Коля вздрагивает всем телом, когда прохладные пальцы Елены ложатся на его плечо. Он не оборачивается — не может оторвать взгляда от темных окон дома Татьяны, где полчаса назад погас свет. Там, за этими стенами, Вернер и Краузе ушли в горницу пить самогон, а мать и дочь остались лежать на полу спальни — грязные, разбитые, униженные.

— Ты не должен был видеть этого, — говорит Елена тихо, почти шепотом. Ее голос дрожит, но в нем нет злости — только усталость и что-то похожее на стыд.

Коля молчит. Его пальцы уже расстегивают ширинку — медленно, будто не он управляет руками, а кто-то другой. Член уже твердый, пульсирующий, влажный от смазки, которая выступила, пока он смотрел на темные окна и вспоминал.

— Коля, — Елена сжимает его плечо сильнее. — Послушай меня.

— Я не могу, мам, — голос срывается, хриплый, чужой. — Я не могу остановиться. Я думаю о них. Я вижу, как он... как они...

Он замолкает, потому что слова не приходят. В голове — только картинки: Вернер, нависающий над Татьяной, ее светлые волосы разметались по столу, слезы капают на вышитых петухов. Краузе, сжимающий Варю за бедра, его член, входящий в нее с мокрым хлюпающим звуком. И Варя — Варя, которая смотрела в потолок пустыми глазами, пока ее насиловали.

Коля начинает двигать рукой. Медленно. Почти механически. Кожа члена скользит в кулаке, влажная от пота и предэякулята, и он сжимает зубы, чтобы не застонать.

— Ты мальчик еще, — шепчет Елена, но не убирает руку. — Ты не понимаешь, что это такое. Что они делают с ними.

— Понимаю, — выдыхает Коля. — Я вижу. Я все вижу.

Он смотрит на свои пальцы, сжимающие член, и ему кажется, что это не его рука. Что он — просто глаз, просто наблюдатель, который не может отвести взгляда. Член дергается в кулаке, головка набухает, темно-розовая, влажная, и он проводит большим пальцем по уздечке, чувствуя, как по телу пробегает дрожь.

Елена молчит. Она стоит за его спиной, и он чувствует тепло ее тела через тонкую ткань ночной рубашки. Слышит ее дыхание — неровное, прерывистое. И понимает, что она тоже смотрит. На его руку. На его член. На то, что он делает.

— Ты думаешь о Варе? — спрашивает она вдруг. Голос тихий, почти беззвучный.

Коля замирает. Член пульсирует в кулаке, и он чувствует, как кровь стучит в висках.

— И о Татьяне, — шепчет он. — О них обеих.

Он закрывает глаза, и перед ним всплывает лицо Татьяны — ее голубые глаза, полные слез, ее губы, разбитые в кровь, ее грудь, которую сжимали чужие руки. А потом лицо Вари — острые скулы, короткие волосы, взгляд, который стал пустым и мертвым после того, как Краузе кончил ей в рот.

Коля начинает двигать рукой быстрее. Член скользит в кулаке, влажный, горячий, и он чувствует, как приближается оргазм — горячая волна поднимается от поясницы, сжимает яйца, пульсирует в головке.

— Я кончу, — выдыхает он. — Мам, я сейчас...

— Не надо, — шепчет Елена, и ее пальцы сжимают его плечо. — Не надо здесь. Не у окна.

Но Коля не может остановиться. Он смотрит на темные окна дома Татьяны и представляет, что они с Варей там, в ее комнате, и она позволяет ему — впервые позволяет — трогать себя. Ее грудь — маленькая, острая, с твердыми сосками. Ее живот — гладкий, теплый. Ее ноги — длинные, стройные, раздвинутые для него.

Член дергается, и первая струя спермы вылетает на подоконник — густая, белая, пахнущая солью и желанием. Коля стонет сквозь зубы, продолжая двигать рукой, выдавливая из себя остатки, пока член не перестает пульсировать.

Тишина. Только его дыхание — хриплое, рваное — и запах спермы, смешивающийся с запахом пыли и августовской ночи.

— Прости, — шепчет Коля, не оборачиваясь.

Елена молчит. Ее рука все еще лежит на его плече, но пальцы дрожат. Он чувствует, как она делает шаг назад, и слышит шорох ночной рубашки.

— Ложись спать, — говорит она наконец. Голос ровный, но в нем слышна боль. — Завтра будет тяжелый день.

Коля кивает, но не двигается. Он смотрит на темные окна, на лужицу спермы на подоконнике, на свои дрожащие пальцы. И чувствует, как внутри поднимается тошнота — от отвращения к себе, от бессилия, от того, что он ничего не может сделать, кроме как стоять у окна и дрочить на чужое горе.

— Мам, — голос срывается. — Я боюсь за них. За Варю. За тетю Таню.

Елена молчит долго. Потом он слышит ее голос — тихий, почти неслышный:

— Я тоже боюсь.

Она поворачивается и уходит в свою комнату. Дверь закрывается с мягким щелчком, и Коля остается один у окна, в темноте, с запахом спермы и стыда.

Он смотрит на дом Татьяны. Там тихо. Ни звука. Только ветер шелестит листьями, да где-то вдалеке лает собака.

Коля поднимает руку и вытирает пальцы о штанину. Потом застегивает ширинку и долго стоит, глядя на темные окна, за которыми — две женщины, которых он любит, и двое мужчин, которые их насилуют.

Он ничего не может сделать. Он просто стоит и смотрит.

В соседней комнате Елена сидит на кровати, сжавшись в комок. Она слышала все — его дыхание, его стоны, запах спермы, который просочился под дверь. Она закрывает глаза, и перед ней всплывает лицо Штайнера — его лисья улыбка, его быстрые руки, которые уже трогали ее, когда она пыталась пройти мимо.

Завтра он придет снова. Она знает.

И она не знает, сможет ли сопротивляться.

Елена ложится на кровать и смотрит в потолок. В доме тихо, только часы тикают на стене, отсчитывая секунды до рассвета. Она сжимает край простыни и молится — не Богу, в которого уже не верит, а просто в пустоту, чтобы утро не наступило.

Но утро наступит. Оно всегда наступает.

Коля все еще стоит у окна, когда слышит звук — далекий, приглушенный. Сначала он думает, что ему показалось, но звук повторяется: женский всхлип, сдавленный, почти беззвучный.

Из дома Татьяны.

Он вглядывается в темноту, но ничего не видит. Только тени. Только тишину, которая тяжелее любого крика.

И он стоит, сжимая подоконник дрожащими пальцами, и ждет рассвета, который принесет новый день — и новые унижения.

Тишина в доме Татьяны становится тяжелой, как мокрая земля на могиле. Коля замирает, вслушиваясь в темноту, и вдруг слышит — не всхлип, нет, а звук, от которого кровь стынет в жилах: приглушенный женский стон, долгий, тягучий, переходящий в сдавленный крик, который тут же обрывается, словно его задушили подушкой.

Коля вцепляется в подоконник так, что ногти скребут по крашеному дереву. Он не может отвести взгляд от темных окон. И вдруг в одном из них — в спальне, где спит Вернер, — загорается свет. Тусклый, желтый, от керосиновой лампы. И тени начинают двигаться за занавеской.

Коля видит силуэт — женский, высокий, с длинными волосами, распущенными по спине. Татьяна. Она стоит неподвижно, а перед ней — мужская фигура, широкая, в расстегнутой рубашке. Вернер. Он подходит к ней, и его рука поднимается, касается ее лица. Она отшатывается, но он хватает ее за волосы — резко, грубо, и тени сливаются в одно пятно.

Коля чувствует, как член снова наливается кровью, хотя минуту назад он был мягким, выдохшимся после оргазма. Проклятое тело не слушается — оно хочет смотреть, хочет видеть, хочет знать, что происходит там, за занавеской, где его любовь насилуют снова и снова.

Он расстегивает ширинку дрожащими пальцами. Стыд жжет лицо, но руки двигаются сами, механически, привычно, и член выскальзывает наружу — снова твердый, снова влажный, снова готовый.

В спальне Татьяны тени начинают двигаться быстрее. Вернер толкает ее к кровати — Коля видит, как ее силуэт падает, как взлетают руки, пытаясь удержаться, как мужская фигура нависает сверху, прижимая ее к матрасу. Свет лампы колышется, и тени пляшут на занавеске, как в театре теней — страшном, грязном, от которого нельзя оторваться.

Коля начинает двигать рукой. Медленно, почти не чувствуя собственных пальцев. Он смотрит, как тень Вернера раздвигает ноги Татьяны — широко, грубо, и ее силуэт замирает, а потом начинает дергаться в ритме толчков.

— Господи, — шепчет Коля, и голос срывается. — Прости меня, Господи.

Но он не останавливается. Он не может. Член пульсирует в кулаке, горячий, скользкий от смазки, и Коля представляет, что это он там, на кровати, что это его руки сжимают бедра Татьяны, что это он входит в нее — глубоко, сильно, заставляя ее стонать.

Тени за занавеской ускоряются. Вернер наклоняется, и Коля видит, как его голова опускается к груди Татьяны — он целует ее, кусает, сжимает зубами соски, и ее силуэт выгибается, запрокидывая голову. Коля слышит приглушенный крик — тонкий, жалобный, похожий на вой раненой собаки.

— Тетя Таня, — шепчет Коля, и слезы текут по щекам. — Простите меня, простите...

Но рука двигается быстрее, и он чувствует, как приближается оргазм — горячая волна поднимается откуда-то из живота, сжимает яйца, пульсирует в головке члена. Он хочет остановиться, но не может, и когда тени за занавеской замирают в последнем, долгом толчке, Коля кончает — густая струя спермы вылетает на подоконник, смешиваясь с предыдущей лужей, и он стонет, закусывая губу, чтобы не закричать.

