Пальцы сами собой нащупали край наволочки — грубую ткань, штопаную-перештопаную ещё материнскими руками. Под ней, вмятый в перину, лежал кухонный нож. Тяжёлый, с костяной рукояткой, которую Варя знала на ощупь с детства: мать резала им хлеб, чистила картошку, срезала травы для отваров. Теперь лезвие холодило ладонь даже через наволочку.

Она отдёрнула руку. Рано. Ещё рано.

Маленькое зеркало в медной оправе висело на стене у окна — мать повесила его здесь, когда Варя была совсем девчонкой, чтобы та могла прихорашиваться перед школой. Сейчас оно отражало худое, угловатое лицо с острыми скулами и короткими русыми волосами, торчащими в разные стороны после целого дня в духоте. Варя смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Вот эти тени под глазами — их не было неделю назад. Вот эта складка между бровей — она появилась, когда Вернер впервые вошёл в их дом.

Она расстегнула верхнюю пуговицу отцовской рубашки. Потом вторую. Пальцы дрожали — не от страха, от злости. От бессильной, жгучей злости, которая копилась в ней весь день, пока она сидела запершись в комнате и слушала, как мать плачет в горнице.

Рубашка упала на пол, и в зеркале отразилась девушка в белой майке, перехваченной под грудью широким бинтом. Варя наматывала его каждое утро уже два года — с тех самых пор, как грудь начала расти и привлекать нездоровое внимание деревенских парней. Бинт делал её плоской, как мальчишку, и это было удобно: легче бегать, легче таскать носилки, легче быть незаметной. Никто не смотрит на пацанку, никто не провожает её взглядом.

Никто, кроме Вернера.

Она подцепила край бинта ногтем и потянула. Ткань, прилипшая к вспотевшей коже, поддалась с тихим шорохом. Один виток. Второй. Третий. Бинт сползал с плеч, и в зеркале проступало то, что Варя так старательно прятала: небольшая, высокая грудь с бледно-розовыми сосками, которая делала её не пацанкой, не медсестрой, не дочерью Николая — а молодой женщиной.

Женщиной, которую немецкий капитан хотел взять сегодня ночью.

Она сжала зубы так, что желваки заходили под скулами. Ладно. Хорошо. Он хочет женщину — он её получит. Но эта женщина будет с ножом под подушкой, и если он хоть на секунду расслабится, если хоть на мгновение отвернётся — она всадит лезвие ему в горло.

Варя сунула руку под наволочку и сжала рукоятку. Костяная, гладкая, нагретая теплом её тела. Она вытащила нож и повернула к свету — закатное солнце, пробивавшееся сквозь мутное стекло, блеснуло на отточенном лезвии. Мать всегда держала кухонную утварь в порядке. Этот нож мог резать хлеб на прозрачные ломти — и с такой же лёгкостью он войдёт в немецкую плоть.

«Я убью тебя, сука», — прошептала она своему отражению. Нож в её руке не дрожал.

За стеной, в горнице, скрипнула половица. Варя вздрогнула и быстро сунула нож обратно под подушку, натянула майку на плечи. Шаги — тяжёлые, размеренные, не материнские — протопали через горницу к выходу. Хлопнула дверь. Голоса во дворе: немецкая речь, гортанная, отрывистая, и тихий, испуганный голос матери.

Варя подошла к окну, стараясь держаться в тени занавески. Во дворе, у колодца, стояли трое: Вернер в расстёгнутом кителе, с сигаретой в зубах, и двое солдат с винтовками. Они негромко переговаривались по-своему, изредка поглядывая на дом. Мать стояла рядом, опустив голову, в том самом цветастом платье, в которое Вернер нарядил её утром — слишком ярком, слишком открытом, слишком женственном для женщины, чей муж пропал на фронте.

— Meine Herren, — Вернер выдохнул дым и указал сигаретой на Татьяну. — Schauen Sie sich diese Schnheit an. Russische rztin. Und eine verdammt gute.

Солдаты загоготали. Один из них, молодой, белобрысый, с прыщавым лицом, сказал что-то, от чего Вернер усмехнулся и покачал головой.

— Nein, nein. Nicht heute. Heute habe ich andere Plne.

Другой планы. Варя поняла это без перевода. У него были другие планы на сегодня — и на неё.

Она отступила от окна и снова посмотрела в зеркало. Бинт ещё свисал с плеча, и грудь под майкой выделялась мягкими холмиками. Вернер увидит это через час-другой, когда стемнеет. Увидит, как она распускает бинт перед ним, как майка скользит с плеч, как соски твердеют от холода и страха. Он будет смотреть на неё этим своим взглядом — оценивающим, раздевающим, словно она уже не человек, а просто тело.

«Пусть смотрит», — подумала Варя. Пусть смотрит, пусть хочет, пусть думает, что она — лёгкая добыча. Чем больше он будет хотеть, тем меньше будет ждать ножа.

Она снова сунула руку под подушку, на этот раз не за ножом — за тем, что лежало рядом. Маленький медный образок, который мать когда-то привезла из паломничества в Почаев. Варя не была набожной — в комсомоле это не поощрялось, — но сейчас, стиснув образок в кулаке, она беззвучно зашевелила губами, повторяя единственную молитву, которую помнила: «Отче наш, иже еси на небесех...»

Дверь в горнице снова хлопнула. Шаги — на этот раз лёгкие, торопливые. Мать.

— Варя? — голос Татьяны прозвучал глухо через запертую дверь. — Варя, он... он сказал, что придёт за тобой после заката.

Варя спрятала образок обратно под подушку, рядом с ножом, и встала. Колени не дрожали. Руки не тряслись. Она сама себе удивлялась — этому ледяному спокойствию, которое накатило на неё в последний час.

— Знаю, мам, — сказала она, не открывая дверь. — Я готова.

— Господи, Варя... — в голосе Татьяны что-то надломилось. — Ты не должна...

— Не должна что? — Варя подошла к двери и прижалась лбом к доскам. — Сидеть и ждать, пока он снова тебя насилует? Нет уж. Я сама.

Тишина. Потом тихий стук — мать тоже прижалась лбом к двери с той стороны, и теперь их разделяло только дерево.

— Он сказал, что хочет нас обеих, — прошептала Татьяна. — Сразу. Вместе.

Варя зажмурилась. Вот оно. То, что она уже знала, но не хотела слышать. Вернер не удовольствуется одной из них — ему нужны обе. Мать и дочь. Одновременно.

— Пусть хочет, — сказала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Хотеть не вредно.

— Варя...

— Иди, мам. Иди. Я знаю, что делаю.

Шаги Татьяны удалились, затихли где-то в глубине дома. Варя постояла ещё минуту, прижавшись к двери, потом оттолкнулась и вернулась к зеркалу. Стянула майку через голову. Сдёрнула бинт до конца — он упал на пол белой змеёй. Сняла брюки, оставшись в одних коротких, до середины бедра, панталонах. И долго смотрела на себя — голую, худую, с острыми ключицами и плоским животом, с длинными ногами и узкими бёдрами, которые ещё не знали мужских рук.

Коля. Идиот Коля, который утром лепетал что-то про то, что любит её, и пытался целовать. Варя зажмурилась, вспоминая его лицо — красное, растерянное, с этими дурацкими оттопыренными ушами. Она тогда оттолкнула его, как всегда, как делала сотни раз, и он убежал. А теперь он, наверное, сидит у себя дома и смотрит, как Штайнер насилует его мать.

«Прости, Коля», — подумала она беззвучно. — «Ты хороший парень. Но ты не можешь мне помочь. Никто не может».

За окном солнце коснулось горизонта, и тени в комнате стали длинными, глубокими. Воздух, всё ещё душный и влажный, начал понемногу остывать. Варя накинула на плечи всё ту же отцовскую рубашку — не застёгивая, просто прикрывшись, — и села на кровать. Рука сама скользнула под подушку. Нож. Холодный. Тяжёлый. Надёжный.

Смеркалось.

Она не знала, сколько времени прошло. Минуты тянулись, как патока, и каждый звук из горницы заставлял её вздрагивать: вот Вернер вернулся в дом, вот они с матерью обменялись несколькими фразами по-немецки, вот заскрипела кровать в спальне. Варя считала трещины на потолке. Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Дверь в её комнату открылась без стука.

Вернер стоял на пороге — высокий, широкоплечий, в расстёгнутом кителе и с ремнём, перекинутым через плечо. От него пахло табаком и самогоном, и что-то ещё — тяжёлый, сладковатый запах одеколона который Варя возненавидела в первый же день. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его холодных голубых глазах плескалось что-то, от чего её передёрнуло. Удовлетворение. Предвкушение. Голод.

— Kleines Mdchen, — произнёс он негромко. Маленькая девочка. — Ты готов?

Варя медленно встала. Рубашка соскользнула с плеча, и она не стала её поправлять — пусть видит. Пусть смотрит. Сейчас он думает, что она сдалась. Что она пришла к нему добровольно, чтобы спасти мать. И это было правдой — но только наполовину.

— Готова, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Что я должна делать?

