Она не знала, почему не встала и не ушла. Может быть, шампанское сделало ноги ватными, а мысли — тягучими, как мёд. Может быть, внутри что-то устало махнуло рукой на все запреты, которые она так дисциплинированно соблюдала последние двадцать три года. А может быть — и это было самым страшным, самым честным признанием, которое она не решалась произнести даже про себя — ей просто хотелось, чтобы на неё смотрели. Смотрели так, как эти двое смотрели сейчас.

Светловолосый представился Димой. Он был высоким — даже сидя, это было заметно — с широкими плечами, которые угадывались под свободной толстовкой, и лицом, которое трудно было назвать красивым в классическом смысле, но которое притягивало взгляд своей открытостью и лёгкой нагловатой усмешкой, застывшей в уголках губ. Когда он улыбался — а он улыбался часто, словно по умолчанию, — на правой щеке появлялась ямочка, делавшая его моложе, почти по-мальчишески беззащитным.

Шатен — Артём — был чуть ниже, плотнее, с тёмными, почти чёрными глазами, которые смотрели пристальнее, дольше, чем позволяли приличия. Кожаная куртка, расстёгнутая нараспашку, открывала футболку с логотипом какой-то рок-группы, и Светлана подумала, что в её двадцать два она тоже слушала такую музыку — громкую, агрессивную, полную юношеского максимализма. Теперь её музыкальный плейлист состоял из спокойных джазовых композиций и голосов дикторов в утренних новостях.

— День рождения, говорите? — Дима присвистнул, откидываясь на спинку скамейки. — И вы сидите одна в парке? Какой кошмар. А где подруги? Где тусовка? Где шарики, цветы, торты?

Светлана усмехнулась — горько, с оттенком той усталой иронии, которая появляется у женщин за сорок, когда они пытаются говорить о своих разочарованиях с людьми, которые ещё верят, что мир справедлив.

— Подруги, Дима, после тридцати пяти куда-то исчезают. У всех свои семьи, свои проблемы, свои мужья, которые тоже уезжают в командировки в день рождения. А шарики... шарики я уже лет десять как не получала.

Артём молчал, но его взгляд скользил по ней — от лица вниз, по шее, по вырезу платья, задерживаясь там на долю секунды дольше, чем следовало бы. Светлана поймала этот взгляд и почувствовала, как тепло разливается по груди, поднимается к шее. Ей стало жарко. Или это алкоголь так действовал?

— Так, — Дима хлопнул ладонями по коленям и резко встал. — Так не пойдёт. У нас сегодня вечеринка или нет? Артём, сиди здесь, не отпускай именинницу. Я сейчас.

— Куда ты? — Светлана даже сделала движение, чтобы остановить его, но Дима уже нырнул в темноту аллеи, мелькнув белой толстовкой между деревьями.

— Он быстро, — сказал Артём, и его голос — низкий, чуть хрипловатый, как у курящих с юности — заставил Светлану обернуться. — У него талант находить нужные вещи в нужное время. Мы так и познакомились. Я шёл из универа, он выскочил из круглосуточного с пиццей и крикнул: «Эй, братан, ты голодный?» Я был голодный. Теперь дружим.

— Романтичная история, — сказала Светлана, не ожидая от себя такой мягкой насмешки.

— Да ну, какая романтика, — Артём усмехнулся. — Два парня и пицца. Скорее, гастрономическая.

Она засмеялась. Негромко, почти шёпотом, но искренне. Впервые за этот день — искренне. И от этого смеха что-то внутри ослабло, словно мышца, которую она судорожно сжимала несколько часов подряд, наконец-то получила разрешение расслабиться.

— Так что за день рождения? — спросил Артём, подаваясь вперёд. — Сорок два, вы сказали?

— Сорок два, — подтвердила Светлана. — Юбилей. Ну, почти. Следующий будет настоящим.

— Выглядите вы моложе, — сказал Артём, и в его голосе не было лести — только констатация факта, которую молодые парни выдают с удивительной искренностью, потому что ещё не научились врать комплиментами. — Я бы дал тридцать пять. Максимум тридцать семь.

Светлана покачала головой, но внутри что-то сладко заныло. Какой в этом смысл — врать о возрасте? Она знала, сколько ей лет. Она видела каждую морщинку у глаз каждое утро в зеркале. Но слышать это от двадцатидвухлетнего парня, который мог бы быть её сыном... это было глупо, неправильно, почти неприлично. И всё равно приятно.