Тишина. Только его дыхание — хриплое, рваное — и запах спермы, густой и соленый, смешивающийся с запахом пыли и августовской ночи.

Коля медленно застегивает ширинку. Пальцы не слушаются, дрожат, и он возится с пуговицей целую минуту, пока не застегивает ее — криво, наспех. Он вытирает мокрые пальцы о штанину и снова смотрит на окна.

Свет в спальне гаснет. Тени исчезают. Только темнота — тяжелая, глухая, как крышка гроба.

Коля стоит у окна, не в силах отойти. Он смотрит на дом Татьяны и чувствует, как внутри поднимается тошнота — от отвращения к себе, от бессилия, от того, что он ничего не может сделать, кроме как стоять и дрочить на чужое горе.

И вдруг — звук. Тонкий, высокий, похожий на скрип половицы. Но не из дома Татьяны — из дома напротив, из дома Елены.

Коля замирает. Он поворачивает голову и смотрит на дверь, ведущую в комнату матери. Она приоткрыта — на ладонь, не больше, и в щель пробивается полоска света. И тень. Чья-то тень движется за дверью.

Коля делает шаг от окна. Ноги ватные, подкашиваются, но он идет — медленно, почти крадучись, к двери матери. Он толкает ее, и она открывается с мягким скрипом.

Елена сидит на кровати. Ночная рубашка спущена с одного плеча, обнажая бледную кожу и ключицу, которая выступает остро, как лезвие ножа. Она смотрит на него — глаза широко раскрыты, в них страх и что-то еще, что Коля не может распознать.

— Мам? — голос срывается. — Ты чего?

Елена молчит. Она смотрит на него, и ее рука медленно поднимается, касается обнаженного плеча, словно она только сейчас заметила, что рубашка спущена. Но она не поправляет ее. Она просто сидит и смотрит.

— Я слышала, как ты... как ты там, — говорит она наконец. Голос тихий, ровный, но в нем слышна сталь. — Я слышала, как ты кончал.

Коля чувствует, как кровь приливает к лицу. Щеки горят, уши, наверное, красные, как мак. Он хочет провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать тенью.

— Мам, я...

— Заткнись, — обрывает его Елена. Голос резкий, как пощечина. — Я не хочу слышать твои оправдания.

Она встает с кровати. Ночная рубашка колышется вокруг стройных ног, и Коля видит, как ткань обтягивает ее бедра, ее талию, ее грудь — небольшую, но упругую, с темными сосками, которые проступают сквозь тонкий ситец.

Елена подходит к нему. Вплотную. Он чувствует запах ее тела — мыло, пот, страх. Она поднимает руку и касается его щеки — пальцы холодные, дрожащие.

— Ты хочешь знать, что чувствую я? — шепчет она. — Когда Штайнер смотрит на меня? Когда его руки тянутся ко мне?

Коля не может пошевелиться. Он стоит, как вкопанный, и смотрит в глаза матери — серые, строгие, полные слез, которые она не позволяет себе пролить.

— Он придет завтра, — продолжает Елена. Голос срывается. — Он придет, и я не смогу отказать. Потому что если откажу — он сделает что-то с тобой. И не только с тобой. С нами.

Ее рука скользит с его щеки на шею, на плечо, и он чувствует, как ее пальцы сжимаются, впиваются в ткань рубашки.

— Ты хочешь знать, каково это? — шепчет она, и в голосе появляется что-то новое — хриплое, низкое, почти звериное. — Когда тебя берут силой? Когда ты не можешь сопротивляться, потому что знаешь — если будешь бороться, будет только хуже?

Коля мотает головой. Горло сжимается, и он не может выдавить ни слова.

— Я покажу тебе, — говорит Елена, и в ее глазах вспыхивает что-то темное, безумное. — Я покажу тебе, что они делают с такими, как мы.

Она берет его руку и кладет себе на грудь. Сквозь тонкую ткань ночной рубашки он чувствует тепло ее тела, мягкость груди, твердый сосок, который упирается в его ладонь.

— Мам, — шепчет Коля, и голос ломается. — Мам, не надо...

— Тихо, — обрывает его Елена. — Ты хотел знать? Ты хотел видеть? Так смотри.

Она берет его за запястье и ведет его руку вниз — по животу, по бедру, к краю ночной рубашки. Коля чувствует, как ткань задирается, как его пальцы касаются голой кожи — горячей, гладкой, влажной от пота.

— Они трогают вот так, — шепчет Елена, и ее голос дрожит. — Сначала грудь. Потом живот. Потом...

Она засовывает его руку под рубашку, и его пальцы касаются ее лобка — мягкие курчавые волосы, влажные, горячие. Коля дергается, пытается вырвать руку, но Елена держит крепко — пальцы впиваются в его запястье, оставляя синяки.

— Не смей, — шипит она. — Не смей отворачиваться. Ты хотел смотреть? Ты хотел знать? Так смотри.

Она раздвигает ноги — медленно, словно через силу, и ведет его руку ниже, к самому сокровенному месту. Коля чувствует пальцами влажные складки, горячие, скользкие, и его член снова дергается в штанах — предательское тело откликается на прикосновение, хотя разум кричит от ужаса.

— Вот, — шепчет Елена, и слезы текут по ее щекам. — Вот что они хотят. Вот что они возьмут. Ты чувствуешь? Ты чувствуешь, какая я мокрая? Это не от желания. Это от страха.

Коля стоит, не в силах пошевелиться. Его пальцы лежат на ее промежности, чувствуя жар, влагу, пульсацию крови под тонкой кожей. Он хочет убрать руку, но не может — тело не слушается, застыло, как парализованное.

— Мам, — шепчет он. — Мам, пожалуйста...

— Пожалуйста? — Елена смеется — горько, страшно. — Ты думаешь, я хочу этого? Ты думаешь, я хочу, чтобы мой сын трогал меня там, где будут трогать чужие мужчины?

Она отпускает его запястье и отступает на шаг. Ночная рубашка падает на место, закрывая тело, и Кля видит, как она дрожит — мелко, крупно, всем телом.

— Иди спать, — говорит она. Голос пустой, мертвый. — Завтра будет тяжелый день.

Коля стоит, не в силах двинуться. Его рука все еще помнит тепло ее тела, влажность, запах — терпкий, женский, чужой. Он смотрит на мать, на ее лицо, залитое слезами, на ее дрожащие плечи, на руки, которые сжимают край ночной рубашки так, что костяшки побелели.

— Мам, — шепчет он. — Я люблю тебя.

Елена замирает. Потом медленно поднимает голову и смотрит на него — глаза красные, опухшие, но в них появляется что-то теплое, что-то живое.

— Я знаю, — говорит она тихо. — Я тоже тебя люблю. Но это не имеет значения. Завтра он придет, и я не смогу отказать.

Она поворачивается и ложится на кровать, спиной к нему. Тело сжимается в комок, колени подтянуты к груди, и она зарывается лицом в подушку, чтобы он не слышал, как она плачет.

Коля стоит в дверях, глядя на мать. В доме тихо — только часы тикают на стене, отсчитывая секунды до рассвета, и где-то вдалеке лает собака. Он чувствует запах спермы на своих пальцах, запах ее тела, запах страха, который пропитал этот дом насквозь.

Он выходит из комнаты и закрывает дверь. Возвращается к окну, смотрит на темные окна дома Татьяны, на свои дрожащие руки, на лужицу спермы на подоконнике.

И он стоит, сжимая подоконник дрожащими пальцами, и ждет рассвета, который принесет новый день — и новые унижения.

Коля стоит у окна, сжимая подоконник дрожащими пальцами, и ждет рассвета, который принесет новый день — и новые унижения. В доме тихо, только часы тикают на стене, отсчитывая секунды, и где-то вдалеке лает собака. Он смотрит на свои руки — на пальцы, которые все еще помнят тепло материнского тела, влажность, запах. Он подносит руку к лицу и вдыхает — терпкий, женский, чужой и в тоже время такой родной запах, который въелся в кожу.

За спиной слышен шорох простыни. Коля замирает, не оборачиваясь. Он знает, кто это. Он чувствует ее присутствие — тепло, которое исходит от ее тела, запах мыла и пота, который она принесла с собой.

— Ты не спишь, — говорит Елена. Голос тихий, хриплый — она плакала в подушку, но теперь голос сухой, решительный.

— Не могу, — отвечает Коля, не оборачиваясь. — Слишком много мыслей.

Елена подходит ближе. Он слышит ее шаги — босые ноги по деревянному полу, легкие, почти неслышные. Она останавливается в шаге от него, и он чувствует ее дыхание на своей шее — теплое, прерывистое.

— Я тоже не могу, — говорит она. — Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу его лицо. Его руки.

Коля поворачивается. Елена стоит перед ним в ночной рубашке — тонкой, белой, которая просвечивает в лунном свете. Он видит очертания ее тела — стройные бедра, тонкую талию, грудь, которая вздымается от частого дыхания. Волосы распущены — первый раз за два года он видит ее с распущенными волосами, и это кажется неправильным, почти запретным.

— Мам, — шепчет он. — Ты должна отдохнуть. Завтра...

— Завтра он придет, — перебивает Елена. Голос дрожит. — Я знаю. Я чувствую это. Он придет, и я не смогу отказать.

Она поднимает руку и касается его щеки — пальцы холодные, дрожащие. Коля чувствует, как ее ладонь скользит по его скуле, по шее, останавливается на плече. Она сжимает ткань рубашки, и он видит, как ее пальцы белеют от напряжения.

— Я боюсь, — шепчет Елена. — Я так боюсь, Коля. Я не хочу, чтобы он трогал меня. Но я не могу сопротивляться. Потому что если я буду бороться — он сделает что-то с тобой. С нами.