Вернер шагнул в комнату. Два шага — и он стоял уже вплотную к ней, нависая, как скала над травинкой. Его рука поднялась и коснулась её волос — коротких, спутанных, торчащих в разные стороны.

— Warum trgst du deine Haare so kurz? — пробормотал он, пропуская пряди между пальцев. — Почему короткий волоси? Как мальчик.

— Удобно, — отрезала Варя.

— Удобно, — повторил он с акцентом, растягивая гласные. — Aber es gefllt mir nicht. — Пальцы сжались в её волосах, дёрнули — не больно, но властно. — Мне нравится длинный. Как у Mutter.

Варя не ответила. Его рука скользнула с её волос на шею — горячая, сухая, с жёсткой кожей на подушечках пальцев. Он провёл по ключице, отодвинул край рубашки, коснулся плеча.

— Сними это, — сказал он.

Варя замерла. Все её планы, все её мысли о ноже — они вдруг показались детскими, наивными. Сейчас, здесь, когда его пальцы лежали на её ключице, а запах одеколона забивал ноздри, она поняла, как далеко зашла. Как глубоко.

— Я сказал: сними, — повторил Вернер, и его голос стал жёстче. — Oder ich hole deine Mutter. И сделаю с ней то, что ты видел сегодня. А ты будешь смотреть. Опять.

Рубашка упала на пол.

Варя стояла перед ним в одних панталонах — голая по пояс, с распущенным бинтом, который всё ещё свисал с её плеча, как сброшенная кожа. Она не прикрывалась. Не отворачивалась. Просто стояла и смотрела на него снизу вверх, и её карие глаза были сухими и злыми.

Вернер медленно обошёл её кругом. Его взгляд ощупывал её тело, как руки — грудь, живот, спину, плечи. Он остановился за её спиной и положил ладони на её плечи. Горячие. Тяжёлые.

— Du bist dnn, — сказал он задумчиво. — Худая. Как мальчишка. Aber schne Brste. Красивый грудь.

Его руки соскользнули с плеч вниз, по рёбрам, и сомкнулись на её груди. Варя зажмурилась. Его пальцы сжали мягкую плоть, и она почувствовала, как соски твердеют от этого прикосновения — тело предавало её, как предавало мать утром, как предавало каждый раз, когда Вернер оказывался рядом.

— Твой Mutter, — прошептал он ей в ухо, и его дыхание пахло табаком, — она кричала сегодня. Я слышал. Когда я брал её на столе, она кричала. А ты слушал.

Варя молчала. Его пальцы скользили по её соскам — туда-сюда, с нажимом, почти до боли.

— Теперь ты будешь кричать, — сказал Вернер. — Но не от боли. От удовольствия.

Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но его руки держали крепко. Он развернул её лицом к себе и толкнул на кровать. Варя упала спиной на перину, и подушка — её подушка, с ножом внутри — оказалась прямо над головой. Протяни руку — и достанешь. Но Вернер уже нависал над ней, уже расстёгивал ремень, уже стягивал брюки, и в его голубых глазах горел тот самый огонь, который она видела утром, когда он брал мать на столе.

— Нет, — выдохнула она, сама не зная, кому это говорит — ему или себе.

— Doch, — усмехнулся Вернер. Да.

Его член — Варя впервые видела мужской член так близко — был красным, влажным на конце, с набухшими венами по всей длине. От него пахло потом и чем-то кислым, и этот запах ударил ей в ноздри, когда Вернер наклонился, чтобы стянуть с неё панталоны. Она попыталась сжать ноги, но его колено уже раздвигало их, и грубая ткань его брюк тёрлась о её бёдра.

— Не надо, — сказала она, на этот раз громче. — Пожалуйста...

— Ты сама пришёл, — напомнил Вернер, и в его голосе прозвучало веселье. — Сама предлагал. Теперь поздно.

Он провёл пальцами по её животу, спускаясь ниже, к лобку, к тому месту, которое она и сама-то трогала редко и с опаской. Его пальцы раздвинули короткие волосы, скользнули глубже, и Варя задохнулась от стыда и унижения — такой интимный жест, такое откровенное прикосновение, и от чужого, враждебного человека.

— Trocken, — констатировал Вернер. Сухо. — Надо сделать влажно.

Его пальцы начали двигаться — грубо, настойчиво, растирая её половые губы, надавливая на клитор, который Варя даже не знала, как назвать, но который вдруг отозвался острой, режущей чувствительностью. Она вскрикнула и дёрнулась, пытаясь отползти к изголовью — туда, где под подушкой лежал нож, — но Вернер схватил её за бёдра и рывком вернул на место.

— Лежи, — приказал он. — Лежи и не двигайся.

Его пальцы продолжали тереть её — быстрее, грубее, и Варя почувствовала, как между ног становится влажно. Не от желания — от страха, от того, что тело защищалось, как могло, смазкой, которая должна была уменьшить боль. Но тело не понимало: боль всё равно будет. Боль всегда есть.

— Gut, — Вернер удовлетворённо кивнул. — Теперь можно.

Он налёг на неё всем весом, и Варя ощутила, как что-то твёрдое и горячее упирается ей между ног. Его член. Он водил им по её влажным складкам, не входя пока внутрь, и это было почти невыносимо — ожидание удара, ожидание боли, ожидание того, что вот-вот всё кончится, и начнётся другое, и она никогда уже не будет прежней.

— Смотри на меня, — сказал Вернер.

Она открыла глаза. Его лицо было в нескольких сантиметрах от её лица — грубое, потное, с жёсткой щетиной на подбородке. Голубые глаза смотрели прямо в её, и в них не было ни жалости, ни сомнения — только голод.

— Ты готов? — спросил он, и Варя поняла, что это риторический вопрос.

Толчок.

Она закричала. Не громко — скорее, заскулила, как побитая собака, — но всё равно закричала, потому что боль была острой и рвущей, и она пронзила её насквозь, от промежности до затылка. Вернер вошёл в неё одним движением, до упора, и его член разрывал её изнутри, заполняя всё пространство, вытесняя саму Варю из собственного тела.

— Scheie, — выдохнул Вернер. — Ты девственник. Я не знал.

Он не знал. Конечно, он не знал — откуда бы? Он просто взял то, что хотел, и теперь его член был внутри неё, и кровь, её кровь, смешивалась со смазкой, облегчая ему движения.

Вернер начал двигаться. Медленно, сантиметр за сантиметром, он выходил из неё и снова входил, и каждый толчок отдавался болью где-то в самом нутре. Варя лежала, раскинув руки, и смотрела в потолок, и считала трещины. Одна. Две. Три. Четыре.

— Посмотри на меня, — повторил Вернер, и его ладонь легла на её щёку, поворачивая лицо к себе. — Я хочу видеть твой глаза.

Она посмотрела. Его лицо раскраснелось, губы приоткрылись, дыхание стало хриплым и частым. Он наращивал темп — ещё быстрее, ещё глубже, и кровать скрипела под ними, и изголовье билось о стену с ритмичным стуком, который, наверное, разносился по всему дому.

— Deine Mutter, — задыхаясь, произнёс Вернер, — она кричала сегодня. А ты не кричишь. Почему?

Варя молчала. Она сжала зубы так, что челюсти свело судорогой, и смотрела на него, и считала его толчки. Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три.

— Ты гордый, — Вернер усмехнулся и сделал особенно резкий толчок, от которого Варя всё-таки охнула. — Но я сломаю. Как Mutter. Всех ломаю.

Его движения стали быстрее, короче, злее. Он уже не думал о ней — он гнал своё удовольствие, вбиваясь в её тело, как в чужое, неживое, не имеющее воли и права голоса. Варя чувствовала, как влага течёт по бёдрам — кровь? смазка? его пот? — и как низ живота наливается тупой, ноющей болью, которая уже не отпускала, а только усиливалась с каждым толчком.

А потом Вернер замер, и его лио исказилось гримасой — не боли, нет, наслаждения, — и Варя почувствовала, как что-то горячее разливается внутри неё. Он кончал. Прямо в неё. Без презерватива, без предохранения, без всего — просто брал то, что хотел, и оставлял внутри свою сперму, как метку, как клеймо.

— Verdammt, — выдохнул он, наваливаясь на неё всем весом. — Чёрт.

Несколько секунд они лежали неподвижно. Его член всё ещё был внутри, медленно уменьшаясь, и Варя чувствовала, как тёплая жидкость вытекает из неё на перину. Она смотрела в потолок. Трещина. Одна.

Вернер приподнялся на локтях и посмотрел на неё. Его лицо было спокойным, почти расслабленным — сытый хищник после удачной охоты.

— Ты хорошо, — сказал он. — Не как Mutter. Но хорошо.

Он вытащил из неё член — влажный, блестящий в сумерках, с прожилками крови на головке — и вытер его о простыню. Потом встал, застегнул брюки, поправил китель. Движения были неторопливыми, деловитыми, как будто он только что не изнасиловал девушку, а починил мотор или подписал бумагу.

— Теперь ты будешь спать здесь, — сказал он, кивая на кровать. — А утром придёшь ко мне. Mit deiner Mutter. Вместе.

