступили к горлу.

— Я люблю тебя, Серёжа, — сказала она, и это было правдой. Она любила его. Любила этого мужчину, с которым прожила двадцать три года, который вырастил с ней детей, который сейчас сидел напротив и смотрел на неё с такой теплотой, что сердце разрывалось.

— Ну вот и отлично, — он улыбнулся и потянулся к ней через стол, чтобы поцеловать. — Пойдём в спальню? Сегодня твой день — ну, был вчера. Но я могу устроить продолжение.

Она замерла. Его рука легла на её ладонь, потом скользнула выше, на запястье, на предплечье. Он встал, обошёл стол, встал за её спиной, наклонился и поцеловал её в шею. Его ладони легли на плечи, потом скользнули вниз, к груди.

— Какая же ты мягкая, — прошептал он. — Я так давно тебя не трогал. Давай сегодня, а?

Светлана закрыла глаза. Внутри боролись два желания: одно — отдаться ему, почувствовать его нежность, его любовь, забыть о вчерашнем как о страшном сне. Второе — отстраниться, потому что она боялась. Боялась, что он коснётся её задницы и почувствует, насколько она растянута. Боялась, что он войдёт в неё — туда или туда — и поймёт, что кто-то был там до него. Или просто увидит следы — синяки, красные полосы, которые не прошли за один день.

— Серёжа, не сегодня, — сказала она, мягко убирая его руки. — У меня голова болит. И... женские дни, скоро. Не хочется.

Он вздохнул, но не стал настаивать. Поцеловал её в макушку, отпустил.

— Ладно, как хочешь. Но завтра — не отвертишься, — сказал он с улыбкой, которая не скрыла лёгкой обиды. — Пойду в душ.

Она смотрела, как он уходит, и чувствовала, как внутри разрывается что-то важное. Она только что отказала мужу, который любил её, ради того, чтобы скрыть свою измену. И в этом отказе было не только облегчение, но и горечь. Потому что часть её — та, тёмная, новая — хотела, чтобы он заметил. Чтобы спросил. Чтобы устроил сцену ревности. Чтобы она наконец перестала носить эту маску счастливой жены.

Но он не заметил. Слишком доверял. Слишком был уверен в ней.

Светлана убрала со стола, выключила свет, легла в постель. Сергей пришёл из душа, лёг рядом, обнял её со спины — осторожно, боясь разбудить. Но она не спала.

Она лежала с открытыми глазами, глядя в темноту, и думала. О том, что вчера случилось не просто так. Что это не было случайностью, срывом, ошибкой. Это было откровением. Она узнала себя — ту, которую прятала двадцать три года. Ту, которая хотела, чтобы её использовали, унижали, называли шлюхой. Ту, которая стонала от пощёчин и кончала от грубых слов.

И она знала, что это не кончится. Что завтра, послезавтра, через неделю — она снова захочет. Снова найдет способ. Снова предаст мужа, семью, все свои принципы — ради того, чтобы чувствовать себя желанной, пусть даже ценой собственного унижения.

— Что вы со мной сделали? — прошептала она в подушку, обращаясь к двум студентам, которых, вероятно, никогда больше не увидит. — Как вы меня сломали?

Но она не была сломана. Она была открыта. Открыта тому, о чём раньше боялась даже думать.

Светлана закрыла глаза и позволила воспоминаниям унести её в ту спальню, где она стояла на четвереньках, с членом во рту и членом в заднице, и была счастлива. Счастлива по-настоящему, впервые за много лет.

Она заснула под утро, и её последней мыслью было: «Я хочу ещё».

Три дня. Сорок восемь часов, если не считать ночей, когда она не спала. Светлана перебирала в уме эти цифры, сидя на своём рабочем месте, глядя в монитор, где ничего не менялось — таблицы, письма, отчёты. Три дня прошло с того вечера, когда двое парней выебали её в жопу на супружеской кровати. Три дня она просыпалась по ночам от того, что её тело горело, а между ног было мокро. Три дня она избегала близости с мужем, ссылаясь на усталость, головную боль, женские дни — на любые предлоги, лишь бы он не прикасался к ней. Потому что если бы он прикоснулся, то почувствовал бы, насколько она напряжена. Насколько она хочет. Не его — другого.