Она прижимается к нему — всем телом, и Коля чувствует, как она дрожит. Ее грудь прижимается к его груди, живот к животу, бедра к бедрам. Сквозь тонкую ткань рубашки он чувствует жар ее тела, мягкость, податливость. Его член дергается в штанах — предательское тело откликается на прикосновение, хотя разум кричит от ужаса.

— Мам, — шепчет он. — Мам, не надо...

— Тихо, — обрывает его Елена. — Не говори ничего. Просто обними меня.

Она берет его руки и кладет себе на талию. Коля чувствует тепло ее тела через тонкую ткань, мягкость кожи, изгиб бедер. Его пальцы сжимаются, впиваются в ткань, и он чувствует, как ее тело отвечает на прикосновение — мышцы напрягаются, дыхание становится чаще.

— Вот так, — шепчет Елена, и ее голос дрожит. — Вот так они будут трогать меня. Сначала талия. Потом грудь. Потом...

Она берет его руку и ведет вверх — по животу, по ребрам, к груди. Коля чувствует под пальцами мягкую ткань рубашки, а под ней — твердый сосок, который упирается в его ладонь. Елена задерживает дыхание, когда его пальцы касаются ее груди, и он чувствует, как ее тело напрягается, как сердце колотится под его рукой.

— Они будут трогать вот так, — продолжает Елена, и голос срывается. — Сначала нежно. Потом грубо. Они будут сжимать, мять, кусать. Они будут делать все, что захотят, а я не смогу остановить их.

Коля чувствует, как слезы текут по его щекам. Он хочет убрать руку, но не может — тело не слушается, пальцы сами сжимаются, чувствуя под собой мягкую плоть, тепло, жизнь.

— Мам, — шепчет он. — Мам, пожалуйста, не надо...

— Надо, — обрывает его Елена. — Ты должен знать. Ты должен понять, что они делают с такими, как мы.

Она берет его за запястье и ведет его руку вниз — по животу, по бедру, к краю ночной рубашки. Коля чувствует, как ткань задирается, как его пальцы касаются голой кожи — горячей, гладкой, влажной от пота. Он чувствует, как его рука скользит по ее бедру, как пальцы касаются мягких курчавых волос на лобке.

— Вот, — шепчет Елена, и слезы текут по ее щекам. — Вот что они хотят. Вот что они возьмут.

Она раздвигает ноги — медленно, словно через силу, и ведет его руку ниже, к самому сокровенному месту. Коля чувствует пальцами влажные складки, горячие, скользкие, и его член снова дергается в штанах — предательское тело откликается на прикосновение, хотя разум кричит от ужаса.

— Ты чувствуешь? — шепчет Елена. — Ты чувствуешь, какая я мокрая? Это не от желания. Это от страха. Мое тело готовится к тому, что должно произойти. Оно знает, что сопротивляться бесполезно.

Коля стоит, не в силах пошевелиться. Его пальцы лежат на ее промежности, чувствуя жар, влагу, пульсацию крови под тонкой кожей. Он хочет убрать руку, но не может — тело не слушается, застыло, как парализованное.

— Мам, — шепчет он. — Мам, я не могу...

— Можешь, — обрывает его Елена. — Ты должен. Ты должен понять, что такое быть женщиной в этом аду.

Она берет его за руку и начинает двигать — медленно, ритмично, водя его пальцами по влажным складкам. Коля чувствует, как его пальцы скользят по ее плоти, как они находят клитор — твердый, набухший, пульсирующий. Елена задерживает дыхание, когда его пальцы касаются этого места, и он чувствует, как ее тело вздрагивает, как она прикусывает губу, чтобы не застонать.

— Вот, — шепчет она. — Вот что они будут искать. Вот что они будут трогать, лизать, кусать.

Она двигает его рукой быстрее, и Коля чувствует, как ее тело отвечает на прикосновение — бедра начинают двигаться в такт, дыхание становится прерывистым, хриплым. Он видит, как ее глаза закрываются, как голова откидывается назад, как губы приоткрываются, выпуская тихий, дрожащий стон.

— Да, — шепчет она. — Вот так. Вот так они заставят меня кончать. Против моей воли. Мое тело будет предавать меня, и я не смогу ничего сделать.

Коля чувствует, как его собственное тело откликается на происходящее. Член в штанах твердый, пульсирующий, готовый взорваться от любого прикосновения. Он чувствует, как сперма поднимается, как она наполняет его, готовая выплеснуться. Он сжимает зубы, пытаясь сдержаться, но тело не слушается.

— Мам, — шепчет он. — Мам, я сейчас...

— Не сдерживайся, — говорит Елена, и в ее голосе появляется что-то новое — хриплое, низкое, почти звериное. — Кончи. Кончи прямо сейчас, глядя на то, как твоя мать учит тебя быть мужчиной.

Коля чувствует, как его тело содрогается. Сперма выплескивается из него, горячая, густая, пропитывая ткань штанов. Он сжимает пальцы на ее промежности, чувствуя, как ее тело тоже начинает содрогаться — она кончает вместе с ним, тихо, почти беззвучно, только дрожь проходит по ее телу, и она прижимается к нему, зарываясь лицом в его плечо.

Они стоят так несколько минут, тяжело дыша, прижавшись друг к другу. Коля чувствует, как слезы текут по его щекам, как они капают на ее волосы, на ее плечи. Он чувствует запах ее тела — пот, страх, секс, все смешалось в один тяжелый, горький аромат.

— Мам, — шепчет он. — Мам, прости меня. Я не хотел...

— Тихо, — обрывает его Елена. — Не извиняйся. Ты не виноват. Никто из нас не виноват.

Она отстраняется и смотрит на него — глаза красные, опухшие, но в них появляется что-то теплое, что-то живое. Она поднимает руку и вытирает слезы с его щек — пальцы дрожат, но движение нежное, почти материнское.

— Ты должен запомнить этот момент, — говорит она тихо. — Запомнить, как пахнет страх. Как чувствуется унижение. Потому что завтра — и послезавтра, и каждый день, пока они здесь — это будет нашей жизнью.

Она поворачивается и ложится на кровать, спиной к нему. Тело сжимается в комок, колени подтянуты к груди, и она зарывается лицом в подушку, чтобы он не слышал, как она плачет.

Коля стоит у окна, глядя на мать. В доме тихо — только часы тикают на стене, отсчитывая секунды до рассвета, и где-то вдалеке лает собака. Он чувствует запах спермы на своих штанах, запах ее тела на своих пальцах, запах страха, который пропитал этот дом насквозь.

Он смотрит на свои руки — на пальцы, которые все еще помнят тепло материнского тела. Он подносит руку к лицу и вдыхает — терпкий, женский, чужой запах, который въелся в кожу. Запах женщины, которую завтра возьмут чужие мужчины. Запах матери, которую он не сможет защитить.

Коля стоит у окна, сжимая подоконник дрожащими пальцами, и ждет рассвета, который принесет новый день — и новые унижения. В доме тихо — только часы тикают на стене, отсчитывая секунды, и где-то вдалеке лает собака. Он чувствует запах спермы на своих штанах, запах материнского тела на своих пальцах, и это смешивается в одно тяжелое, горькое чувство, которое сдавливает грудь.

За спиной — тишина. Елена лежит на кровати, свернувшись калачиком, и Коля слышит ее прерывистое дыхание — она не спит, просто притворяется, просто ждет, когда он уйдет от окна и ляжет. Но он не может. Ноги не слушаются, приросли к полу, и он стоит, глядя в темноту, где спят те, кто завтра придет снова.

— Коля, — слышит он шепот матери. — Иди спать.

Он не отвечает. Не может. Губы сжимаются в тонкую линию, и он продолжает смотреть в окно, на темные силуэты домов, на луну, которая прячется за облаками, словно ей стыдно смотреть на то, что происходит в этом селе.

Проходит минута. Две. Пять. Коля слышит, как скрипит кровать — Елена встает. Он чувствует ее шаги — босые ноги шлепают по деревянному полу, приближаясь. Он чувствует ее дыхание у своего плеча, чувствует запах ее тела — пот, страх, секс, все смешалось в один тяжелый, горький аромат.

— Ты не должен был видеть этого, — говорит она тихо, и голос дрожит. — Ничего этого не должно было случиться.

Коля молчит. Он смотрит на свои руки — на пальцы, которые все еще помнят тепло ее тела. Он подносит руку к лицу и вдыхает — терпкий, женский, чужой запах, который въелся в кожу.

— Мам, — шепчет он. — Мам, я не хочу, чтобы они трогали тебя.

Елена молчит. Она стоит рядом, и Коля чувствует, как ее рука ложится на его плечо — легкая, дрожащая, словно она боится прикоснуться к нему.

— Я знаю, — говорит она тихо. — Но это не в нашей власти.

— Я убью их, — говорит Коля, и голос срывается. — Я найду ружье отца и убью их обоих.

— Не надо, — обрывает его Елена. — Ты не сможешь. Ты еще ребенок.

— Я не ребенок! — кричит Коля, и голос ломается на полуслове. — Я мужчина! Мне уже 18! И я должен защищать тебя!

Елена берет его за плечи и разворачивает к себе. В темноте Коля видит ее лицо — бледное, с темными кругами под глазами, с запекшимися губами. Она смотрит на него долгим, тяжелым взглядом, и в этом взгляде — боль, страх, отчаяние и что-то еще, что он не может назвать.

— Коля, — слышит он шепот матери. — Просто. Иди. Спать.

Коля не двигается. Слова матери повисают в воздухе — тяжелые, липкие, как пот на его коже. Он слышит, как она стоит за спиной, чувствует ее дыхание, тепло ее тела через тонкую ткань ночной рубашки. Пальцы сжимают подоконник так, что кости белеют под кожей.