Варя не ответила. Она лежала, раскинувшись на смятой перине, и её рука — правая, та, что была ближе к подушке, — медленно, незаметно для Вернера, скользнула под наволочку. Пальцы нащупали рукоятку.

Холодную. Гладкую. Тяжёлую.

Но Вернер уже повернулся к двери. Он остановился на пороге, бросил на неё последний взгляд — оценивающий, собственнический, — и усмехнулся чему-то своему.

— Gute Nacht, Varya.

Дверь закрылась.

Варя осталась одна. В комнате было тихо, только где-то вдалеке, за стеной, слышался приглушённый плач матери — или, может быть, это был ветер в ветвях старой яблони за окном. Она лежала и смотрела в потолок, и её рука всё ещё сжимала нож под подушкой.

«Я могла бы», — подумала она.

Могла бы — когда он кончал, когда он был уязвим, когда его лицо исказилось гримасой наслаждения, и он забыл обо всём на свете, кроме своего удовольствия. Могла бы выхватить нож и вогнать ему в горло. Могла бы — но не сделала.

Почему?

Она не знала. Может быть, потому что мать была права: если убить Вернера сейчас, придут другие. Может быть, потому что она испугалась — не его, нет, но того, что станет убийцей. Может быть, потому что надеялась: она сможет вытерпеть это, пережить, переждать. Как переживают болезнь. Как пережидают грозу.

А может быть — и от этой мысли её затошнило, — потому что её тело только что испытало что-то, что не было болью. Что-то глубокое, тёмное, стыдное, что она не могла назвать, но что оставило след. Не только на перине. Не только на бёдрах. Внутри.

Варя перевернулась на бок. Между ног саднило, и когда она провела пальцами по лобку, они окрасились кровью. Своей кровью. Смешанной с его спермой. Она слизнула солёное с пальцев и заплакала — беззвучно, уткнувшись лицом в ту самую подушку, под которой лежал нож.

Ночь за окном сгустилась окончательно. В доме напротив зажёгся тусклый жёлтый свет — там, у Елены, горела керосиновая лампа, и Варя знала: Штайнер ещё там. Коля, наверное, сидит в своём углу и смотрит. Или не смотрит — может быть, он уже насмотрелся на сегодня. Может быть, он больше никогда не захочет смотреть.

Скрипнула дверь в горнице — Вернер вышел во двор. Варя услышала, как он закуривает, как переговаривается с солдатами на крыльце. Потом голоса затихли, и остался только ветер в яблоневых ветвях — и плач матери за стеной.

Варя вытащила нож из-под подушки. Положила его на ладонь — тяжёлый, удобный, с тёмным пятном на лезвии, которое оказалось просто тенью от занавески. Она смотрела на него долго, минут десять, пока глаза не начали слипаться от усталости и пережитого.

Потом сунула нож обратно под подушку. Завтра. Завтра она убьёт его. Или послезавтра. Или когда-нибудь. Когда представится случай. Когда она будет готова.

Дремота накрыла её, как тёплая волна — тяжёлая, мутная, без снов. Варя не заметила, как провалилась в забытьё, и только резкий скрип половицы за дверью выдернул её обратно. Она открыла глаза. В комнате было темно, только бледный квадрат лунного света лежал на полу у окна, и в этом свете плясали пылинки.

Шаги. Тяжёлые, уверенные. Не материнские — Татьяна ходила легко, почти неслышно, даже когда плакала. Эти шаги принадлежали мужчине. Вернеру.

Варя замерла. Рука сама скользнула под подушку и сжала рукоятку ножа. Холодную. Твёрдую. Единственную вещь в этом доме, которая обещала хоть какую-то власть над происходящим.

Дверь открылась. Вернер стоял на пороге — высокий, широкоплечий силуэт на фоне тусклого света из горницы. Он был без кителя, в одной нижней рубашке, расстёгнутой на груди, и Варя увидела светлые волосы, курчавившиеся на его ключицах. В одной руке он держал керосиновую лампу, в другой — бутылку самогона.

— Ты не спишь, — сказал он. Не спросил. Констатировал. — Это хорошо.

Он поставил лампу на комод и закрыл за собой дверь. Щелчок задвижки прозвучал как выстрел. Варя села на кровати, прижимая одеяло к груди, и смотрела на него — на его грубую челюсть, на тонкие губы, на холодные голубые глаза, в которых сейчас плясали отблески пламени.

— Ich habe nachgedacht, — сказал Вернер, делая глоток из бутылки. — Я думал. Ты предложил себя. Ja? Ты сказал: я сделаю всё. Aber слова — это слова. Слова ничего не стоят.

— Я сделала всё, что вы сказали, — голос Вари был хриплым после сна. Она прокашлялась. — Вы взяли меня. Чего ещё вы хотите?

Вернер сделал шаг к кровати. Потом ещё один. Он навис над ней, заслоняя лампу, и его тень упала на Варю, накрыв её с головой.

— Я хочу проверить, — сказал он тихо. — Ты сказал: всё. Aber vielleicht ты врёшь. Может быть, ты хочешь убить меня. — Он кивнул на подушку. — Может быть, там нож.

Сердце Вари пропустило удар. Она заставила себя не смотреть на подушку, не дёргаться, не выдавать себя. Пальцы под одеялом сжали рукоятку до боли в суставах.

— Там ничего нет, — сказала она ровно. — Это просто кровать.

Вернер улыбнулся — той самой улыбкой, от которой становилось не по себе. Он поставил бутылку на пол, потом медленно, не сводя с неё глаз, запустил руку под подушку. Варя перестала дышать. Его пальцы прошли в сантиметре от её руки — и нащупали нож.

— Ach, — выдохнул он, вытаскивая его на свет. Лезвие блеснуло в лунном луче. — Kchenmesser. Кухонный нож. Очень острый. — Он провёл пальцем по кромке и прищёлкнул языком. — Ты хочешь убить меня, kleine Varya.

— Отдайте, — Варя рванулась вперёд, но Вернер схватил её за плечо и толкнул обратно на кровать. Движение было лёгким, почти небрежным — но в нём чувствовалась сила, которая не оставляла сомнений: он сильнее, он быстрее, он контролирует всё.

— Nein, — сказал он спокойно. — Ты ничего не получишь. Ты хотела убить меня, kleine Hure? Маленькая шлюха с острыми коленками. — Он покрутил нож в пальцах, потом отбросил его в угол, где тот звякнул о половицу и затих. — Теперь у тебя ничего нет. Только я.

Он сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, и Варя скатилась к нему — не по своей воле, просто физика, просто сила тяжести, которая притягивала её к этому человеку, как к чёрной дыре. Она упёрлась ладонями в его грудь — твёрдую, горячую, покрытую жёсткими волосами под тканью рубашки.

— Ты сжал зубы, — заметил Вернер, беря её за подбородок. — Твоя Mutter тоже так делает. Когда она злится. Aber ты не злишься. Ты боишься.

— Я не боюсь, — выдохнула Варя.

— Боишься, — он провёл большим пальцем по её нижней губе. — Твоя губа дрожит. Вот здесь. — Он надавил, и Варя почувствовала вкус соли — её собственной крови из трещинки, которую она не заметила. — И твоё сердце. — Его ладонь легла ей на грудь, прямо на перетянутый бинтом холмик. — Оно бьётся быстро. Sehr schnell. Как птица.

— Отпустите меня, — сказала Варя, но голос преал её — сорвался, дал петуха, как у мальчишки-подростка.

Вернер покачал головой. Его пальцы нашли край бинта и потянули — медленно, смакуя каждое движение. Ткань ослабла. Потом размоталась совсем, и Варя почувствовала, как воздух касается её обнажённой груди — маленькой, острой, с бледно-розовыми сосками, которые тут же сжались от холода и страха.

— Gut, — выдохнул Вернер, разглядывая её. — Красиво. Не как у Mutter — у неё viel, много. Aber здесь... — он провёл пальцем по ключице, по грудине, по левому соску, от чего Варя вздрогнула всем телом, — здесь другое. Как у мальчика. Но не мальчик. — Он усмехнулся. — Я уже знаю. Я был внутри.

Варя зажмурилась. Она не хотела видеть его лица — этого сытого, довольного лица хищника, который нашёл новую игрушку. Она надеялась, что если не смотреть, то всё это станет сном. Кошмаром. Тем, что можно забыть утром.

— Открой глаза, — приказал Вернер. — Я хочу видеть.

Она не открыла. Тогда он взял её за сосок — не сильно, но достаточно, чтобы она охнула и распахнула веки.

— Вот так, — одобрительно кивнул Вернер. — Теперь ты смотришь. Gut.

Его рука скользнула ниже — по животу, по рёбрам, которые выступали под кожей, как клавиши, по острой косточке бедра. Варя лежала, вжавшись в перину, и чувствовала, как его пальцы изучают её тело — деловито, методично, как врач изучает пациента. Только этот врач не собирался лечить.

— Ты худая, — констатировал он. — Как вешалка. Aber что-то есть. — Он сжал её бедро, и Варя почувствовала, как его ногти впиваются в кожу. — Мне нравится. Таких ломать интереснее. Они хрустят громче.