Она не узнавала себя. Светлана — ответственный сотрудник, мать двоих детей, жена с двадцатитрёхлетним стажем — сидела на работе и ловила себя на том, что смотрит на молодых стажёров, которые пробегали по коридору. Смотрит на их молодые тела, на их узкие бёдра, на их руки, и думает: «А каково это — быть снова с двадцатилетним?» И тут же ненавидела себя за эти мысли.

Но тело не слушалось. Тело помнило.

Каждое утро, когда она вставала с кровати, её задница отзывалась лёгкой ноющей болью — уже не острой, а приятной, напоминающей. В душе, когда она намыливала свои большие, мясистые ягодицы, пальцы сами задерживались на анусе, гладили его, слегка вдавливали. Она чувствовала, что отверстие стало больше, мягче, податливее. Оно помнило, как его растягивали, как в него входили, как кончали внутрь. И ей это нравилось. Боже, как ей это нравилось.

В среду, на третий день после дня рождения, начальник вызвал её к себе «для разговора о квартальном отчёте». Светлана надела строгую юбку-карандаш, которая обтягивала её бёдра и ягодицы так плотно, что при ходьбе ткань натягивалась, подчёркивая каждую линию. Она знала, что это платье — не платье, а юбка с блузкой — делало её фигуру ещё более заметной. Но других чистых вещей не осталось, а стирать она не успела.

В кабинете Сергея Владимировича пахло кофе и дорогим табаком — он не курил в помещении, но запах въелся в кожу кресел, в обивку стульев, в шторы. Он сидел за столом, листая какие-то бумаги, и когда она вошла, поднял глаза. Его взгляд скользнул по её лицу, шее, груди, задержался на талии и опустился на юбку, которая обтягивала её мощные бёдра и округлость зада.

— Светлана Алексеевна, — он откинулся на спинку кресла и жестом предложил сесть. — Присаживайтесь.

Она села на край стула — слишком осторожно, потому что задница всё ещё болела, и любое давление на ягодицы отдавалось тупой, почти приятной пульсацией. Он заметил её скованность и усмехнулся.

— Всё в порядке? Что-то болит?

— Нет, всё нормально, — она поправила юбку, которая задралась, открывая колени. — Просто спина.

— Спина, — повторил он с лёгкой иронией. — У женщин в вашем возрасте обычно болит не спина. Но ладно, не будем о болезнях.

Он перешёл к отчёту — цифры, показатели, сроки. Светлана отвечала автоматически, механически, потому что всё её внимание было сосредоточено на его взгляде. Он смотрел на неё не как начальник на подчинённую. Он смотрел на неё как мужчина на женщину — раздевая глазами, оценивая, прикидывая. Особенно когда она наклонялась, чтобы указать пальцем на строчку в документе, и её грудь тяжёло подавалась вперёд, обтянутая тонкой тканью блузки.

— Знаете, Светлана, — сказал он, когда они закончили с отчётом. — Вы очень изменились за последние дни. Стали... как бы это сказать... женственнее, что ли. Более расслабленной. И это идёт вам.

— Спасибо, — она опустила глаза, чувствуя, как щёки заливаются краской.

— И ещё, — он подался вперёд, понизив голос. — Та юбка, что на вас сейчас... она очень выгодно подчёркивает вашу задницу. Извините за прямоту. Но у вас, Светлана, ягодицы — просто произведение искусства. Такие мощные, мягкие... мужчины засматриваются, я заметил.

Она хотела возмутиться, сказать, что это неуместно, что он начальник, что она замужем. Но вместо этого из её горла вырвался какой-то сдавленный звук — не то стон, не то вздох.

— Вы смущены, — констатировал он. — Не надо. В вашем возрасте уже можно не смущаться комплиментов. Вы женщина в самом соку — не молодая девушка, которой нужно доказывать свою красоту, и не старуха, которой уже всё равно. Вы та, кто знает цену своему телу. Или должна знать.

Она поднялась, не в силах больше сидеть под его взглядом.

— Мне нужно идти, Сергей Владимирович. Отчёт я доделаю к пятнице.

Он кивнул, не отводя глаз от её ягодиц, когда она выходила из кабинета. Она чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, жаркий, как прикосновение. И когда дверь закрылась, она прислонилась к стене в коридоре, прижав ладонь к груди. Сердце колотилось. Между ног было влажно.

«Что со мной происходит?» — подумала она. И не нашла ответа.