— Мам, — шепчет он, и голос срывается, ломается, как ветка под ногой. — Я не могу. Я не могу просто лечь и спать, зная, что завтра они...

— Коля, — обрывает его Елена, и в голосе появляется сталь, которой он раньше не слышал. — Ты сделаешь так, как я сказала. Иди. Спать.

Он поворачивается, медленно, словно в замедленной съемке. В темноте он видит ее лицо — бледное, с темными кругами под глазами, губы сжаты в тонкую линию. Она стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на него взглядом, который не терпит возражений. Но под этим взглядом он видит другое — страх. Глубокий, животный страх, который дрожит в ее пальцах, сжимающих локти.

Она делает шаг вперед и берет его за руку — холодные пальцы смыкаются на его запястье, и она тянет его от окна, от темноты, от дома Татьяны, где за закрытыми ставнями спят те, кто завтра придет снова. Она ведет его к кровати, и он идет, как слепой, спотыкаясь о половицы, чувствуя, как тело не слушается, как ноги становятся ватными.

— Ложись, — говорит она тихо, и голос дрожит. — Ложись и закрой глаза.

Он ложится на скрипучую кровать, чувствуя, как пружины впиваются в спину, как одежда липнет к влажной коже. Елена стоит рядом, смотрит на него сверху вниз, и в темноте ее лицо кажется маской — красивой, строгой, мертвой.

— Мам, — шепчет он. — Мам, я боюсь.

Она молчит. Просто стоит, глядя на него, и в ее глазах — пустота, которая страшнее любой боли. Потом она наклоняется, поправляет одеяло, касается пальцами его щеки — холодными, сухими.

— Спи, — говорит она. — Завтра будет новый день.

Она отворачивается и идет к своей кровати — босая, в длинной ночной рубашке, которая обтягивает ее стройную фигуру. Он смотрит, как она ложится, как подтягивает колени к груди, как зарывается лицом в подушку. Через минуту он слышит ее дыхание — ровное, прерывистое, не сон, а притворство.

Коля лежит, глядя в потолок, на темные балки, которые теряются в тени. Где-то тикают часы — мерно, неумолимо, отсчитывая секунды до рассвета. Он считает удары — один, два, три, десять, сто — пока цифры не сливаются в один сплошной гул, и он проваливается в тяжелый, беспокойный сон.

Утро приходит внезапно — резкий, болезненный свет бьет в глаза, и Коля открывает их, чувствуя, как голова раскалывается от тяжести. Он лежит, не двигаясь, вслушиваясь в звуки нового дня. За стеной — тишина. Птицы молчат. Даже ветер замер, словно воздух застыл в ожидании.

Он садится на кровати, трет лицо ладонями, чувствуя щетину на щеках — жесткую, колючую. В комнате пусто. Кровать матери пуста, одеяло сбито на сторону, и простыня хранит тепло ее тела — она встала недавно.

— Мам, — зовет он, голос хриплый, сухой. — Мам?

Тишина.

Он встает, натягивает штаны, застегивает рубашку — пальцы дрожат, пуговицы не слушаются, и он тратит минуту, чтобы справиться с последней, самой верхней. Босиком выходит в коридор, чувствуя холод деревянного пола под ступнями.

Первое, что он видит — свет из горницы. И голоса. Немецкая речь, гортанная, резкая, перебиваемая смехом. Он замирает, прижимаясь спиной к стене, и осторожно заглядывает в щель между дверью и косяком.

За столом сидит Штайнер. Он в расстегнутом мундире, рукава закатаны до локтей, и он пьет чай из большой кружки — той самой, из которой пил отец Коли. Напротив него стоит Елена, босая, в той же ночной рубашке, и смотрит в пол. Лицо бледное, глаза красные — она плакала.

— Gut morgen, фрау Елена, — говорит Штайнер с акцентом, и голос его звучит сладко, как патока. — Хорошая погода сегодня. Ты спала хорошо?

Елена молчит. Стоит, не двигаясь, и Коля видит, как дрожат ее пальцы, сжимающие подол рубашки.

— Я спрашиваю, — повторяет Штайнер, и голос становится жестче. — Ты. Спала. Хорошо?

— Да, — шепчет Елена. — Я спала хорошо, герр лейтенант.

— Хорошо, — Штайнер улыбается, но улыбка не касается глаз — холодных, цепких, скользящих по ее фигуре. — Ты врешь, конечно. Но это нормально, да? Все врут по утрам.

Он встает, подходит к ней — медленно, вальяжно, чувствуя себя хозяином положения. Его пальцы тянутся к ее лицу, и он берет ее за подбородок, заставляя поднять глаза.

— Ты красивая женщина, фрау Елена, — говорит он тихо. — У тебя красивые глаза. И губы. И тело, которое я хочу.

Она не двигается. Стоит, как статуя, позволяя ему касаться своего лица, своих губ. И Коля видит, как ее глаза закрываются — не в удовольствии, а в покорности, в отчаянии, в молитве, чтобы это закончилось быстрее.

— Сегодня, — говорит Штайнер, убирая руку и отворачиваясь. — Сегодня я приду к тебе вечером. Мы будем ужинать. Ты наденешь платье — не эту тряпку, а нормальное платье, которое подчеркивает твою грудь. Ты поняла?

— Да, герр лейтенант.

— Хорошо. — он садится обратно за стол, допивает чай, и ставит кружку на стол — резко, с глухим стуком. — А теперь принеси мне завтрак. Я голоден.

Елена поворачивается, и ее взгляд падает на щель в двери — прямо на Колю, который застыл, боясь дышать. Она смотрит на него долгим, тяжелым взглядом, и в ее глазах — предупреждение. Не выходи. Не вмешивайся. Стой и молчи.

Она проходит на кухню, и Коля слышит, как она гремит посудой, как режет хлеб, как ставит на стол тарелку. Он отступает в тень, прижимаясь к стене, и чувствует, как сердце колотится где-то в горле, как пот выступает на лбу.

— Варя, — шепчет он, и имя обжигает губы. — Что с Варей?

Он не может сидеть сложа руки. Не может ждать, пока они придут и за ними. Он проскальзывает в свою комнату, натягивает сапоги, и выходит через черный ход — тихо, стараясь не скрипеть половицами.

На улице — серый, влажный воздух. Небо низкое, тяжелое, обещает дождь. Он бежит к дому Татьяны, прячась за кустами, за заборами, чувствуя, как ветки хлещут по лицу, оставляя мокрые следы.

Дом стоит тихо. Ставни закрыты, дверь заперта. Он подбегает к забору, заглядывает в щель, и видит — во дворе Вернер, в одной рубашке, расстегнутой на груди. Он курит, глядя на небо, и в его лице — спокойствие, удовлетворение, сытость.

А за ним, у крыльца, стоит Татьяна — в разорванном платье, с распущенными волосами, босая. Она держится за косяк, и Коля видит, как дрожат ее руки, как она смотрит на Вернера взглядом, полным ненависти и страха.

— Ты будешь делать то, что я говорю, — слышит он голос Вернера — спокойный, ровный, как приговор. — Ты будешь улыбаться, когда я прикажу. Будешь раздеваться, когда я скажу. Будешь делать все, что я хочу. И если ты хоть раз ослушаешься — я отправлю твою дочь к солдатам. В общую палатку. На всю ночь. Ты понимаешь?

Татьяна молчит. Только смотрит на него, и в ее глазах — пустота, смерть, сломленность.

— Я спросил: ты понимаешь? — Вернер поворачивается и смотрит на нее в упор — холодно, стально.

— Да, — шепчет Татьяна, и голос ломается. — Я понимаю, герр капитан.

— Хорошо. — Вернер докуривает, бросает окурок в траву и подходит к ней. Он берет ее за подбородок — так же, как Штайнер брал Елену — и заставляет смотреть в глаза. — Сегодня приедет оберст. Важный человек. Ты будешь одета. Ты будешь улыбаться. Ты будешь подавать ужин. И когда он уедет — ты придешь ко мне в спальню. Сама. И будешь делать все, что я скажу. Ты поняла?

— Да, герр капитан.

Он отпускает ее, и она падает на колени, хватаясь за землю, за траву, за косяк — словно ищет опору, которая не дает ей упасть. Вернер смотрит на нее сверху вниз, и уголки его губ дергаются — не в улыбке, а в удовлетворении, в предвкушении.

Коля отступает от забора, прижимаясь спиной к мокрому дереву, и чувствует, как слезы текут по щекам — горячие, злые, бессильные. Он сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и чувствует, как кровь выступает под кожей, как боль проясняет мысли.

— Я убью их, — шепчет он, глядя в небо. — Я убью их всех. Клянусь.

Но слова повисают в воздухе, пустые, как обещания мальчишки, который не знает, что такое смерть. Он смотрит на свои руки — худые, слабые, руки ребенка, который никогда не держал оружия. И чувствует, как бессилие сжимает сердце, как страх заполняет каждую клетку тела.

За забором слышен голос Вернера — он зовет солдат, отдает приказы, готовится к приезду важного гостя. А Коля стоит, прижавшись к дереву, и смотрит на дом, где внутри, за закрытыми ставнями, спит Варя — та, которую он любит, которую не может защитить, которая завтра будет снова унижена.

Он не знает, сколько времени проходит. Минута? Час? Он стоит, глядя на серое небо, на облака, которые ползут низко, обещая дождь, на ворон, которые кружат над крышами, чуя поживу. И где-то вдалеке слышен звук мотора — машина приближается, везет новых гостей, новые унижения, новую боль.

Коля сжимает кулаки, разворачивается и бежит обратно — к дому, к матери, к Штайнеру, который ждет завтрак, к той жизни, которая стала адом. Он бежит, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, о камни, падая на колени и вставая снова, чувствуя, как кровь течет по разбитым ладоням.