— Вы животное, — сказала Варя сквозь зубы.

— Ja, — легко согласился Вернер. — Tier. Но кому ты скажешь? Кто поможет? Твоя Mutter? — Он хмыкнул. — Твоя Mutter сейчас спит. Или плачет. Я не знаю. Она сегодня была хорошая девочка. Сделала всё, что я хотел.

Он наклонился ближе, и Варя почувствовала запах самогона на его дыхании — сладковатый, тошнотворный, смешанный с табачным дымом.

— Твоя Mutter, — повторил он, растягивая слово, — она кричала сегодня. Громко. Кричала от удовольствия. А потом плакала. А потом опять кричала. — Его рука скользнула между Вариных бёдер, и она сжала их инстинктивно, но Вернер просто раздвинул их обратно, как раздвигают половинки сломанной ветки. — Ты слышала?

Варя слышала. Она слышала всё — каждый вскрик, каждый стон, каждый скрип кровати за стеной. И сейчас, когда Вернер говорил об этом, она снова видела мать — на коленях в луже чая, крови и спермы, с разбитыми губами и пустыми глазами. Обещала защитить. Обещала больше не оставлять одну. А теперь лежала здесь, голая, беспомощная, и тот же самый мужчина лапал её между ног.

— Я слышала, — ответила Варя, и голос её прозвучал глухо, как из-под воды. — Слышала, как вы её насиловали.

— Насиловал? — Вернер поднял бровь. — Nein. Она сама. Сама раздвигала ноги. Сама стонала. Сама кончала. — Его пальцы нашли вход — всё ещё влажный, всё ещё саднящий после первого раза, — и надавили. — Как ты сейчас кончишь.

Варя замотала головой. Она не хотела. Не могла. Её тело предало её один раз — там, когда он был внутри, когда она считала трещины на потолке и чувствовала, как что-то тёмное поднимается из самой глубины. Она не допустит этого снова.

— Ты кончишь, — повторил Вернер, и его пальцы вошли в неё — два сразу, грубо, без предупреждения. Варя вскрикнула. — Тихо. Твоя Mutter спит. Не буди её.

Он двигал пальцами — быстро, жёстко, вбивая их в неё, как поршень, и Варя чувствовала, как боль смешивается с чем-то другим. Чем-то горячим. Чем-то, что заставляло её бёдра дрожать, а дыхание — сбиваться. Она ненавидела это. Ненавидела его. Ненавидела своё тело, которое отвечало на прикосновения, как отвечают голодные губы на ложку с едой — инстинктивно, безусловно, без разрешения разума.

— Siehst du? — Вернер склонил голову набок, наблюдая за её лицом. — Ты уже мокрая. Твоё тело хочет. Даже если ты говоришь «nein».

Он вытащил пальцы и поднёс их к её губам — влажные, блестящие в свете лампы, с лёгкой розовой примесью крови. Варя отвернулась, но он схватил её за челюсть и заставил открыть рот.

— Пробуй, — приказал он. — Das ist dein Geschmack. Твой вкус.

Солёное. Металлическое. Терпкое. Варя давилась, но его пальцы были у неё во рту, на языке, на нёбе, и она чувствовала себя — и его, и этот вкус, и этот стыд, который заливал лицо краской до корней волос.

— Gut, — Вернер вытащил пальцы и вытер их о её простыню. — Теперь ты готова.

Он расстегнул брюки. Варя услышала звук ремня — знакомый, металлический, тот самый, что предшествовал каждой ночи, каждому унижению, каждому разу, когда её мать становилась другой женщиной. Той, что стонала под ним. Той, что кончала.

— На колени, — сказал Вернер.

Варя не двигалась. Тогда он схватил её за короткие волосы — так, что кожа на затылке натянулась и защипало, — и стащил с кровати на пол. Колени ударились о половицы, и боль прострелила вверх, до самых бёдер.

— Я сказал: на колени, — повторил Вернер, уже не играя в вежливость. — И рот открой.

Его член был прямо перед её лицом — налитой, красный, с вздувшимися венами и влажной головкой, на которой Варя разглядела капельку жидкости. От него пахло мускусом, потом и чем-то кислым — тем запахом, который она уже знала и ненавидела. Вернер держал его в кулаке, медленно двигая рукой вверх-вниз, и смотрел на неё сверху вниз.

— Ты обещал, — напомнил он. — Ты сказал: я сделаю всё. Для Mutter. Ja? Теперь делай.

Варя открыла рот. Губы растянулись, принимая его — горячий, гладкий, слишком большой для её рта. Он вошёл не до конца — только головку, — но её челюсти уже свело судорогой. Она попыталась отстраниться, но его рука держала её за волосы крепче.

— Weiter, — процедил Вернер. — Дальше. Твоя Mutter брала до конца. Ты тоже сможешь.

Он толкнул бёдра вперёд, и член продвинулся глубже — до середины, до горла. Варя закашлялась, слёзы брызнули из глаз, но он не остановился. Он держал её голову обеими руками и начинал двигаться — медленно, размеренно, входя в её рот, как в кулак, как во что-то, что существовало только для его удовольствия.

— Соси, — приказал он. — Nicht nur рот. Губы. Язык. Как Mutter.

Варя попыталась. Её язык двигался неуклюже, касаясь нижней стороны члена, чувствуя каждую вену, каждый изгиб, шершавую кожу и гладкую головку. Вернер застонал — низко, утробно, — и его пальцы впились ей в затылок.

— Ja. Так. Weiter.

Он наращивал темп. Теперь он уже не ждал — он просто трахал её рот, вбиваясь в горло, заставляя давиться и хрипеть. Варя вцепилась руками в его бёдра, пытаясь оттолкнуть, но это было всё равно что пытаться сдвинуть гору. Вернер не замечал её сопротивления. Он смотрел в потолок, прикрыв глаза, и его губы шевелились, произнося что-то по-немецки — быстро, неразборчиво, может быть, ругательства, может быть, молитвы.

— Deine Mutter, — выдохнул он, не сбавляя темпа. — Она тоже так делала. Стояла на коленях. Смотрела на меня снизу. Своими blauaugen. — Он глянул вниз, и его глаза встретились с Вариными. — У тебя nicht голубые. Aber so ist gut. По-другому.

Варя чувствовала, как по подбородку течёт слюна — её собственная, смешанная с его смазкой, — и как в горле нарастает рвотный позыв. Она пыталась дышать через нос, но воздуха не хватало, и перед глазами плыли чёрные круги. Мир сузился до одной точки: его член у неё во рту, его запах в ноздрях, его голос в ушах.

А потом он кончил.

Без предупреждения. Просто замер на секунду — и горячая, солёная струя ударила в горло. Варя поперхнулась, закашлялась, но Вернер держал её голову крепко, не давая вырваться, и продолжал изливаться ей в рот, пока последние капли не стекли по языку.

— Schluck, — приказал он, тяжело дыша. — Глотай.

Она глотнула. Сперма была густой, горьковатой, с привкусом того же самогона, что он пил. Варя почувствовала, как она скользит по пищеводу — тёплая, чужая, — и её затошнило снова, но желудок был пуст, и рвать было нечем.

Вернер вытащил член из её рта — обмякший, влажный, с ниточкой слюны, тянувшейся от головки к губам, — и вытер его о Варины волосы. Потом застегнул брюки и сел на кровать, глядя на неё сверху вниз.

— Теперь ты, — сказал он. — Я хочу видеть, как ты кончаешь.

Варя всё ещё стояла на коленях на полу, хватая ртом воздух, вытирая слёзы и слюну с подбородка. Она не поняла. Или не хотела понимать.

— Что?

— Ты слышал, — Вернер откинулся на локтях. — Я хочу видеть, как ты делаешь себе хорошо. Deine Finger. — Он кивнул на её руку. — Давай. Я жду.

— Я не буду.

— Будешь. — Его голос стал жёстким, как сталь. — Oder я разбужу deine Mutter. Она придёт сюда. Увидит тебя на коленях с моей спермой на губах. И тогда я возьму вас обеих. Вместе. Как и обещал.

Варя смотрела на него, и ненависть в её груди была такой острой, что, казалось, могла прожечь дыру в рёбрах. Но она думала о матери. О Татьяне, которая спала в соседней комнате — или не спала, а лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, слушая каждый звук из-за стены. Если Вернер разбудит её сейчас...

Варя медленно, как во сне, подняла руку и опустила её между ног. Пальцы нащупали мокрое, горячее, саднящее. Она не знала, что делать. Она никогда не делала этого — по крайней мере, не так. Пару раз, может быть, в темноте, под одеялом, когда думала о ком-то из книжных героев, но это было другое. Это было стыдное, но её собственное. А теперь на неё смотрел Вернер, и его взгляд проникал под кожу, как холод, как сырость, как болезнь.

— Weiter, — подбодрил он. — Mach schon. Я жду.

Её палец скользнул внутрь — неглубоко, робко. Она почувствовала свои же стенки, горячие, сжимающиеся вокруг пальца, и её бёдра дрогнули. Вернер улыбнулся.