— Димка, кстати, тоже так думает, — добавил Артём, словно прочитав её мысли. — Он мне ещё по дороге сказал: «Смотри, какая барышня сидит». Я сначала подумал, он про какую-нибудь нашу однокурсницу.

— Барышня, — повторила Светлана, и это слово показалось ей нелепым и одновременно трогательным. — Я уже давно не барышня.

— Почему? — Артём наклонил голову. — Женщина есть женщина. Возраст — это цифры. А то, как вы сидите, как смотрите, как улыбаетесь... — он сделал паузу, и его тёмные глаза встретились с её глазами. — Это не имеет возраста.

Она отвела взгляд. Почувствовала, как краснеет. Сорок два года, мать двоих детей, начальник отдела — и краснеет, как школьница, от комплимента незнакомого парня. Она мысленно одёрнула себя: Светлана, соберись. Выпила лишнего. Завтра будешь себя ненавидеть.

Но завтра было ещё далеко. А сегодня — сегодня парк, темнота, лёгкое головокружение от шампанского, и двое парней, которые смотрят на неё так, словно она не усталая сорокадвухлетняя женщина с целлюлитом на бёдрах и морщинами вокруг глаз, а богиня, сошедшая с полотен Рубенса.

Дима вернулся минут через семь — запыхавшийся, раскрасневшийся, но победно улыбающийся. В одной руке он держал бутылку шампанского — не самого дорогого, судя по простой этикетке, но вполне приличного, и пластиковые стаканчики в целлофановом пакете.

— Элита! — провозгласил он, плюхаясь на скамейку. — Пришлось объяснять продавщице, что у моей тёти день рождения и она очень расстроена, а шампанское — единственное, что может её утешить. Тётя, вы не против, если я буду называть вас тётей? Нет, звучит как-то не очень. Светлана. Можно Света?

— Можно Света, — разрешила она, чувствуя, как ещё один барьер рушится внутри неё. — Но только если вы не будете меня называть тётей.

— Договорились! — Дима ловко сорвал фольгу с горлышка, выкрутил пробку — она вылетела с тихим хлопком, и белая пена побежала по его пальцам. — Вот чёрт. Света, у вас салфетки есть?

Она порылась в сумке, нашла бумажный платок, протянула ему. Дима вытер руки, разлил шампанское по стаканчикам, протянул один ей.

— За вас, Света! — провозгласил он, поднимая свой стакан. — За ваш день рождения! За то, чтобы все ваши желания исполнялись! А особенно — те, которые вы боитесь даже загадывать.

Она выпила. Шампанское было сладковатым, с пузырьками, которые щекотали нёбо. Третья бутылка за сегодня? Четвёртая? Она сбилась со счёта. Главное — не упасть, дойти до дома. Но домой не хотелось. Совсем.

— А где ваш муж, если не секрет? — спросил Артём, отпивая маленький глоток. — Вы сказали, уехал.

Светлана посмотрела на темнеющее небо, где между ветвей уже зажглись первые, робкие звёзды.

— В Твери. По работе. Контракт, командировка. Он не мог перенести.

— Не мог или не захотел? — уточнил Дима, и его наглая улыбка стала вдруг почти сочувственной.

— Не знаю, — честно ответила она. — Может, и не захотел. Мы... мы давно уже не празднуем дни рождения. И Новый год не празднуем. И годовщины. Просто дни, понимаете? Которые идут один за другим.

— Это грустно, — сказал Артём, и его голос прозвучал так серьёзно, что Светлана на секунду забыла, с кем разговаривает. — Мой отец тоже забывал мамин день рождения. Каждый год. Она плакала, но ничего не говорила. А потом они развелись.

— Ваша мама правильно сделала, — сказала Светлана и вдруг испугалась собственной резкости. — Извините, я не должна была...

— Да ладно, — Артём пожал плечами. — Это было давно. Все счастливы. Мама нашла другого, папа — тоже. Но осадочек остался. Я поэтому всегда поздравляю девушек, с которыми встречаюсь. Даже если мы уже расстались. Просто чтобы никто не чувствовал себя... ну, как вы сейчас.

— Как я сейчас — это как? — спросила Светлана, и в её голосе прозвучало что-то такое, что заставило обоих парней замереть.