Вбегает в дом — дверь распахнута настежь. В горнице пусто. Только на столе стоит недопитая кружка чая, и в воздухе пахнет табаком и одеколоном — запах чужой власти, который поселился в их доме навсегда.

— Мам, — зовет он, задыхаясь. — Мам!

Из спальни доносится звук — приглушенный, странный, похожий на всхлип или на стон. Коля бежит туда, распахивает дверь, и замирает на пороге.

Елена стоит на коленях перед кроватью. Перед ней — Штайнер, со спущенными штанами, и она держит его член во рту — медленно, покорно, механически, словно делает это не в первый раз. Штайнер держит ее за волосы, направляя движение, и на его лице — блаженство, разврат, власть.

— О, — говорит Штайнер, заметив Колю. — Мальчик вернулся. Хорошо. Смотри. Учись.

Коля стоит, не в силах двинуться, не в силах отвести взгляд. Он смотрит, как мать берет в рот чужой член, как слюна течет по подбородку, как глаза ее закрыты, как слезы текут по щекам, смешиваясь со слюной, падая на пол. Он видит, как ее тело содрогается, как она давится, как Штайнер тянет ее за волосы, заставляя глубже.

— Твоя мать — хорошая женщина, — говорит Штайнер, глядя на Колю. — Она старается. Она хочет угодить. Правда, фрау Елена?

Елена не отвечает. Только продолжает двигаться — ритмично, покорно, и Коля слышит, как ее дыхание сбивается, как она хрипит, как тело предает ее, отвечая на прикосновение, на насилие, на унижение.

Коля чувствует, как мир плывет перед глазами. Стены качаются, пол уходит из-под ног, и он хватается за косяк, чтобы не упасть. Он смотрит на мать, на Штайнера, на член, который исчезает в ее рту, и чувствует, как внутри что-то ломается — окончательно, бесповоротно, навсегда.

— Отпусти ее, — шепчет он, и голос его звучит тихо, почти неслышно. — Отпусти.

Штайнер поднимает бровь, смотрит на него с насмешкой, и продолжает двигаться, не отпуская волос Елены.

— Что ты сказал, мальчик?

— Я сказал — отпусти ее! — кричит Коля, и голос срывается на визг, на хрип, на вой раненого зверя. Штайнер отпускает Елену, застегивает штаны — медленно, вальяжно, давая мальчику время осознать свое место. Он подходит к Коле, нависая над ним — высокий, сильный, уверенный в своей безнаказанности.

— Ты хочешь что-то сказать, мальчик? — спрашивает он тихо, и в голосе — предупреждение. — Ты хочешь мне угрожать?

Коля смотрит на него, и в его глазах — слезы, злость, бессилие. Он сжимает кулаки, делает шаг вперед, но Штайнер просто отталкивает его — легким движением, как муху, и Коля летит на пол, ударяясь спиной о стену. Боль простреливает позвоночник, перед глазами плывут круги.

— Не трогай его! — кричит Елена, вскакивая с колен и бросаясь между ними. Она закрывает Колю собой, раскинув руки, и смотрит на Штайнера с отчаянием и мольбой. — Не трогай его, прошу. Он ребенок. Он просто испугался.

Штайнер смотрит на нее, на Колю, на их дрожащие фигуры, и медленно улыбается — хищной, сытой улыбкой.

— Хорошо, — говорит он. — Я не трону твоего мальчика. Сегодня. Но запомни — если он еще раз поднимет на меня голос, я отправлю его в лагерь. Ты поняла?

— Да, — шепчет Елена. — Да, герр лейтенант. Я поняла.

Штайнер поворачивается и выходит, насвистывая какую-то мелодию — легкую, веселую, словно только что не насиловал женщину ртом, словно не угрожал ее сыну смертью. Дверь захлопывается, и в комнате наступает тишина.

Елена опускается на колени рядом с Колей, обнимает его, прижимая к груди, и он чувствует, как она дрожит, как ее слезы капают на его волосы, как ее руки гладят его спину, его плечи, его голову — нежно, отчаянно, как в детстве.

— Мам, — шепчет он, зарываясь лицом в ее плечо. — Мам, я не могу больше. Я не могу смотреть, как они...

— Тихо, — шепчет она, целуя его в макушку. — Тихо, сынок. Мы справимся. Мы выживем.

— Я убью их, — шепчет он, и голос его звучит глухо, упрямо, как обещание. — Я убью их всех.

Елена молчит. Только сильнее прижимает его к себе, и Коля чувствует, как ее сердце колотится — быстро, неровно, как у пойманной птицы, которая бьется о прутья клетки, но не может вырваться.

За окном — звук мотора. Машина подъезжает к дому Татьяны, и Коля слышит голоса — немецкие, громкие, уверенные, голоса хозяев, которые пришли брать то, что им принадлежит.

Новый день начался. Новые унижения ждали.

Варя.

Новый день начался. Новые унижения ждали.

Рассвет пробивался сквозь щели ставней тонкими серыми полосами, ложился на пол, на скомканную простыню, на голые тела, которые лежали неподвижно, словно мертвые. Варя открыла глаза — веки слиплись от слез, во рту горький привкус рвоты и страха. Рядом, прижавшись к ней спиной, лежала мать — теплая, живая, но будто чужая, будто за ночь ее душа вышла из тела и теперь витает где-то под потолком, глядя на них сверху.

— Мам, — шепнула Варя, и голос сорвался, превратился в хрип.

Татьяна не ответила. Только пальцы ее сжались — судорожно, как у утопающего, который хватается за соломинку. Она лежала лицом к стене, голая, с синяками на бедрах и следами спермы на внутренней стороне бедер, которые засохли белесыми разводами, как соль на коже после пота.

За дверью — голоса. Немецкие. Вернер и Краузе пили чай в горнице, переговаривались, смеялись. Варя разобрала отдельные слова: "Mdchen", "Mutter", "widerlich" — девочка, мать, отвратительно. И смех. Сытый, утренний смех людей, которые хорошо выспались и готовы к новому дню.

— Sie ist wach, — сказал Вернер, и шаги его сапог застучали по половицам. — Ich hre sie atmen.

Варя замерла, притворилась мертвой. Но дверь открылась — резко, без стука, и свет из горницы упал на них обеих, осветил их наготу, их слабость, их унижение.

— Guten Morgen, meine Schnen, — сказал Вернер, останавливаясь на пороге. — Красивый утро, да?

Он говорил по-русски, коверкая слова, растягивая гласные, и от этого каждое слово звучало как плевок. Он подошел к кровати, остановился рядом с Варей, глядя на нее сверху вниз, и она чувствовала его взгляд на своем теле — на впалом животе, на острой ключице, на маленькой груди, которую она всю жизнь прятала под отцовскими рубашками.

— Вставай, — сказал он. — Завтрак готов. Краузе хотеть смотреть на тебя.

Варя не двинулась. Лежала, глядя в потолок, считая трещины в штукатурке — одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять — и чувствуя, как внутри поднимается черная волна, густая, тяжелая, похожая на рвоту, которая застревает в горле и душит.

— Я сказал — вставай, — повторил Вернер, и голос его стал жестче. Он наклонился, схватил Варю за волосы — короткие, русые, торчащие в разные стороны — и рванул вверх, заставляя сесть. Варя вскрикнула, схватилась за его руку, пытаясь ослабить хватку, но пальцы его были как стальные тиски, и боль прострелила кожу головы, отдалась в висках, в глазах, в сломанном запястье, которое запульсировало огнем.

— Отпусти ее! — закричала Татьяна, вскакивая с кровати, голая, растрепанная, с безумными глазами. Она бросилась к Вернеру, вцепилась в его руку, пытаясь оторвать от Вари, но он просто оттолкнул ее — легким движением плеча, и Татьяна полетела на пол, ударившись спиной о тумбочку, рассыпав по полу пузырьки и склянки.

— Мам! — крикнула Варя, пытаясь встать, но Вернер держал ее крепко, накрутив волосы на кулак, заставляя сидеть на месте.

— Тихо, — сказал Вернер, глядя на Татьяну. — Тихо, фрау доктор. Твоя дочь жива. Пока. Если ты будешь делать, что я говорю, она будет жить дальше. Если нет...

Он не договорил. Только улыбнулся — той самой холодной, сытой улыбкой, от которой у Вари внутри все переворачивалось, и отпустил ее волосы, отступив на шаг.

— Одевайся, — сказал он Варе. — Краузе ждать. Он хотеть позавтракать и посмотреть. Ты будешь сидеть за столом. Голая. Чтобы он видел тебя. Понимаешь?

Варя молчала. Смотрела на него пустыми глазами, и в голове билась одна мысль: нож. Нож на столе в горнице. Если дотянуться, если успеть, если всадить ему в горло, в глаз, в живот — куда угодно, лишь бы он упал, лишь бы захлебнулся кровью, лишь бы кончился этот кошмар.

— Я спрашиваю — понимаешь? — повторил Вернер, и в голосе его появилась угроза.

— Да, — сказала Варя, и голос ее звучал глухо, как из бочки. — Я понимаю.

— Gut. Тогда иди.

Варя встала, пошатываясь, чувствуя, как кружится голова, как подкашиваются ноги, как боль в запястье отдает в локоть, в плечо, в шею. Она сделала шаг к двери, потом остановилась, обернулась на мать, которая сидела на полу среди осколков, глядя на нее с ужасом и мольбой.

— Мам, — сказала Варя тихо. — Я люблю тебя.

И вышла в горницу.

Краузе сидел за столом, развалившись на стуле, с кружкой чая в руке. Он был без кителя, в одной рубашке с расстегнутым воротом, и вид у него был довольный, хозяйский, как у человека, который владеет этим домом и всем, что в нем. Увидев Варю, он присвистнул, окинул ее взглядом — медленно, смакуя, останавливаясь на каждом изгибе, на каждой впадинке.