Вечером того же дня, когда Светлана сидела на кухне одна (муж задержался на работе, дети не приезжали), её телефон завибрировал. Сообщение от незнакомого номера. Она открыла — и сердце ухнуло вниз.

«Привет, тётя Света. Как твоя попка? Зажила? Димон»

Она смотрела на экран, и пальцы дрожали. Он написал. Тот самый Дима, который трахал её в день рождения, который плюнул ей в лицо и назвал шлюхой. Он написал, как будто ничего не случилось. Как будто она была не замужней женщиной с двумя детьми, а доступной тёлкой, которую можно вызвать в любой момент.

«Откуда у тебя мой номер?» — напечатала она, стирая, перепечатывая, снова стирая. В конце концов отправила короткое: «Откуда номер?»

Ответ пришёл через минуту: «Ты сама дала, когда мы провожали тебя до квартиры. Помнишь, ты записывала в телефоне, а мы с Тёмой подсмотрели. Не боись, никому не скажем. Но хотели предложить встретиться. Соскучились по твоей жопе»

Светлана поставила телефон на стол, как будто он мог укусить. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри поднималась паника — и одновременно с ней горячая, тягучая волна возбуждения, которая растекалась по животу, по бедрам, заставляя её сжимать ноги.

«Не надо, — написала она. — У меня муж. Всё кончено»

«Слушай, тётя, не ломайся. Ты нам понравилась. И себе ты понравилась, мы видели. Как ты кончала, как просила ещё. Кстати, у нас тут небольшая компания собралась, хотим отметить конец сессии. Приходи, выпьем, пообщаемся. Без обязательств. Обещаю, не обидим 😉»

Она не ответила. Выключила телефон и пошла в душ. Стояла под горячей водой, глядя в стену, и думала. Вспоминала его лицо, когда он кончал ей в рот. Руки Артёма на её бёдрах. Их смех, когда она лизала им задницы. И между ног снова становилось влажно, и она, сама не своя, начала гладить себя, стоя под душем, но резко остановилась, одёрнула руку.

— Нет, — сказала она вслух. — Ты замужняя женщина. Ты мать. Ты не можешь.

Но через час, выпив бокал вина, она взяла телефон и написала: «Когда и где?».

Общага. Комната на пятом этаже, обшарпанные стены, запах дешёвого табака и пиццы. Светлана поднималась по лестнице, и каждый шаг отдавался в груди, в висках, в низу живота. Она оделась специально — небрежно, но сексуально: короткая чёрная юбка, которая едва прикрывала её мощные бёдра, обтягивающий свитер, под которым не было бюстгальтера, и сапоги на низком каблуке. Волосы распущены, макияж ярче обычного — она хотела нравиться. Хотя знала, что пришла сюда не для того, чтобы ей говорили комплименты.

Она пришла, чтобы её использовали.

Когда она открыла дверь (она была не заперта), в комнате было четверо. Дима сидел на диване, Артём — в кресле, и ещё двое — незнакомые парни, такие же молодые, лет по двадцать — двадцать два. Светлана замерла на пороге, чувствуя, как взгляды всех четверых упираются в неё.

— О, пришла наша тётя! — Дима поднялся и усмехнулся. — Заходи, не стесняйся. Это Паша и Серёжа, наши одногруппники. Они в курсе, не боись.

Парни на диване — Паша, высокий брюнет с цепью на шее, и Серёжа, рыжий, веснушчатый, с наглой улыбкой — оглядывали её с ног до головы. Светлана чувствовала себя экспонатом на выставке. Она прошла в комнату, села на край стула, не зная, куда девать руки.

— Выпьешь? — Артём протянул ей стакан с чем-то тёмным — виски, наверное, или коньяк.

Она выпила залпом, обжигаясь. Горячая жидкость растеклась по пищеводу, ударила в голову, немного расслабила.

— Света, ты офигенно выглядишь, — сказал Дима, садясь рядом. Его рука легла на её колено, скользнула выше, по голой коже. — Мы всё вспоминали тебя. Как ты стонала, как твоя жопа тряслась. Аж мурашки.

— Ребята, я... — начала она, но Паша перебил.

— Слушай, тётя, мы тут собрались не чай пить. Ты пришла — значит, хочешь того же, что и в прошлый раз. Не ломайся.