— Gut. Теперь быстрее.

Она двигала пальцами — сначала медленно, потом быстрее, как он велел. Боль внизу живота смешивалась с чем-то другим — с тем тёмным, стыдным, что поднималось изнутри. Варя смотрела в пол, на трещины в половицах, на пятна от пролитого самогона, и старалась думать о чём-то другом. О фронте. Об отце. О том, как они с матерью собирали яблоки прошлой осенью, до войны, до немцев, до всего этого.

Но её тело не слушалось. Оно дышало чаще. Оно подбрасывало бёдра навстречу её же пальцам. Оно хотело.

— Ja, — выдохнул Вернер, подаваясь вперёд и глядя на неё с жадным интересом. — Сейчас. Noch ein bisschen. Ещё немного.

И это случилось. Не так, как она ожидала — не как взрыв, не как молния. Как волна. Горячая, слепая, поднимающаяся откуда-то изнутри и затопляющая всё тело. Варя застонала — не от удовольствия, нет, от невозможности удержать этот звук, — и её бёдра сжались вокруг собственной руки, а спина выгнулась дугой.

Вернер засмеялся. Коротко, сухо, как лай.

— Siehst du? — он встал, взял лампу и направился к двери. — Ты такая же, как Mutter. Такая же Hure.

Он отодвинул задвижку. Скрипнули половицы. На пороге он обернулся и посмотрел на неё — всё ещё стоящую на коленях, дрожащую, с мокрым лицом и мокрыми бёдрами, с пальцами, перепачканными собственным позором.

— Завтра, — сказал он, — вы придёте вдвоём. Ты и Mutter. Я хочу видеть обеих. In meinem Bett. — Он кивнул, скорее себе, чем ей. — Gute Nacht, kleine Varya.

Дверь закрылась. Шаги удалились. Где-то в горнице скрипнула кровать — Вернер лёг. Наверное, улыбаясь. Наверное, планируя завтрашний день.

Варя осталась на полу. Керосиновая лампа ушла с ним, и в комнате снова стало темно, только лунный свет падал из окна, рисуя на половицах бледный узор — ветви старой яблони, качающиеся на ветру. Она смотрела на этот узор и не видела его. Она видела только лицо Вернера. Его улыбку. Его глаза, в которых она прочитала не просто похоть — что-то худшее. Обладание. Уверенность. Знание того, что он победил.

Медленно, как столетняя старуха, Варя поднялась с колен. Ноги не слушались. В паху саднило, и когда она провела пальцами по простыне, на них остались бурые пятна — кровь, старая и свежая, смешанная с его спермой, с её собственной влагой, с потом. Она посмотрела на свою руку долгим, отсутствующим взглядом, потом вытерла её о спинку кровати.

Нож всё ещё лежал в углу, где Вернер его бросил. Варя подошла, наклонилась, подняла. Лезвие блеснуло в лунном свете — чистое, острое, незапятнанное. Она провела пальцем по кромке и почувствовала, как кожа расходится, оставляя тонкую ниточку крови.

«Завтра, — подумала она. — Завтра я убью его. Или послезавтра. Или когда-нибудь».

Скрипнула дверь в глубине дома. Не Вернер — шаги были лёгкими, почти неслышными. Варя замерла. Татьяна. Мать не спала. Мать стояла за дверью — Варя знала это, чувствовала это кожей, — и не входила.

— Мам? — тихо позвала Варя.

Тишина. Потом шорох босых ног по половицам. И дверь в комнату Татьяны закрылась — мягко, почти беззвучно, но Варя услышала.

Она постояла ещё минуту, глядя на дверь. Потом сунула нож обратно под подушку и легла в кровать — голая, дрожащая, пахнущая потом, спермой и сексом.

Зеркало в медной оправе висело криво — ещё с тех пор как отец вбил гвоздь второпях, обещая поправить позже. Позже так и не наступило. Варя смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Нет, лицо было то же — острые скулы, карие глаза, короткие русые волосы, торчащие в разные стороны после сна. Но что-то изменилось. Что-то в глубине зрачков, в тенях под глазами, в складке губ, которая раньше всегда готова была растянуться в улыбку, а теперь сжалась в тонкую линию.

Она расстегнула отцовскую рубашку. Пуговицы выскальзывали из петель одна за другой, и ткань распахивалась, открывая майку под ней. Майка была старая, застиранная, с прорехой у ворота. Варя стянула рубашку с плеч и бросила на кровать. Потом, помедлив, сняла и майку. Осталась в бинтах — тугих полосах марли, которые она каждое утро наматывала на грудь, чтобы скрыть то, что делало её женщиной. Бинты врезались в кожу, оставляя красные полосы на рёбрах, но она терпела. Лучше боль, чем взгляды. Лучше не дышать полной грудью, чем видеть, как на эту грудь смотрят мужчины — будь то немецкий офицер или соседский мальчишка.

Варя подцепила край бинта и начала разматывать. Марля скользила по коже, спадая с плеч, и с каждым витком она чувствовала, как становится всё более голой, всё более беззащитной. Но она не могла больше носить эти бинты. Не сегодня. Не в эту ночь. Если Вернер хотел видеть её женщиной — пусть видит. Пусть знает, что она не мальчишка. Что она взрослая. Что она может выдержать всё, что он с ней сделает.

Бинты упали на пол, свернувшись белой змеёй у её босых ног. Варя выпрямилась и посмотрела на себя — по-настоящему, впервые за много месяцев. Грудь была небольшая, аккуратная, с бледно-розовыми сосками, которые твердели от прохладного воздуха, сочившегося сквозь щели в раме. Ключицы выступали резко, кожа над ними была тонкой, почти прозрачной. Бёдра — узкие, мальчишеские, но всё же женские. Она провела ладонями по животу, по рёбрам, по груди — и вздрогнула от собственного прикосновения. Пальцы помнили другое. Пальцы помнили, как Вернер заставлял её трогать себя там, в темноте, пока он смотрел и улыбался. И как её тело предало её — откликнулось, задрожало, застонало.

— Сука, — прошептала она своему отражению. — Ты сука, Варька.

За окном солнце уже наполовину ушло за горизонт, и небо над старой яблоней налилось густым оранжевым, переходящим в багровый у земли. Тени в комнате удлинились, заползли в углы, легли на кровать, на подушку, под которой лежал нож. Варя сунула руку под наволочку. Пальцы нащупали рукоятку — деревянную, гладкую, тёплую от её тела. Она вытащила нож и положила на колени. Лезвие было длинным, узким, остро заточенным — мать точила его на прошлой неделе, ещё до немцев, ещё когда они верили, что война обойдёт их село стороной.

«Воткнуть под ребро. Снизу вверх. Чтобы достать до сердца. Или в шею — сбоку, где бьётся жилка. Или просто резать, резать, резать, пока он не перестанет дышать». Варя смотрела на лезвие, и в её голове прокручивались картинки — одна кровавее другой. Она представляла лицо Вернера в этот момент. Его голубые глаза, широко раскрытые от удивления. Его руки, хватающиеся за рану. Кровь — густую, тёмную, льющуюся на простыни. Это помогало. Это делало предстоящую ночь чуть менее страшной.

Стук в дверь. Не в её дверь — в дверь горницы. Тяжёлый, требовательный, три удара. Голос Вернера:

— Varya! Пора.

Она вскочила с кровати. Нож выпал из рук, звякнул о половицу. Варя подхватила его, сунула обратно под подушку — нет, не туда, он понадобится позже, — и снова вытащила. Положила на тумбочку, прикрыла сложенной косынкой. Сердце колотилось так, что его стук отдавался в горле. В висках зашумело.

— Иду, — ответила она, и голос сорвался, дал петуха. Она прокашлялась. — Иду.

Рубашку. Надо надеть рубашку. Или нет? Если она придёт голой, он... что? Обрадуется? Или разозлится, что она слишком торопится? Варя не знала. Она не знала правил этой игры. Она вообще не знала, как играть — только как выживать. Схватив с кровати майку, она натянула её через голову. Потом брюки. Потом замерла, глядя на дверь. Нож. Она взяла нож, сунула его за пояс брюк, прикрыла рубашкой. Холодная сталь легла на поясницу — обжигающая, отрезвляющая.

— Varya! — В голосе Вернера появилось нетерпение. — Я nicht ждать всю Nacht.

Она открыла дверь. В горнице горела керосиновая лампа, и Вернер стоял у стола — уже без кителя, в одной рубашке с расстёгнутым воротом. Волосы его были влажными после умывания, на щеках темнела щетина. Он курил. Синий дым змеился к потолку, и в этом дыму, в жёлтом свете лампы, он казался почти... не человеческим. Демоном. Или богом. Или просто немцем — что было почти одно и то же.

— Komm, — сказал он, кивая в сторону своей комнаты. — Мать уже ждёт.

У Вари перехватило дыхание. Мать. Он сказал «мать». Татьяна была там — в комнате, которую Вернер занял в первый же день, в комнате, где ещё месяц назад спали её родители, где пахло отцом и сушёными травами. И теперь Татьяна сидела там, на кровати, и ждала. Ждала свою дочь. Ждала того, что должно было случиться.