— Komm her, маленькая, — сказал он, поманив пальцем. — Подойди. Дай посмотреть на тебя.

Варя подошла. Остановилась перед ним, голая, дрожащая, сжимая здоровую руку в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь, оставляя красные полумесяцы. Краузе протянул руку, провел пальцем по ее животу — от пупка вниз, к лобку, медленно, почти нежно, и Варя вздрогнула, отшатнулась, но он схватил ее за бедро, притянул к себе, заставляя стоять между его раздвинутых колен.

— Красивая, — сказал он, глядя на нее снизу вверх. — Маленькая, но красивая. Хорошая кожа. Гладкая. Молодая. Вернер, ты прав — она лучше матери.

— Halt die Klappe, — буркнул Вернер, входя в горницу. — Не порть ее. Она еще нужна.

— Wofr? — усмехнулся Краузе, не отпуская Варю. — Fr was brauchst du sie noch? Ты уже взял мать. Возьми и дочь. Что ты ждешь?

Вернер подошел к столу, сел напротив, налил себе чаю. Глянул на Варю — холодно, оценивающе, как на вещь, которую еще не решил, покупать или нет.

— Я жду, когда она сама захочет, — сказал он, и в голосе его была насмешка. — Когда она придет ко мне и попросит. Тогда это будет интересно.

Краузе рассмеялся — громко, хрипло, запрокинув голову.

— Du bist verrckt, Werner! Ты сумасшедший! Она не придет. Она ненавидит тебя. Смотри — она дрожит. Она хочет тебя убить.

— Пусть, — пожал плечами Вернер. — Пусть ненавидит. Пусть хочет убить. Это делает игру интереснее. А пока — она будет стоять здесь, голая, и смотреть, как мы завтракаем. Это ее наказание за то, что она спрятала нож.

Краузе снова посмотрел на Варю, и в глазах его мелькнуло что-то хищное, голодное. Он отпустил ее бедро, откинулся на спинку стула, взял кружку с чаем, но не пил — смотрел на нее поверх кружки, раздевая взглядом, проникая под кожу, в самую душу.

— Gut, — сказал он. — Пусть стоит. Мне нравится смотреть на нее.

Варя стояла, глядя в стену, стараясь не думаь о том, что ее тело видно им обоим, что они рассматривают каждый сантиметр ее кожи, что они обсуждают ее, как кусок мяса на рынке. Она смотрела на стол, на остатки завтрака, на нож, который лежал рядом с тарелкой Вернера — большой, кухонный, с деревянной ручкой, которой вчера резали хлеб, и которым она хотела убить его сегодня ночью.

Нож был рядом. В двух шагах. Если прыгнуть, если схватить, если ударить — но Краузе держал ее за бедро, и Вернер смотрел на нее в упор, и рука ее была сломана, и сил почти не осталось.

— Was ist mit der Mutter? — спросил Краузе, отпивая чай. — Она будет завтракать с нами?

— Nein, — ответил Вернер. — Мать будет ждать. Она уже получила свою порцию вчера. Сегодня — очередь дочери.

Он встал, подошел к Варе, встал за ее спиной, и она почувствовала его дыхание на своей шее — горячее, влажное, пахнущее чаем и табаком. Он провел рукой по ее спине, от плеча до поясницы, медленно, неспешно, как гладят кошку, и Варя зажмурилась, сжала зубы, чувствуя, как кожа покрывается мурашками от отвращения.

— Красивая спина, — сказал Вернер, обращаясь к Краузе. — Гладкая. Тонкая. Позвонки видны. Она не ест, наверное. Нервничает.

— Lass sie essen, — предложил Краузе. — Пусть сядет за стол. Покорми ее. С руки.

Вернер усмехнулся, обошел Варю, остановился перед ней, взял ее за подбородок — большим и указательным пальцами, сжал, заставляя поднять голову, посмотреть ему в глаза.

— Хочешь есть? — спросил он. — Хочешь хлеба? Я дам тебе хлеба, если ты попросишь.

Варя молчала. Смотрела на него пустыми, мертвыми глазами, и внутри у нее было пусто — ни страха, ни злости, ни надежды. Только черная яма, в которую она падала, падала, падала, и дна не было.

— Не хочешь, — кивнул Вернер, отпуская ее подбородок. — Тогда стой. Смотри. Учись.

Он вернулся за стол, взял кусок хлеба, намазал маслом, откусил, запил чаем, и они с Краузе снова заговорили по-немецки, быстро, непонятно, только отдельные слова долетали до Вари — "Russland", "Front", "Partisanen", "Genug" — Россия, фронт, партизаны, достаточно.

Варя стояла, глядя в окно, за которым занимался новый день, и думала о том, что где-то там, за этим серым небом, идет война, и ее отец, может быть, еще жив, и Коля, наверное, стоит сейчас у своего окна и смотрит на их дом, и мать лежит на полу в спальне, и ничего, ничего, ничего не изменится.

Только солнце поднимется выше, и станет жарче, и мухи начнут жужжать над остатками еды, и немцы будут смеяться, и пить чай, и смотреть на нее, и ждать, когда она сломается, когда упадет на колени и попросит пощады.

Но она не сломается. Она не даст им этого удовольствия.

Она будет стоять. Голая. Смотреть в окно. И считать минуты до того момента, когда она сможет убить их.

Даже если для этого придется умереть самой.

— Sie hat Mut, — сказал Краузе тихо, глядя на Варю. — У нее есть смелость. Я уважаю это. Но смелость не спасет ее, когда придет время.

— Время придет сегодня, — ответил Вернер по-русски, чтобы Варя поняла. — Сегодня вечером. Краузе уезжает завтра утром, и он хочет получить подарок на прощание.

Он посмотрел на Варю, и в глазах его блеснул холодный, расчетливый огонь.

— Ты будешь его подарком, kleine Varya. Ты будешь лежать на этой кровати, раздвинешь ноги и примешь его. И если ты будешь хорошо себя вести, я отпущу твою мать. Ненадолго. До вечера.

Варя молчала. Только сжала кулак здоровой руки так, что ногти прокололи кожу, и по пальцам потекла кровь — тонкими струйками, красными, горячими, живыми.

— Gut, — сказал Вернер, допивая чай. — Тогда решено. А пока — иди в спальню, одень мать и приведи ее сюда. Я хочу, чтобы она смотрела, как я трахаю ее дочь.

Варя стояла, словно её пригвоздили к полу. Слова Вернера повисли в воздухе — тяжёлые, липкие, необратимые. Она смотрела на него пустыми глазами, и внутри неё было только одно — пустота. Ни страха, ни злости, ни отвращения. Только гулкая чёрная яма, в которую проваливалось всё, что ещё оставалось от неё самой.

— Ты глухой? — Вернер поднял бровь, глядя на неё поверх кружки. — Я сказал — иди. Приведи мать. Она будет смотреть.

Варя разжала кулак здоровой руки — на ладони остались четыре красных полумесяца от ногтей, проколовших кожу. Кровь выступила мелкими капельками, горячая и липкая. Она перевела взгляд на Краузе — тот сидел, развалившись на стуле, и смотрел на неё с голодной усмешкой, облизывая губы, словно уже пробовал её на вкус.

— Geh schon, — сказал Краузе, махнув рукой. — Иди. Не заставляй капитана ждать.

Варя повернулась. Каждый шаг давался с трудом — ноги стали ватными, не слушались. Она прошла через горницу, мимо стола с остатками завтрака, мимо окна, за которым уже поднималось солнце, и толкнула плечом дверь в спальню.

Татьяна лежала на полу, скорчившись, прижав колени к груди. Она не плакала — только смотрела в стену невидящими глазами, и на лбу у неё запеклась кровь от разбитой чашки, осколки которой она так и не собрала. Длинные светлые волосы разметались по доскам, спутанные, влажные от пота и слёз. Она была всё ещё голая — Вернер не дал ей одеться, когда вышвырнул из спальни ночью.

— Мама, — сказала Варя. Голос сел, вышел хриплым, чужим. — Вставай.

Татьяна не пошевелилась. Только веки дрогнули — она узнала голос дочери.

— Вставай, — повторила Варя, наклонилась и взяла мать за плечо. Кожа Татьяны была холодной и липкой. — Он зовёт тебя. Обеих.

Татьяна медленно повернула голову. Её глаза — когда-то весёлые, задорные, голубые, как летнее небо — теперь были тусклыми, мёртвыми, с красными прожилками лопнувших сосудов.

— Зачем? — прошептала она. — Что ещё он хочет?

Варя не ответила. Просто протянула руку, помогая матери подняться. Татьяна встала на колени, потом на ноги — её качнуло, и Варя подхватила её, прижала к себе. На миг они замерли, обнявшись — две обнажённые женщины, мать и дочь, в комнате, пропахшей чужим потом и страхом.

— Надень платье, — сказала Варя, отстраняясь. Она подошла к стулу, где висело домашнее платье Татьяны — ситцевое, в мелкий цветочек, которое мать носила по вечерам. Протянула ей. — Надень. И пойдём.

Татьяна взяла платье, но руки не слушались — ткань выскользнула, упала на пол. Она нагнулась, подняла, прижала к груди, словно ища защиты, и посмотрела на Варю с мольбой.

— Варенька... — голос сорвался. — Не надо. Я не могу. Я не выдержу.

— Выдержишь, — сказала Варя и сама удивилась, как ровно прозвучал её голос. — Ты всё выдержишь. Я выдержу. Мы выживем. А потом я их убью. Обоих. Сегодня.