Дима и Артём переглянулись. Какой-то беззвучный диалог проскользнул между ними — десятки часов совместного времяпрепровождения выработали у них эту почти телепатическую связь.

— Забытой, — сказал наконец Дима, и его голос потерял привычную нагловатую нотку. — Ненужной. Как будто тебя нет. Как будто всё, что ты делаешь, не имеет значения. Как будто ты — просто мебель в доме. Удобная, привычная, но мебель.

Светлана сглотнула. Комок в горле, который она сдерживала весь день, вдруг стал почти невыносимым.

— Откуда ты знаешь? — спросила она шёпотом.

— Потому что моя мама чувствовала то же самое, — сказал Дима и вдруг накрыл её руку своей. Его ладонь была горячей, большой, и этот жест — такой естественный, такой простой — обжёг её, словно удар током. — Не надо, Света. Не надо плакать в свой день рождения. Хотя бы сегодня — не надо.

Она не плакала. Взяла себя в руки. Сделала глоток шампанского, и кисловатая сладость затопила горечь, которая подступала к горлу.

— Вы хорошие парни, — сказала она, глядя то на одного, то на другого. — И очень странные. С какой нормальной женщиной вы бы так разговаривали? В парке? Ночью? Вы меня вообще не знаете.

— Зато теперь знаем, — улыбнулся Артём. — Светлана, сорок два, день рождения, муж в Твери, любит шампанское и элегантные платья.

— И очень красивые ноги, — добавил Дима, и его взгляд скользнул вниз, туда, где край платья слегка задрался, обнажая колготки и линию бедра.

Светлана инстинктивно одёрнула подол, но было поздно — они уже видели. И не просто видели. Смотрели. Откровенно, жадно, с тем любопытством, которое бывает у молодых мужчин, когда перед ними оказывается женщина старше, опытнее, но не менее желанная.

— Не стесняйтесь, — сказал Дима, перехватив её движение. — У вас шикарные ноги. Честно. Я люблю, когда у женщины есть... ну, масса. Косточки — это не моё. А вы — настоящая. Как говорится, в теле.

«В теле». Светлана не знала, обижаться ей или благодарить. Двадцать лет назад такая фраза заставила бы её сесть на диету и записаться в спортзал. Сейчас она вдруг поймала себя на мысли, что ей нравится слышать это. Нравится, что её мощные, мясистые ляжки — не повод для стыда, а повод для комплимента. Нравится, что её большая, мягкая задница, которую она так тщательно скрывала под длинными пиджаками, сейчас обтянута тонкой тканью, и они видят каждую линию, каждый изгиб.

— Вы пьёте слишком быстро, — сказал Артём, забирая у неё опустевший стаканчик. — Не хочу, чтобы вы напились.

— Я уже пьяна, — призналась Светлана, и это признание далось ей удивительно легко. — Немного. Но достаточно, чтобы говорить правду.

— Какую правду? — спросил Дима, и его пальцы всё ещё лежали на её руке, тёплые, уверенные.

— Что я чувствую себя старой. И одинокой. И что мне очень приятно сидеть здесь с вами, хотя я понимаю, что это неправильно.

— Почему неправильно? — удивился Артём. — День рождения. Женщина. Хорошая компания. Что здесь неправильного?

— Мне сорок два, — повторила Светлана, словно это всё объясняло.

— И что? — пожал плечами Дима. — Мне двадцать два. Артёму двадцать один. Мы все взрослые люди. Или вы боитесь, что ваши соседи увидят?

Светлана представила соседку с третьего этажа — ту, которая всегда смотрела косо, когда она возвращалась домой после работы. Представила, как та выглянет в окно и увидит свою «респектабельную» соседку на скамейке с двумя молодыми парнями, с бутылкой шампанского. И вдруг ей стало всё равно. Совершенно, абсолютно всё равно.

— Не боюсь, — сказала она и взяла у Артёма стаканчик, который он снова наполнил. — Сегодня я ничего не боюсь.

Они пили ещё. Разговаривали обо всём и ни о чём. Студенты рассказывали о своих занятиях, о дурацких преподавателях, о сессиях, о планах на будущее. Дима учился на маркетолога, Артём — на программиста. Светлана слушала их молодые, горячие голоса, смотрела на их жесты — порывистые, широкие, полные той энергии, которую она почти забыла. И где-то на периферии сознания пульсировала мысль: она же могла быть их матерью. Если бы родила в двадцать, её сыну или дочери сейчас был бы двадцать один, двадцать два. Но дети были старше? Нет. Сыну — двадцать четыре, дочери — девятнадцать. Почти ровесники.