— Ты сказал — только я, — прошептала Варя. — Ты обещал.

— Я сказал — ты придёшь и сделаешь всё, что я скажу. — Вернер затянулся, выпустил дым через нос. — Сейчас я говорю: komm mit deiner Mutter. Ты думала, я забуду? Nein, kleine Varya. Я ничего не забываю.

Он шагнул к ней, взял за подбородок — сильно, до боли — и заставил поднять голову. Его пальцы были горячими и твёрдыми, как стальные прутья. От него пахло табаком, самогоном и одеколоном — тем же запахом, что впитался в простыни, в подушки, в сам воздух их дома.

— Ты пришла, — сказал он, глядя ей в глаза. — Это всё, что важно. А условия ставлю я. Verstehst du?

— Да.

— Gut. Тогда иди. — Он отпустил её и подтолкнул к двери спальни. — Und nimm das Messer aus dem Grtel. Я видел его ещё вчера. Думаешь, я слепой?

Варя замерла. Рука дёрнулась к поясу, но она заставила себя остановиться. Не показывать страх. Не показывать ничего. Она медленно вытащила нож из-за пояса и положила на стол. Лезвие блеснуло в свете лампы.

— Du kleine Nrrin, — усмехнулся Вернер. — Маленькая дура. Ты думала убить меня этим? — Он взял нож, повертел в пальцах, попробовал лезвие большим пальцем. — Острый. Gut. Я оставлю его себе. Может быть, я буду резать им твою Mutter, если ты будешь плохо стараться. Или тебя. — Он сунул нож в карман брюк. — Иди.

Варя пошла. Ноги были ватными, пол качался под ней, и каждый шаг отдавался в позвоночнике тупой болью. Она подошла к двери спальни, взялась за ручку — медную, холодную, ту самую, которую столько раз поворачивала в детстве, вбегая к родителям утром, чтобы забраться в постель между ними, — и открыла.

Татьяна сидела на краю кровати. В той самой белой кружевной сорочке, которую Вернер заставил её надеть в первую ночь. Светлые волосы были распущены, падали на плечи золотистой волной, и в свете лампы она казалась призраком — бледная, застывшая, с огромными голубыми глазами, полными такого ужаса, что Варя чуть не задохнулась от одного взгляда на неё.

— Варенька... — выдохнула Татьяна. Губы её дрожали. Руки сжимали край простыни так, что костяшки побелели. — Прости меня. Прости, я не смогла... я пыталась...

— Молчи, мам. — Варя подошла и села рядом, взяла её холодную ладонь в свою. — Не говори ничего. Мы вместе. Как обещали.

Сзади скрипнула дверь. Вернер вошёл и встал у порога, скрестив руки на груди. Теперь на нём не было ремня, и брюки сидели низко на бёдрах, открывая полоску белой кожи над поясом. Он смотрел на них обеих — мать и дочь, сидящих на его кровати, — и улыбался. Медленно, смакуя момент, как гурман смакует первый глоток выдержанного вина.

— Schn, — сказал он. — Очень красиво. Мать и дочь. Beide. — Он шагнул ближе, и половицы скрипнули под его тяжестью. — Татьяна, ты научила дочь, как делать хорошо мужчине? Или она ещё nichts weiss?

Татьяна не ответила. Она только сильнее сжала Варину руку, и её плечи напряглись, словно ожидая удара.

— Она знает достаточно, — сказала Варя, глядя Вернеру прямо в глаза. — Я сама научилась. Вчера. Помнишь?

Улыбка Вернера на секунду дрогнула, но тут же вернулась — ещё шире, ещё холоднее.

— Ja. Помню. Ты быстро учишься, kleine Hure. — Он подошёл к столу, налил себе самогона, выпил залпом, крякнул. — Тогда начнём. Татьяна. Подойди ко мне.

Татьяна вздрогнула, но не двинулась с места. Варя почувствовала, как дрожит её рука, — мелкой, непрерывной дрожью, как осиновый лист на ветру.

— Мама останется здесь, — сказала Варя, вставая. — Я сделаю всё. Ты обещал. Если я приду — ты не тронешь её.

— Я обещал, что не трону её сегодня? — Вернер нахмурился, изображая задумчивость. — Может быть, обещал. Но я солгал. — Он рассмеялся — сухо, отрывисто. — Я солдат, Varya. Я беру то, что хочу. А я хочу beide. Обеих.

Он подошёл к кровати, схватил Татьяну за волосы и рванул вверх. Она вскрикнула — коротко, сдавленно, — и поднялась на ноги, хватаясь за его запястье обеими руками. Вернер притянул её к себе, вжал в свою грудь, и его пальцы зарылись в её волосы, сжимая затылок.

— Смотри, — сказал он Варе, кивая на Татьяну. — Смотри, как твоя Mutter дрожит. Она знает, что будет дальше. Она уже была там. Viele Male. Много раз. А теперь там будешь и ты.

Он отпустил Татьяну — не оттолкнул, а просто разжал пальцы, и она рухнула обратно на кровать, хватая ртом воздух и прижимая ладони к голове, словно проверяя, на месте ли волосы. Вернер повернулся к Варе.

— Снимай одежду. Всю.

Варя стояла неподвижно. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах звенело, и нож — нож, которого больше не было, — казался фантомной болью в пояснице. Она посмотрела на мать. Татьяна, всё ещё сидя на кровати, встретилась с ней взглядом. В её глазах была мольба. Не «не делай этого» — «прости, что я не могу тебя спасти».

Варя стянула рубашку через голову. Потом майку. Потом брюки. Осталась в одних трусах — простых, хлопковых, с прорехой на резинке. Холодный воздух лизнул голую кожу, и соски тут же напряглись, стали твёрдыми и болезненно чувствительными.

— Всё, — повторил Вернер, и его взгляд упёрся в её трусы. — Я сказал — всё.

Варя сглотнула. Пальцы сами легли на резинку, стянули трусы вниз. Они упали к её ногам, и она перешагнула через них, чувствуя, как воздух комнаты касается самых интимных мест — влажных, горячих, ещё не остывших после того, что она делала с собой прошлой ночью. Она стояла голая перед Вернером, перед матерью, перед всем миром, и ей казалось, что её кожа горит — не от стыда, нет, от какого-то дикого, нечеловеческог напряжения.

Вернер подошёл ближе. Медленно, как хищник к добыче. Его глаза скользили по её телу — по груди, по животу, по тёмному треугольнику внизу живота, по бёдрам, по коленям. Он протянул руку и провёл пальцем по её ключице — легко, почти невесомо, как пёрышком. Варя вздрогнула. Кожа под его пальцем покрылась мурашками.

— Du bist schn, — сказал он тихо, почти задумчиво. — Красивая. Как мать. Но моложе. — Он обошёл её кругом, и Варя чувствовала его взгляд на своих ягодицах, на спине, на бёдрах. — Повернись.

Она повернулась. Теперь она стояла лицом к кровати, к Татьяне, которая смотрела на неё с таким страданием, что у Вари сжалось сердце. За спиной она слышала дыхание Вернера — ровное, тяжёлое, с присвистом. Его пальцы легли на её талию — горячие, шершавые от рукояти пистолета и приклада винтовки, — и сжались. Медленно, с нажимом, он провёл ладонями вниз, к бёдрам, раздвигая ей ноги.

— Шире, — приказал он.

Варя раздвинула ноги. Холодный воздух коснулся её влагалища, и она почувствовала, как оттуда что-то течёт — медленно, вязко, — и поняла, что это она сама. Её тело уже готовилось. Её тело уже предавало её, как предавало вчера, как предавало мать, как предавало всех женщин в этом проклятом селе.

Вернер опустился на колени позади неё. Она услышала, как он вдохнул — глубоко, шумно, — и поняла, что он нюхает её. Запах её возбуждения, её пота, её страха — всё смешалось в один запах, и он вдыхал его, как дорогой табак.

— Gut, — выдохнул он, и его дыхание обожгло ей ягодицы. — Очень хорошо. Sie riecht nach einer Frau. Пахнет женщиной.

Его пальцы раздвинули её ягодицы — грубо, без церемоний, — и скользнули вниз, между ног. Варя ахнула, схватилась за край кровати, чтобы не упасть. Его палец прошёлся по её половым губам — мокрым, набухшим, горячим — и надавил на вход. Не вошёл, только надавил, и она почувствовала, как мышцы сжимаются вокруг пустоты, требуя наполнения.

— Твоя дочь уже мокрая, Татьяна, — сказал Вернер через плечо. — Sie ist bereit. Готова. — Он встал, вытер палец о Варину спину и подошёл к Татьяне. — А ты? Ты готова смотреть, как я беру твою дочь?

— Пожалуйста... — прошептала Татьяна. — Пожалуйста, nicht... не надо...

— Надо. — Вернер взял её за подбородок — так же, как до этого держал Варю, — и заставил поднять голову. — Ты будешь смотреть, Татьяна. Будешь смотреть и учить дочь. А потом ты присоединишься. — Он отпустил её и повернулся к Варе. — На кровать. На спину. Ноги раздвинуть.