Светлана посмотрела на него, потом на Диму, на Артёма. Внутри боролись стыд и желание. Голос разума шептал: «Встань и уйди, пока не поздно». Голос тела кричал: «Останься, ты хочешь этого, ты хочешь, чтобы они сделали с тобой это снова».

— Я не знаю, — прошептала она.

— А мы знаем, — Дима взял её за подбородок и повернул к себе. — Раздевайся. Сама. Мы хотим посмотреть.

Она не шевелилась. Тогда Артём встал, подошёл сзади, и его руки начали стягивать с неё свитер. Светлана подняла руки, позволяя снять, и осталась в одной юбке и сапогах. Груди — большие, тяжёлые, без бюстгальтера — выпали на свободу, и все четверо уставились на них.

— Ничего себе, — выдохнул Паша. — Реальные. Не силикон. Аж отвисают немного, натуральные.

— Зато мягкие, — Серёжа протянул руку и сжал одну грудь, потом другую. — И соски твёрдые уже. Смотри, как завелась.

Светлана закрыла глаза. Её тело горело. Стыд смешивался с возбуждением в жгучую смесь, от которой кружилась голова. Дима расстегнул юбку, она упала к ногам. Теперь на ней были только чёрные кружевные трусы и сапоги.

— И это сними, — приказал Артём, дёргая за резинку.

Она сняла трусы. Осталась совсем голой, если не считать сапог. Высокая, полная, с мощными, мясистыми ляжками и большой, мягкой задницей, которая уже начала покрываться потом от напряжения. Стыдливо прикрыла низ живота рукой, но Дима отдёрнул её.

— Не прячь. Мы хотим видеть.

— Повернись, — сказал Паша. — Дай посмотреть на жопу.

Светлана повернулась. Она чувствовала на себе четыре взгляда, которые прожигали её ягодицы, её спину, её шею. Ей было унизительно — и одновременно она чувствовала, как от этого унижения всё внутри сжимается в сладком спазме.

— А теперь на четвереньки, — скомандовал Серёжа.

Она опустилась на четвереньки, прямо на грязный ковёр. Её задница оказалась на уровне их лиц. Кто-то — Паша — подошёл сзади и раздвинул её ягодицы, открывая анус и влагалище.

— Смотрите, какая дырочка, — сказал он с усмешкой. — Ещё немного растянута. После прошлого раза не закрылась до конца.

— Засунь палец, — предложил Дима.

Паша взял и засунул. Сначала один — сухо, резко. Светлана вздрогнула, но не закричала. Потом второй. Он растягивал её анус, вертел пальцами, заставляя её стонать.

— Мокрая уже, — констатировал он. — Из пизды течёт. Гляньте.

Серёжа наклонился и засунул два пальца во влагалище. Светлана застонала громче, чувствуя, как её тело предаёт её, как внутренности сжимаются вокруг чужих пальцев.

— И правда течёт, — он вынул пальцы, поднёс к лицу, облизал. — Сладкая. Тётя, ты любишь, когда тебя трахают, да?

— Да, — выдохнула она, сама не своя.

— Что «да»? — переспросил Дима. — Скажи чётко: я люблю, когда меня трахают.

— Я люблю, когда меня трахают, — повторила она шёпотом.

— Громче.

— Я ЛЮБЛЮ, КОГДА МЕНЯ ТРАХАЮТ! — почти закричала Светлана, и слёзы выступили на глазах — от стыда, от облегчения, от того, что она наконец сказала это вслух.

Парни засмеялись. Дима достал телефон.

— Ну-ка, улыбнись, тётя, — сказал он и сфотографировал её на четвереньках, с раздвинутыми ягодицами, с пальцами Паши в заднице и пальцами Серёжи в пизде.

Светлана не сопротивлялась. Она уже была не здесь. Она была где-то глубоко внутри себя, в том тёмном, горячем месте, где не было ни мужа, ни детей, ни приличий — только желание, чистое и животное.

— Встань, — приказал Артём. — Ко мне.

Она встала на колени перед ним. Он стоял, расстегнув джинсы, и его член — уже твёрдый, с блестящей головкой — был на уровне её лица.

— Открой рот.

Она открыла. Он вошёл неглубоко, давая ей облизать головку. Светлана взяла его в рот, начала сосать, чувствуя солоноватый вкус. Дима тем временем встал сзади, плюнул на её анус и начал вставлять свой член — медленно, без спешки, давая привыкнуть.