Эта мысль должна была остановить её. Испугать. Заставить встать и уйти, сославшись на головную боль, на усталость, на что угодно. Но она не встала. Потому что её сын не смотрел на неё так, как смотрел Дима. А её дочь не делала комплиментов её фигуре, потому что для детей мать — это мать, существо бесполое, почти святое, которое не должно вызывать ничего, кроме уважения и заботы.

А эти двое смотрели на неё как на женщину.

— Знаете, Света, — сказал Дима, когда шампанское почти закончилось, а время перевалило за одиннадцать, — вы очень сексуально выглядите для своих лет. Я не хочу вас обидеть. Я хочу сказать, что вы выглядите лучше многих двадцатипятилетних. И у вас... — он запнулся, словно подбирая слова. — У вас есть то, чего нет у девчонок. Зрелость. Уверенность. Вы знаете, чего хотите.

— Если бы я знала, чего хочу, — усмехнулась Светлана, — я бы не сидела здесь в полночь с двумя парнями, которые могли бы быть моими сыновьями.

— Не могли бы, — возразил Артём. — Чтобы родить такого сына, как я, нужно было родить меня в девятнадцать. А в девятнадцать, с вашего позволения, вы выглядели иначе. И сейчас вы выглядите иначе. Лучше.

— Лучше? — переспросила она. — Чем в девятнадцать?

— В девятнадцать женщины похожи на зелёные яблоки. Твёрдые, кислые, невкусные. А вы... — Артём смотрел на неё так пристально, что она почувствовала, как её грудь поднимается чаще. — Вы как персик в августе. Спелый, сочный, сладкий. Который хочется съесть.

Светлана поперхнулась шампанским. Дима хлопнул её по спине, и его рука задержалась на лопатках чуть дольше, чем нужно.

— Тём, ты её смущаешь, — сказал он, но в его голосе не было осуждения. — Не слушай его, Света. Он поэт в душе. Пишет стихи, представляет их на университетских конкурсах. И всё про любовь, про женщин, про вдохновение.

— И что, занимает призовые места? — спросила Светлана, стараясь вернуть разговор в безопасное русло.

— Представляешь, да, — усмехнулся Артём. — В прошлом году второе место. Обидно. Первое дали девушке, которая написала про экологию.

— Экология важнее любви, — философски заметил Дима и поднялся. — Ладно, Света. Поздно уже. Нам пора, и вам пора. Проводим?

— Не нужно, я сама...

— Проводим, — твёрдо сказал Артём, вставая следом. — Такая красивая женщина не должна ходить одна ночью по парку. Мало ли какие психи шатаются.

— Например, двое студентов с шампанским, — парировала Светлана, но встала.

Ноги слушались хуже, чем она думала. Первые шаги вышли нетвёрдыми, и Дима сразу подхватил её под локоть.

— Осторожно, — сказал он. — Дорожка неровная. Держитесь за меня.

Она держалась. Чувствовала его сильное плечо через ткань толстовки, его тепло, его дыхание, когда он наклонялся к ней, чтобы что-то сказать. Артём шёл с другой стороны, чуть позади, и Светлана ощущала его взгляд на своей спине — там, где платье обтягивало ягодицы, подчёркивая их тяжёлую, мягкую округлость.

Она шла и знала, что они смотрят. Знать — и не прятаться. Не сутулиться, не одёргивать подол, не пытаться стать меньше. Идти в полный рост, покачивая бёдрами, чувствуя, как каждый шаг отзывается лёгкой вибрацией в груди, как ткань платья скользит по животу, по бёдрам, по ягодицам, подчёркивая каждую линию её большого, зрелого тела.

— Света, — сказал Дима, когда они вышли из парка на освещённую улицу. — Можно вопрос?

— Задавай.

— Вы вообще счастливы? В браке, я имею в виду.

Она шла молча, переваривая вопрос. Метров двадцать. Потом ответила:

— Не знаю. Наверное, нет. Но это сложно. Двадцать три года. Дети. Общие привычки. Общая квартира. Общая... пустота. Иногда мне кажется, что мы остались вместе только потому, что боимся начинать всё заново. Или уже слишком стары для этого.