Татьяна зажмурилась, и по щекам потекли слёзы — быстрые, горячие, солёные. Она натянула платье через голову, завязала пояс дрожащими пальцами, пригладила волосы — и стала похожа на себя прежнюю, только глаза выдавали: внутри неё что-то сломалось навсегда.

— Идём, — сказала Варя и взяла мать за руку.

Они вышли в горницу вместе.

Вернер сидел на том же месте, крутил в пальцах пустую кружку. Краузе встал, когда женщины вошли, и плотоядно улыбнулся, оглядывая их обеих — мать в мятом платье, дочь всё ещё нагую, с кровоточащей ладонью и припухшим запястьем.<р>— Schn, — сказал он, глядя на Варю. — Очень красиво. Капитан, ты умеешь выбирать.

Вернер поставил кружку на стол и поднялся. Подошёл к Варе, встал за её спиной, провёл ладонью по её плечу, по лопатке, по пояснице — медленно, собственнически, словно проверял товар.

— Разве я не говорил? — спросил он по-немецки, глядя на Краузе. — Sie ist perfekt. Молодая, упругая, и она ненавидит меня. Это придаёт вкус.

Краузе рассмеялся — хрипло, гортанно, и в этом смехе не было ничего человеческого.

— Also, Werner. Покажи мне, как ты её трахаешь. Я хочу видеть.

Вернер взял Варю за здоровую руку, подвёл к столу. Стол был деревянный, грубый, покрытый скаертью с вышитыми петухами — Татьяна вышивала её долгими зимними вечерами, когда муж был ещё дома. Теперь на этой скатерти стояли грязные тарелки и недопитый чай.

— Ложись, — сказал Вернер коротко. — На спину. Ноги к краю.

Варя не двинулась. Стояла, глядя на стол, и внутри неё боролись два желания — броситься на него, вцепиться зубами в горло, или упасть на колени и просить пощады. Она не сделала ни того, ни другого. Просто легла.

Доски стола были твёрдыми, холодными, пахли хлебом и кислым чаем. Она запрокинула голову, увидела над собой потолок — тёмные балки, паутину в углу, муху, ползущую по известке. Муха жужжала, и этот звук заглушал всё остальное.

Вернер стал между её раздвинутых ног. Он не торопился — расстегнул ширинку медленно, глядя ей в глаза, давая время осознать, что произойдёт. Член его уже встал — толстый, твёрдый, с набухшей головкой, влажной от смазки. Он взял его в кулак, провёл по длине, сжимая, показывая Краузе, словно хвастаясь трофеем.

— Schau, — сказал он, обращаясь к Краузе, но глядя на Татьяну. — Посмотри, мать. Я беру твою дочь. Ты будешь смотреть, пока я не кончу. А потом, может быть, дам тебе облизать её.

Татьяна стояла у стены, вцепившись пальцами в подоконник, и смотрела. Она не могла отвести взгляд — её глаза были прикованы к члену Вернера, к тому, как он приставил его к промежности Вари, как раздвинул её половые губы большим пальцем, как примерился, толкаясь головкой во влажные складки.

Варя была суха. Она чувствовала, как головка упирается в её плоть, пытается войти, скользит по нежной коже, раздвигает, давит — и не может проникнуть. Вернер выругался по-немецки, сплюнул себе на пальцы, смазал член слюной, потом толкнулся сильнее, грубее, разрывая сухую плоть.

Варя вскрикнула. Руки её вцепились в края стола, пальцы побелели, и сломанное запястье отозвалось острой болью, но она не отпустила — вцепилась ещё сильнее, чтобы не закричать снова.

— Gut, — выдохнул Вернер, входя глубже. — Узкая. Тесная. Как девственница. Ты была девственница, kleine Varya? Или Коля уже успел?

Варя молчала, глядя в потолок. Муха ползла по балке, и Варя считала шаги мухи, чтобы не слышать его голоса, не чувствовать, как чужой член наполняет её изнутри, растягивает, причиняет боль.

Вернер начал двигаться — медленно, глубоко, каждый толчок выбивал из неё воздух, заставлял тело вздрагивать. Он наклонился над ней, упёршись ладонями в стол по обе стороны от её головы, и задышал ей в лицо — горячо, влажно, пахнуло табаком и чаем.

— Смотри на меня, — приказал он. — Смотри, когда я трахаю тебя.

Варя не смотрела. Она смотрела на муху, которая теперь ползла по потолку, и считала: раз, два, три, четыре...

Вернер ударил её по щеке — не сильно, но звонко, голова мотнулась в сторону, и муха пропала из виду.

— Я сказал — смотри.

Варя перевела взгляд на него. Голубые глаза Вернера были холодны, как зимнее небо, и в них не было ничего, кроме расчётливого удовольствия. Он двигался ритмично, размеренно, словно выполнял физическое упражнение, и только дыхание сбивалось, становясь чаще, тяжелее, хриплее.

— Краузе, — сказал он, не оборачиваясь. — Sie ist eng. Wie ihre Mutter, aber besser. У матери шире, она рожала. А эта — как ножны для моего ножа.

Краузе подошёл ближе, встал сбоку от стола, и Варя увидела его лицо — острые черты, лисья усмешка, зелёные глаза, которые впивались в её тело, раздевали его, рассматривали каждую складку, каждый мускул, каждую каплю пота, выступившую на коже.

— Kann ich? — спросил он, показывая на Варю.

— Spter, — ответил Вернер, не сбавляя темпа. — Сначала я. Потом ты. Пусть привыкнет.

Он ускорился — толчки стали резче, глубже, стол заскрипел под тяжестью двух тел, и чашка, стоявшая на краю, упала и разбилась, рассыпав осколки по полу. Татьяна вздрогнула, когда черепок ударился о её босую ногу, и снова перевела взгляд на дочь.

Варя лежала неподвижно, только тело её содрогалось от каждого толчка. Она не стонала, не плакала — только смотрела на Вернера пустыми глазами, и с каждой секундой внутри неё что-то умирало.

Вернер наклонился ещё ниже, почти лёг на неё, и зашептал в ухо — по-немецки, хрипло, сбиваясь:

— Мне нравится, как ты пахнешь. Страхом. Потом. Кровью. Ты пахнешь как добыча. Я буду трахать тебя каждый день, пока не сломаю. А потом найду другую. Таких, как ты, много. Русских сук — много.

Варя молчала.

— Скажи что-нибудь, — потребовал он, сжимая её подбородок пальцами, поворачивая лицо к себе. — Скажи, что тебе нравится. Что я хорошо трахаю тебя.

Она молчала.

Он сильнее сжал пальцы, до хруста, и она почувствовала, как её челюсть немеет от боли.

— Скажи.

— Нравится, — выдохнула Варя. Голос был мёртвым, безжизненным. — Ты хорошо трахаешь меня, герр капитан.

Вернер усмехнулся, отпустил её подбородок и выпрямился. Он перехватил её ноги, закинул их себе на плечи, меняя угол, входя ещё глубже, и Варя закусила губу до крови, чтобы не закричать.

Краузе стоял рядом, расстегнув ширинку, и медленно, неспешно мастурбировал, глядя на то, как член Вернера входит и выходит из тела Вари. Смазка блестела на его головке, и он сжимал ствол кулаком, с усилием, дыша через рот.

— Sie hat schne Brste, — сказал он, кивая на грудь Вари. — Маленькие, но твёрдые. Как у мальчика. Мне нравится.

— Потрогай, — разрешил Вернер. — Только не отвлекай меня.

Краузе протянул руку и сжал грудь Вари — грубо, больно, сминая сосок пальцами, крутя его, пока она не зашипела сквозь зубы. Потом наклонился и лизнул сосок — языком, влажным и горячим, обвёл вокруг, прикусил, и Варя дёрнулась, пытаясь отстраниться, но Краузе держал крепко, не отпуская, всасывая кожу, оставляя красный след.

Вернер ускорился. Его дыхание стало хриплым, рваным, и он заговорил по-немецки — быстро, бессвязно, ругаясь сквозь зубы. Он входил в Варю с нарастающей силой, и она чувствовала, как её внутренности сжимаются от боли, как каждый толчок отдаётся в пояснице, как тело перестаёт ей принадлежать.

— Ich komme, — выдохнул он. — Jetzt. Jetzt.

Он кончил глубоко внутри неё — горячей, пульсирующей струёй, и Варя почувствовала, как чужое семя заполняет её, растекается по внутренней стороне бедра, тёплое и липкое. Вернер замер на мгновение, тяжело дыша, потом медленно вышел, и сперма потекла по её ноге, капая на скатерть с вышитыми петухами.

Татьяна, стоявшая у стены, медленно сползла на пол. Она смотрела на дочь, на белые следы спермы на её бёдрах, и из горла вырвался звук — не плач, не рыдание, а глухой, надрывный вой, похожий на звериный.

Вернер застегнул ширинку и отошёл, освобождая место.

— Deine Runde, — сказал он Краузе, кивком указывая на Варю. — Но недолго. У нас ещё есть дела.

Краузе улыбнулся, облизнул губы, и шагнул к столу, на котором лежала Варя — неподвижная, голая, с капающей по ноге спермой и кровью на разбитой губе.Краузе приблизился к столу, и свет керосиновой лампы упал на его лицо — острые скулы, лисья улыбка, зелёные глаза, в которых горел голодный огонь. Он остановился между раздвинутых ног Вари, положил ладони на её бёдра и медленно провёл вверх, до талии, сжимая кожу, оставляя красные следы от пальцев.

— Schn, — выдохнул он, наклонившись к её животу. — Sehr schn.

Он лизнул её ниже пупка — языком, влажным и горячим, провёл дорожку вверх, между грудями, до ключицы. Варя лежала неподвижно, глядя в потолок, и только мышцы живота вздрагивали от каждого прикосновения.