— Ох, бля, — выдохнул он, когда вошёл до конца. — Какая туганя. Тётя, ты каждый раз как девственница.

Она мычала с членом во рту, чувствуя, как Дима начинает двигаться — сначала плавно, потом быстрее, жестче. Её задница тряслась при каждом толчке, мягкие ягодицы колыхались, как желе, а Паша и Серёжа стояли рядом, смотрели, комментировали.

— Смотри, как жопа ходит ходуном, — сказал Паша. — Настоящая анальная шлюха.

— Сними её, — сказал Серёжа, доставая свой телефон. — Для истории.

Дима вынул член, перевернул Светлану на спину, задрал ей ноги к плечам и вошёл снова — теперь уже в влагалище, потом вынул и снова в задницу. Она кричала — от удовольствия, от боли, от того, что её снимают, что её позор останется на видео.

— Посмотри в камеру, — приказал Серёжа. — Скажи: я шлюха.

— Я шлюха, — прошептала она, глядя в объектив.

— Громче, тётя!

— Я ШЛЮХА!

Потом они менялись. Артём вставал сзади, входил в её задницу, Паша засовывал член в рот, Серёжа снимал, а Дима гладил себя рядом. Светлана перестала сопротивляться. Она плыла в этом океане унижения и наслаждения, чувствуя, как её тело становится их вещью, их игрушкой, их мясом.

Она лизала им задницы — каждому по очереди, засовывая язык в анус, чувствуя их дрожь, их стоны. Она глотала их слюни, когда они плевали ей в рот, и просила ещё. Она принимала пощёчины — сначала лёгкие, потом сильные — и от каждого удара её возбуждение росло, пульсировало, требовало разрядки.

— Ты настоящая анальная шлюха, — сказал Паша, когда она стояла раком и Артём входил в неё, а Дима снимал на телефон. — Посмотри на себя: член в жопе, член во рту, твои сиськи трясутся. Кто бы мог подумать, что такая солидная тётя так любит, когда её ебут в задницу.

— Я люблю, — простонала она. — Я люблю, когда вы меня ебёте.

— Кто ты?

— Шлюха. Я шлюха.

— Чья шлюха?

— Ваша. Я ваша шлюха.

Они кончали по очереди — сначала Дима, в её задницу, потом Артём, в рот, потом Паша и Серёжа, в пизду и снова в задницу. Светлана лежала на ковре, покрытая спермой, слюной, потом, и чувствовала, как из неё вытекает, как заполняет её, как делает её своей.

Когда всё закончилось, парни оделись, сели пить пиво, обсуждая, как весело прошёл вечер. Светлана осталась лежать на полу, не в силах пошевелиться. Её задница пульсировала, влагалище горело, лицо было мокрым от слёз и чужой слюны.

— Ты как, тётя? — спросил Дима, бросая ей полотенце. — Живая?

Она кивнула, вытирая лицо. Встала, шатаясь. Её мощные ляжки дрожали, большая задница ныла от каждого шага. Она натянула юбку, свитер, сапоги — молча, не глядя на них.

— Доведешь себя сама? — спросил Артём. — Или вызвать такси?

— Сама, — прошептала она.

Она вышла в коридор, спустилась по лестнице и оказалась на улице. Холодный ветер ударил в лицо, отрезвляя. Где-то внутри, в самой глубине, пульсировало — удовлетворение? Боль? И то и другое.

Она шла по ночному городу, чувствуя, как сперма течёт по ногам, пропитывая юбку. Как её задница горит огнём. Как на душе — пустота и одновременно странное, почти болезненное спокойствие.

Она знала, что будет повторять это снова. Что теперь она не сможет остановиться. Что тёмная сторона, которую она открыла в себе в день рождения, стала не гостьей, а хозяйкой.

— Что ты наделала? — прошептала она, глядя на своё отражение в тёмной витрине магазина. Женщина в отражении была растрёпанной, размазанной, испуганной. Но в её глазах горел огонь — тот самый, который она так долго прятала.

Она улыбнулась. Не весело, не горько — а как-то отчаянно, с вызовом.

— Ты теперь такая, — сказала она себе. — Смирись.

И пошла дальше — в свой дом, к мужу, к чужой сперме, текущей по бёдрам, к жизни, которая уже никогда не будет прежней.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555