Варя легла на кровать. Простыни были холодными и пахли Вернером — его потом, его одеколоном, его телом. Она откинулась на подушки, раздвинула ноги и посмотрела в потолок. Там была трещина — тонкая, извилистая, проходящая через всю побелку от люстры до угла. Она помнила эту трещину с детства. Она смотрела на неё, когда болела ангиной и мать ставила ей компрессы. Она смотрела на неё, когда отец ещё был дома и читал им вслух «Вечера на хуторе». Она смотрела на неё сейчас, пока Вернер расстёгивал брюки и взбирался на кровать между её раздвинутых ног.

— Смотри на меня, — приказал он. — Nicht на потолок. На меня.

Варя опустила глаза. Вернер стоял на коленях между её бёдер. Его член был уже твёрдым — толстым, с выступающими венами и багровой, влажной от смазки головкой. Он взял его в руку, провёл по её половым губам — медленно, мучительно медленно, — и Варя почувствовала, как головка раздвигает её плоть, как жар его тела передаётся ей, как её собственное тело тянется навстречу.

— Deine Mutter будет смотреть, — сказал Вернер, кивая Татьяне. — Скажи ей. Скажи, чего ты хочешь.

— Я... — Варя облизала пересохшие губы. Язык был как наждак. — Я хочу, чтобы ты...

— Чтобы я что? — Он чуть надавил, и головка вошла в неё — только головка, — и Варя всхлипнула. Растяжение было болезненным и сладким одновременно. Её тело помнило это чувство — оно было лишь раз, вчера, когда она трогала себя пальцами, — но член был больше. Гораздо больше. И он был настоящим.

— Чтобы ты трахнул меня, — выдохнула она. — При маме. Пусть смотрит.

— Gut. — Вернер улыбнулся и одним резким движением вошёл до конца.

Варя закричала. Не от боли — хотя боль была, резкая, разрывающая, — а от шока. От ощущения чужого тела внутри себя. От того, как её мышцы сжались вокруг его члена, пытаясь вытолкнуть его и одновременно втянуть глубже. От того, что мать смотрела — Татьяна сидела у изголовья, зажимая рот ладонью, и слёзы текли по её щекам, — и от того, что это было именно то, о чём она просила.

Вернер начал двигаться. Медленно, размеренно, с силой вбиваясь в неё каждым толчком. Кровать скрипела под ними — жалобно, ритмично, — и этот скрип заполнял комнату, заглушая её собственные стоны, которые она не могла удержать. Его руки сжимали её бёдра, оставляя синяки, его дыхание было хриплым и горячим, его глаза не отрывались от её лица.

— Скажи ей, — прорычал он, ускоряясь. — Скажи Mutter, как тебе хорошо.

— Мам... — Варя повернула голову к Татьяне. Глаза застилала пелена слёз, но она видела мать — бледную, дрожащую, с ужасом в глазах. — Мам, мне... мне хорошо... он... он делает мне хорошо...

Татьяна зажмурилась. Её плечи затряслись от рыданий, но она не отвернулась. Вернер приказал смотреть — и она смотрела. Смотрела, как член немецкого офицера входит в её дочь снова и снова, как Варины бёдра подбрасываются навстречу, как её грудь подпрыгивает в такт толчкам, как пальцы дочери вцепились в простыни с такой силой, что костяшки побелели.

Вернер наклонился и поцеловал Варю в губы — жёстко, вгрызаясь, как зверь. Его язык проник в её рот, и она почувствовала вкус самогона и табака. Его рука скользнула вниз, между их телами, и пальцы легли на её клитор — набухший, пульсирующий, до боли чувствительный. Он начал тереть его круговыми движениями, и Варя застонала уже по-другому — низко, гортанно, запрокидывая голову назад.

— Ja, — шептал он ей в ухо, не прекращая трахать её. — Komm. Кончай. Я хочу чувствовать, как ты кончаешь на моём члене.

И она кончила. Оргазм накатил внезапно, как волна, — горячий, ослепляющий, выбивающий воздух из лёгких. Её тело сжалось вокруг его члена, бёдра задрожали, и она закричала в голос — не от стыда, не от страха, а от чистого, животного, неконтролируемого удовольствия. Её ногти впились в его плечи, оставляя алые полосы. Её влагалище пульсировало, сжималось, вытягивало из него всё.

Вернер засмеялся — тем же сухим, лающим смехом — и, не замедляясь, продолжал двигаться, пока её оргазм ещё сотрясал её тело.

— Gut, — сказал он. — Очень gut. А теперь — твоя мать.

Он вышел из Вари — резко, оставляя пустоту и холод, — и повернулся к Татьяне. Та отшатнулась, но он уже схватил её за руку и рванул к себе. Сорочка треснула по шву, обнажая её грудь — большую, пышную, с тёмными сосками, которые Вернер тут же сжал пальцами, скручивая до боли.

— Ты смотрела, — сказал он, заставляя её встать на четвереньки рядом с дочерью. — Теперь ты будешь делать. Ложись.

Он толкнул Татьяну на кровать, лицом вниз, рядом с всё ещё дрожащей Варей. Задрал её сорочку до талии, обнажая ягодицы — белые, округлые, с бледными растяжками по бокам. Раздвинул ей ноги коленом и вошел, медленно, неторопясь, наслаждаясь каждым мгновеним.

Татьяна всхлипнула в подушку — глухо, придушенно, — когда Вернер вошёл в неё. Варя лежала рядом, всё ещё дрожащая после оргазма, всё ещё чувствуя, как её собственное тело пульсирует между ног, и смотрела. Смотрела на мать — на её пальцы, вцепившиеся в простыню, на побелевшие костяшки, на то, как её спина выгибается под тяжестью немецкого капитана. Смотрела на Вернера — на его мускулистую спину, на влажную от пота кожу, на ягодицы, которые ритмично сжимались и разжимались с каждым толчком.

— Gut, — рычал Вернер, не сбавляя темпа. — Очень gut. Мать и дочь. Beide. Обе.

Его рука скользнула вниз, между телами, Варя увидела, как его пальцы сжали грудь Татьяны — грубо, без ласки, скручивая сосок. Татьяна застонала — низко, гортанно, — и Варя узнала этот стон. Она слышала его раньше, много лет назад, когда ночью просыпалась от странных звуков из родительской спальни и зарывалась головой под подушку, не понимая, что это. Теперь она понимала. И от этого понимания ей хотелось умереть.

— Смотри на меня, — приказал Вернер, поворачивая голову к Варе. Его голубые глаза блестели в полумраке — холодные, трезвые, оценивающие. — Твоя Mutter. Твоя мать. Sie ist eng. Узкая. Aber du warst enger. — Он ухмыльнулся, и от этой ухмылки у Вари сжалось всё внутри. — Ты была первой. Unberhrt. Нетронутая. Я это чувствовал.

Варя отвернулась. Уставилась в трещину на потолке — тонкую, извилистую, такую знакомую с детства, — и попыталась представить, что её здесь нет. Что она не лежит на смятых, влажных от пота простынях, пахнущих чужим мужчиной и собственным телом. Что рядом не насилуют её мать. Что она не кончила от члена немецкого офицера несколько минут назад.

Но тело не врало. Тело всё ещё помнило. Её влагалище всё ещё пульсировало, сокращалось вокруг пустоты, и где-то глубоко внутри, там, где стыд встречался с чем-то гораздо более тёмным, она хотела, чтобы он снова вошёл в неё. Хотела этого разрывающего, болезненного, ослепляющего ощущения наполненности. И эта мысль была страшнее самого Вернера.

— Sie schaut weg, — произнёс Вернер сквозь зубы, не прекращая двигаться в Татьяне. — Она отворачивается. — Он схватил Варю за подбородок, заставил повернуть голову. Его пальцы пахли матерью — кисло-сладким запахом женского возбуждения, — и Варя почувствовала, как к горлу подступает желчь. — Ты смотрела. Теперь не отворачивайся. Смотри, как я трахаю deine Mutter. Твою мать.

Кровать ритмично скрипела — громко, жалобно, — и этот звук смешивался с дыханием Вернера, со всхлипами Татьяны, с тишиной за окном, где солнце уже почти село и августовские сумерки заливали село серо-фиолетовым светом. Где-то далеко, за забором, в доме Елены, наверное, происходило то же самое — лейтенант Штайнер входил во вдову под скрип старой кровати и плач её сына. Варя подумала о Коле — о его дурацких оттопыренных ушах, о том, как он краснеет, когда смотрит на неё, — и ей захотелось засмеяться. Диким, истеричным смехом, который не имел ничего общего с весельем.

Вернер вдруг вышел из Татьяны — резко, с влажным звуком, — и перевернул её на спину. Сорочка задралась до шеи, обнажая грудь — тяжёлую, пышную, с тёмными сосками, которые сейчас были напряжены и влажно блестели от его слюны. Он раздвинул ей ноги — широко, до хруста в суставах, — и Варя увидела всё. Влажные, набухшие половые губы матери. Тёмные волосы внизу живота, слипшиеся от влаги. Растянутый вход, из которого медленно вытекала белёсая жидкость — его смазка, его похоть, его собственность.