Краузе выпрямился, расстегнул ремень, и брюки скользнули вниз, обнажая длинный, тонкий член, уже твёрдый, с влажной головкой, блестящей в свете лампы. Он сжал его в кулаке, провёл ладонью по стволу, медленно, смакуя, и шагнул ближе к столу.

— Смотри, Вернер, — сказал он по-русски, коверкая слова. — Ябуду трахать её медленно. Очень медленно. Чтобы она запомнила.

Вернер стоял у стены, застёгивая ширинку, и улыбался — холодной, довольной улыбкой человека, который смотрит представление.

— Работай, — сказал он. — Покажи ей, как немецкий офицер умеет трахать русскую свинью.

Краузе наклонился над Варей, взял её за подбородок и повернул лицо к себе.

— Смотри на меня, — приказал он. — Когда я буду входить в тебя, ты будешь смотреть мне в глаза. Поняла?

Варя молчала. Её карие глаза были пусты, как у куклы, и смотрели сквозь него.

Краузе ударил её по щеке — резко, открытой ладонью, голова мотнулась в сторону, и на губе выступила свежая кровь.

— Я сказал — поняла?

— Поняла, — прошептала Варя.

— Громче.

— Поняла, — повторила она, и голос дрогнул.

— Gut.

Он отпустил её подбородок, перехватил член у основания и приставил головку к её входу — скользкому, влажному от спермы Вернера и её собственной крови. Варя почувствовала давление, чужой жар, и зажмурилась.

— Открой глаза, — сказал Краузе.

Она открыла.

Он вошёл — медленно, дюйм за дюймом, и Варя почувствовала, как её тело раздвигается, принимая чужую плоть. Это было сухо, болезненно — смазка Вернера уже вытекла, и член Краузе входил с натугой, растягивая кожу, заставляя её шипеть сквозь зубы.

— Какая узкая, — выдохнул Краузе, закрывая глаза. — Как будто я трахаю ребёнка.

Он остановился, давая ей привыкнуть, и Варя чувствовала, как он пульсирует внутри неё, как член наполняет её, заполняя пустоту, которую оставил Вернер.

— Смотри, — сказал он, кивая вниз. — Смотри, как я вхожу в тебя.

Варя опустила взгляд. Серые глаза Краузе блестели, и она увидела, как его член исчезает в её теле, как кожа натягивается вокруг него, как капелька крови смешивается со слюной на разбитой губе.

— Тебе нравится? — спросил он, начиная медленно двигаться — вперёд-назад, вперёд-назад, ритмично, как маятник.

Варя молчала.

— Я спросил — тебе нравится, когда тебя трахают?

— Нравится, — выдавила она.

— Что нравится?

— Нравится, когда меня трахают.

— Кто тебя трахает?

— Герр оберст-лейтенант.

— Имя, — потребовал он. — У меня есть имя.

— Краузе, — прошептала она.

— Полностью.

— Герр оберст-лейтенант Краузе.

— Gut.

Он ускорился. Теперь толчки стали глубже, резче, и стол заскрипел под тяжестью его тела. Краузе дышал через рот, сбиваясь, и Варя чувствовала его запах — пот, одеколон, табак и что-то ещё, кислое, металлическое, чужое.

— У неё хорошее тело, — сказал Краузе, обернувшись к Вернеру. — Тощее, как у мальчика, но внутри — огонь. Чувствуешь, как она сжимается?

— Я чувствовал, — ответил Вернер, закуривая папиросу. — Она сжимается, когда я кончаю. Как будто хочет выпить меня.

Татьяна, сидевшая на полу у стены, смотрела на это — на чужого мужчину, который трахал её дочь, на её дочь, которая лежала неподвижно, позволяя этому происходить. Она хотела закричать, вскочить, броситься на него, но ноги не слушались, и только пальцы впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы от ногтей.

— Мама, — вдруг сказала Варя — тихо, почти беззвучно.

Татьяна вздрогнула.

— Мама, не смотри.

Голос Вари был ровным, мёртвым, но в нём звучала мольба — последняя искра человеческого достоинства.

— Закрой глаза, мама. Не смотри на меня.

Татьяна зажмурилась. Она слышала только скрип стола, тяжёлое дыхание Краузе и его хриплые стоны, которые становились всё чаще, всё громче.

— Ja, ja, ja, — забормотал он, переходя на немецкий. — Ich komme, ich komme, gleich...

Он кончил — с глубоким, гортанным выдохом, сжимая бёдра Вари так сильно, что пальцы оставили синяки. Он пульсировал внутри неё долго, бесконечно долго, и Варя чувствовала, как горячая струя заливает её, смешиваясь с семенем Вернера, стекая по ягодицам на скатерть, на вышитых петухов, которые теперь были мокрыми и липкими.

Краузе замер на мгновение, тяжело дыша, потом медленно вышел. Член его был всё ещё твёрдым, влажным от смеси спермы и крови.

— Она хороша, — сказал он Вернеру, застёгивая брюки. — Я хочу её завтра. И послезавтра. И каждый день, пока мы здесь.

— Получишь, — кивнул Вернер. — Но сначала — мать.

Он взглянул на Татьяну, которая сидела на полу, сжавшись в комок, с закрытыми глазами.

— Поднимись, — сказал он. — Твоя очередь.

Татьяна открыла глаза и посмотрела на него — с ненавистью, с мольбой, с чем-то, что было страшнее любви.

— Нет, — прошептала она.

— Да, — сказал Вернер. — Я не кончил. Я хочу ещё. И ты будешь.

Он подошёл к ней, схватил за волосы и потащил к столу, где лежала Варя — неподвижная, с раздвинутыми ногами, с белыми следами спермы, стекающими по внутренней стороне бёдер.

— Смотри, — сказал Вернер, поднимая Татьяну за подбородок и поворачивая её лицо к дочери. — Смотри, что мы сделали с твоей дочерью. А теперь я сделаю это с тобой. И ты будешь смотреть на неё, когда я буду трахать тебя. Чтобы ты знала — это ты виновата. Ты не защитила её. Ты позволила.

Татьяна смотрела на Варю — на пустые глаза дочери, на разбитую губу, на синяки на бёдрах. И в этом взгляде было столько боли, что Краузе, стоявший рядом, отвернулся.

Вернер расстегнул ширинку снова — член его уже поднялся, твёрдый и готовый. Он развернул Татьяну спиной к столу, заставил её наклониться, упереться ладонями в скатерть, рядом с головой Вари.

— Раздвинь ноги, — приказал он.

Татьяна не двигалась.

Он ударил её по затылку, и она упала лицом на стол, рядом с дочерью, чувствуя запах спермы и крови, чувствуя тепло тела Вари.

— Раздвинь, или я убью её прямо сейчас.

Татьяна раздвинула ноги.

Вернер вошёл в неё сзади, без смазки, без подготовки, и Татьяна закричала — громко, надрывно, как раненый зверь. Он начал двигаться сразу, жёстко, глубоко, и каждый толчок отдавался в её теле, в её груди, в горле, из которого вырывались только всхлипы и стоны.

— Смотри на неё, — приказал Вернер, сжимая её волосы и поворачивая голову к Варе. — Смотри, что ты сделала.

Татьяна смотрела. Она видела лицо дочери — такое близкое, такое родное, и такое чужое. Варя лежала неподвижно, но глаза её были открыты, и в них стояли слёзы — первые слёзы, которые Татьяна видела у дочери с тех пор, как та была маленькой.

— Мама, — прошептала Варя. — Мама, прости меня.

— Нет, — выдохнула Татьяна, чувствуя, как член Вернера входит в неё снова и снова. — Нет, это я...

— Молчать, — рявкнул Вернер и ускорился.

Краузе стоял рядом, расстегнув ширинку снова, и мастурбировал, глядя на мать и дочь — на две головы рядом, на слезы, смешивающиеся на скатерти, на тела, которые дрожали в унисон.

— Das ist echt schn, — сказал он по-немецки. — Mutter und Tochter. Zusammen auf dem Tisch.

— Siehst du? — ответил Вернер, не сбавляя темпа. — Siehst du, wie sie sich schmen? Как они стыдятся? Это лучше, чем трахать их по отдельности.

Он кончил быстро — в несколько последних толчков, хрипя и ругаясь сквозь зубы, и замер, прижимаясь к Татьяне, тяжело дыша ей в затылок.

Татьяна лежала на столе, рядом с дочерью, и чувствовала, как сперма стекает по её ноге, капая на пол, смешиваясь с лужей под столом.

Краузе убрал член обратно в брюки, застегнул ширинку и подошёл к бутылке самогона, стоявшей на комоде. Налил себе полный стакан, выпил залпом и крякнул.

— Guter Abend, — сказал он, улыбаясь Вернеру. — Guter Abend.

Вернер вышел из Татьяны, застегнул брюки и отошёл к окну, закуривая новую папиросу.

— Убери их в спальню, — сказал он, не оборачиваясь. — Утром решим, что с ними делать.

Татьяна медленно выпрямилась, опираясь дрожащими руками на край стола. Варя не двигалась — лежала, уставившись в потолок, и только грудь вздымалась, доказывая, что она ещё жива.

— Вставай, — прошептала Татьяна, касаясь плеча дочери. — Варя, вставай. Пойдём.

Варя не реагировала.

Татьяна взяла её за руку и потянула, заставляя сесть. Варя поднялась — медленно, как во сне. Она смотрела прямо перед собой, не видя ничего.

— Пойдём, — повторила Татьяна, обнимая дочь за плечи, ведя её к спальне.

Краузе смотрел им вслед, допивая второй стакан самогона.

— Жалко, что они не сопротивляются, — сказал он. — С сопротивлением интереснее.

— Они будут, — ответил Вернер, выпуская клуб дыма. — Мы их сломаем. Не сегодня. Но сломаем.