— Сорок два — не старый, — сказал Артём, и его голос прозвучал так убедительно, что ей захотелось поверить. — Моей маме пятьдесят, и она только что вышла замуж второй раз. Говорит, что сейчас счастливее, чем когда-либо.

— Твоя мама — молодец, — сказала Светлана. — А я — трусиха.

— Или просто устали, — предположил Дима. — Это разное.

Они подошли к её дому — старой девятиэтажке из красного кирпича, с облупившейся краской на подъездных дверях и вечно сломанным домофоном. Светлана достала ключи, повернулась к ним.

— Спасибо, что проводили. Правда, спасибо. И за вечер. И за шампанское. И за... — она запнулась, подбирая слово. — За внимание.

— Света, — Дима сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до полуметра. — Мы не можем оставить вас одну. Не в такой день.

— Всё в порядке, я уже дома, — она кивнула на дверь подъезда. — Сейчас поднимусь, лягу спать. Завтра на работу.

— Так завтра, — сказал Артём, подходя ближе с другой стороны. — А сегодня — сегодня ваш день рождения. Он не кончился. Он ещё идёт. И если вы сейчас зайдёте в пустую квартиру, сядете на кухню и будете смотреть в стену... это будет неправильно.

— У меня есть чай, — слабо возразила она. — И телевизор.

— А у нас есть ещё одна бутылка шампанского, — сказал Дима и достал из сумки — откуда он её достал? — вторую бутылку. Ту самую, которую, наверное, купил вместе с первой. Или заскочил в магазин по дороге? Светлана не заметила. Она вообще много чего не замечала сегодня.

— Ты... откуда?

— Заначка, — улыбнулся Дима. — На чёрный день. Но ваш день рождения — важнее.

Она стояла перед дверью подъезда, и внутри неё шла война. Разум кричал: «Ты что, с ума сошла? Два незнакомых парня, ночь, алкоголь, ты замужем!». Обида шептала: «А мужу плевать, где ты и с кем. Он даже не позвонил». А где-то глубоко, в самом тёмном и запретном углу её души, голос — хриплый, почти незнакомый — шептал: «Они хотят тебя. Они смотрят на тебя, как на женщину. Как на желанную. Когда ты в последний раз чувствовала себя желанной?»

— Всего на чашку чая, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим. — Потом вы уйдёте.

Дима и Артём переглянулись. Та же беззвучная телепатия. Те же хищные, довольные улыбки, которые они попытались скрыть, но не смогли.

— Конечно, — сказал Дима. — Только чай. И, может быть, один тост. За ваше здоровье.

— За моё здоровье, — повторила Светлана, вставляя ключ в замок.

Дверь подъезда открылась, пропуская их в тёмный, пропахший кошками и старой краской коридор. Светлана шагнула первой, чувствуя за спиной их дыхание, их присутствие, их горячие, жадные взгляды, которые прожигали ткань её платья.

Лифт не работал уже третью неделю. Придётся идти пешком. Четвёртый этаж. Четыре лестничных пролёта.

Она начала подниматься, и каждый шаг отдавался тяжёлой вибрацией в её теле. Платье натягивалось на бёдрах. Ягодицы — большие, мягкие, мощные — колыхались под тонкой тканью, и она знала, что они видят это. Видят, как её тело движется, как живёт своей жизнью, как обещает то, о чём она боялась даже думать.

На втором пролёте она почувствовала, как рука Димы легла на её поясницу — легонько, почти невесомо, поддерживая.

— Не упадёте, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос.

— Не упаду, — ответила она, но не отстранилась.

На третьем пролёте Артём взял её за другую руку. Теперь они шли втроём, почти в обнимку, и Светлана чувствовала себя между ними — высокой, полной, желанной — как трофей, который достался обоим.

Она открыла дверь своей квартиры. Включила свет в прихожей. Узкий коридор, старая вешалка, зеркало в овальной раме, в котором отразились три фигуры: она — в облегающем синем платье, с растрёпанными кудрями и горящими глазами, и двое молодых парней за её спиной, смотрящих на неё так, словно они уже знают, что произойдёт дальше.

— Проходите, — сказала Светлана, и её голос дрожал. — Чайник сейчас вскипячу.

Она сняла туфли, прошла на кухню. Услышала, как за спиной щёлкнул замок входной двери. Дима закрыл её. Не захлопнул, а аккуратно, почти бесшумно, повернул ключ.

Внутри что-то оборвалось. Или, наоборот, начало сбываться.

Она стояла у плиты, зажигая газ под чайником, и смотрела на своё отражение в чёрном окне. Сорок два года. День рождения. Муж в Твери. Двое парней на кухне.

— У вас очень уютно, — сказал Дима, входя следом за ней. — И пахнет... яблоками?

— Пирог, — вспомнила Светлана. — Вчера пекла. На работе хотела угостить, но забыла.

— Именинница с пирогом, — Артём уже сидел на табурете, оглядывая кухню. — Идеально. Можно сказать, повезло.

Она открыла холодильник, достала пирог — яблочный, с корицей, немного подсохший сверху, но всё ещё душистый. Поставила на стол. Достала тарелки, ножи, вилки.

— Чай чёрный или зелёный?

— Чёрный, — сказал Дима. — С сахаром. Две ложки.

— Я буду зелёный, без сахара, — сказал Артём.

— А шампанское? — спросила Светлана, чувствуя, как всё происходящее становится сюрреалистичным. Она, на своей кухне, с двумя студентами, которые смотрят на неё так, словно она — десерт, а пирог — так, дополнение.

— Шампанское потом, — сказал Дима, и в его голосе появилась та властная нотка, которая одновременно пугала и заводила. — Сначала чай. Тост. А потом посмотрим.

Она разлила чай. Сели за стол. Дима напротив, Артём сбоку. Светлана чувствовала их взгляды на своих руках, на своей груди, на своём лице. Ей было жарко. Она расстегнула верхнюю пуговицу платья — просто чтобы стало легче дышать.

— Света, — Дима поднял свою чашку. — За вас. За вашу красоту. За ваше мужество — не бояться жить. За то, чтобы вы никогда не чувствовали себя забытой.

— За то, чтобы вы помнили, какая вы, — добавил Артём, и его тёмные глаза смотрели на неё из-под чёлки. — По-настоящему.

Она подняла свою чашку. Чай был горячим, обжигал губы. В голове шумело. В груди — пульсировало.

— Я не должна была вас пускать, — сказала она, и в этом признании было всё — и стыд, и страх, и то самое пьяное, опасное возбуждение, которое она так долго прятала. — Я замужняя женщина. У меня муж. Дети.

— Но сегодня ваш день, — сказал Дима, и его рука накрыла её руку на столе. — Ваш. Не его. Не их. Ваш.

— Вы придёте завтра на работу? — спросил Артём, и в его вопросе не было иронии.

— Приду, — кивнула Светлана.

— И что вы запомните из этого вечера? То, что сидели дома одни и смотрели телевизор? Или то, что два дурака-студента напоили вас шампанским и сказали, что вы прекрасны?

Она посмотрела на него. Потом на Диму. Потом на свои руки, которые лежали на столе — крупные, с аккуратным маникюром, с обручальным кольцом, которое вдруг показалось ей тяжёлым, почти невыносимым.

— Я запомню, — сказала она медленно, — что кто-то назвал меня персиком в августе.

— Сочным, — подсказал Артём.

— Сладким, — добавил Дима.

— Спелым, — закончила Светлана и, сама не зная зачем, провела языком по пересохшим губам.

В кухне стало совсем тихо. Только чайник тихонько вздыхал на плите, остывая, и где-то за стеной соседская телевизионная программа переключилась на ночные новости.

— Света, — Дима сжал её руку чуть сильнее. — Можно, мы останемся? Не уйдём? Не сегодня?

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, в висках, в груди, в самом низу живота.

— Я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, что будет правильно.

— А что такое «правильно»? — спросил Артём, подаваясь вперёд. — Правильно для кого? Для мужа, который забыл про ваш день рождения? Для детей, которые даже не позвонили? Или для вас? Для женщины, которой сегодня сорок два, и которая хочет чувствовать себя живой?

Светлана закрыла глаза. Запах яблочного пирога, шампанского, мужского одеколона — дешёвого, молодёжного, но такого волнующего. Тепло двух тел рядом. И пустота внутри, которая вдруг начала заполняться чем-то тёмным, горячим, запретным.

— Оставайтесь, — сказала она, не открывая глаз. — Оставайтесь.

И почувствовала, как чьи-то пальцы — Димы? Артёма? — легли на её затылок, и чьи-то губы — она не знала чьи — коснулись её виска.

Сегодня был её день рождения. И она, наконец, чувствовала, что жива.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555