— Смотри, Варвара, — сказал Вернер, проводя членом по половым губам Татьяны — медленно, дразняще, не входя. — Так выглядит женщина, которая хочет. Ihre Muschi. Её киска. Она мокрая для меня. Мокрая для врага. Was sagt das ber sie? Что это говорит о ней? — Он наклонился и поцеловал Татьяну в живот — нежно, почти ласково, — и Варя увидела, как мать вздрогнула. Не от отвращения. От чего-то другого.

— Bitte... — прошептала Татьяна. — Вернер... bitte...

— Что bitte? — Он поднял голову, ухмыляясь. — Что ты хочешь? Чтобы я прекратил? Чтобы я трахал тебя сильнее? Чтобы я взял твою дочь снова? — Его палец скользнул вниз, к клитору Татьяны, и начал медленно, круговыми движениями тереть его. Татьяна застонала — громче, чем раньше, — и её бёдра дёрнулись навстречу. — Sag es. Скажи.

— Трахни меня, — выдохнула Татьяна. Голос был сломанным, хриплым, почти незнакомым. — Пожалуйста... трахни меня...

Варя зажмурилась. Она не хотела этого слышать. Не хотела этого видеть. Но веки не слушались — открывались снова, помимо воли, — и она смотрела, как Вернер входит в её мать. Как член исчезает в её теле, как мышцы влагалища обхватывают его, как Татьяна выгибается навстречу, запрокидывая голову. Её длинные светлые волосы разметались по подушке — золотистые, спутанные, влажные от пота, — и в тусклом свете заката они казались почти белыми.

Вернер двигался медленно, размеренно, наслаждаясь каждым мгновением. Его ладони лежали на бёдрах Татьяны, раздвигая их ещё шире, его глаза не отрывались от её лица — от зажмуренных глаз, от приоткрытых губ, от дорожек слёз на висках. Он трахал её методично, как выполнял бы военную задачу, но в его движениях чувствовалось удовольствие — глубокое, животное, собственническое.

— Теперь ты, — сказал он, поворачивая голову к Варе. — Подойди.

Варя не двинулась. Мышцы отказывались слушаться. Тело приросло к простыням, как будто кровать решила удержать её, не дать ей участвовать в этом.

— Ich sagte: подойди, — повторил Вернер, и его голос стал жёстче. В нём появилась та самая сталь, которая не терпела возражений. — Oder я прикажу солдатам привести Колю. И ты будешь смотреть, как они режут его на куски. Verstanden? Поняла?

Варя поднялась. Ноги дрожали — от пережитого оргазма, от стыда, от страха, — но она заставила их двигаться. Она подошла к кровати, встала рядом с Вернером, чувствуя, как его пот капает ей на бедро, как его запах — одеколон, табак, секс — обволакивает её, заполняет лёгкие, проникает в кровь.

— Поцелуй её, — приказал Вернер, не прекращая двигаться в Татьяне. — Поцелуй deine Mutter.

Варя замерла. Это было слишком. Всё, что происходило до этого — его член внутри неё, оргазм, его пальцы на её клиторе, — всё это было насилием, которому она не могла сопротивляться. Но это... это было что-то другое. Что-то, что требовало её участия, её добровольного действия, её согласия. И она не знала, сможет ли.

— Schnell, — рявкнул Вернер. — Быстро.

Она наклонилась. Её губы коснулись щеки Татьяны — солёной от слёз, горячей от стыда, — и мать открыла глаза. Их взгляды встретились — голубой с карим, — и Варя увидела в глазах матери такую бездну боли и унижения, что у неё самой потекли слёзы. Горячие, беззвучные, они капали на лицо Татьяны, смешиваясь с её собственными слезами.

— Мама, — прошептала Варя. — Прости меня...

— Nicht reden, — оборвал Вернер. — Целуй. На губы. Jetzt. Сейчас.

Варя поцеловала мать в губы. Это было не нежно — не так, как целуют любимых, — а сухо, механически, как выполняют приказ. Губы Татьяны были мягкими и безжизненными, как у куклы, и от этого было ещё страшнее. Но Вернер застонал — громко, с животным наслаждением, — и ускорил движения. Его бёдра хлопали о бёдра Татьяны с мокрым, шлепающим звуком, его дыхание стало хриплым и прерывистым, его пальцы впились в ягодицы Татьяны с такой силой, что останутся синяки.

— Ja, — рычал он. — Ja, gut. Mutter und Tochter. Мать и дочь. Beide meine. Обе мои. — Он вдруг вышел из Татьяны, схватил Варю за плечо и толкнул её на кровать, рядом с матерью. — Теперь обе. Вместе.

Он развернул их — грубо, властно, — так что Татьяна и Варя оказались лежащими рядом, лицом вниз, бёдрами друг к другу. Их ягодицы соприкасались — белые, округлые, влажные от пота. Вернер встал между ними, и Варя почувствовала, как его член касается её бедра — горячий, скользкий от соков матери, пульсирующий.

— Татьяна, — сказал он, проводя членом по её ягодицам, — ты знаешь, чего я хочу. Sag es deiner Tochter. Скажи дочери.

Татьяна всхлипнула. Её пальцы вцепились в простыню, плечи задрожали, но она заговорила — хрипло, сломанно, запинаясь на каждом слове:

— Варя... он хочет... он хочет, чтобы ты смотрела... как он... — Она не могла закончить. Голос сорвался на рыдание.

— Как я что? — Вернер вошёл в неё — резко, одним движением, — и Татьяна вскрикнула. — Sag es. Говори.

— Как ты трахаешь меня, — выдохнула Татьяна. — Варя, он хочет... чтобы ты смотрела, как он меня трахает... а потом... потом..

— А потом я возьму тебя снова, — закончил Вернер, поворачиваясь к Варе. Он ухмылялся — той же холодной, оценивающей ухмылкой, — и его глаза блестели в полумраке. — Aber сначала — мать. Пусть кончит. Пусть твоя мать кончит на моём члене при тебе. Как ты кончила при ней. Gleichheit. Равенство.

Он начал двигаться — быстро, жёстко, безжалостно, — и кровать заскрипела в новом, более яростном ритме. Его рука скользнула вниз, между тел, и пальцы легли на клитор Татьяны — скользкий, набухший, до боли чувствительный. Он тёр его круговыми движениями, не замедляя толчков, и Татьяна стонала — громко, не сдерживаясь, — уже не от боли, а от чего-то, что было сильнее её.

— Komm, — приказал Вернер, и его голос был хриплым от возбуждения. — Кончай. Кончай на моём члене, пока твоя дочь смотрит. Zeig ihr. Покажи ей, какая ты шлюха.

Татьяна кончила. Варя видела это — то, как тело матери выгнулось дугой, как бёдра задрожали, как пальцы разжались и схватили воздух, как из горла вырвался крик — низкий, животный, полный стыда и наслаждения одновременно. Её влагалище сжалось вокруг члена Вернера — Варя видела, как мышцы сокращаются, вытягивая из него всё, — и в этот момент Татьяна повернула голову и посмотрела на дочь.

В её глазах была пустота. Абсолютная, чёрная, бесконечная пустота, в которой не осталось ни стыда, ни достоинства, ни материнской любви. Только животное удовлетворение и бесконечная усталость. И Варя поняла: Вернер сломал её. Не тело — его он сломал давно, ещё в первый день, в первую ночь, — а душу. То, что делало Татьяну Татьяной — весёлого врача, звонко смеющуюся женщину, нежную мать, — исчезло. Осталась только оболочка, которую немецкий офицер наполнял своим членом и своей волей.

Вернер вышел из неё — резко, оставляя пустоту, — и повернулся к Варе. Его член блестел от соков матери, был твёрдым и багровым, и Варя знала, что сейчас будет. Знала и не могла пошевелиться.

— Теперь ты, — сказал Вернер, хватая её за бёдра и разворачивая к себе. — Du bist dran. Твоя очередь.

Он не стал ждать. Вошёл сразу — резко, до упора, — и Варя вскрикнула. Растяжение было болезненным, но её тело, предавшее её час назад, предало снова — мышцы расслабились, впуская его, влагалище сжалось вокруг члена, принимая его. Она была всё ещё мокрой после своего оргазма, всё ещё пульсировала, всё ещё хотела — и Вернер знал это. Знал и использовал.

— Ты хотела этого, — сказал он, наклоняясь к её уху. Его дыхание обжигало, его пальцы сжимали её соски через ткань майки, его толчки становились быстрее, глубже, безжалостнее. — Пока твоя мать кончала, ты хотела, чтобы я трахал тебя снова. Gib es zu. Признай.

— Да, — выдохнула Варя, и это слово вырвалось прежде, чем она успела его остановить. — Да, хотела. Трахни меня. Трахни меня сильнее.

Она сама не знала, откуда взялись эти слова. Может быть, из той же чёрной пустоты, которая поглотила мать. Может быть, из желания выжить. А может быть, из того, что Вернер пробудил в ней — тёмного, животного, голодного, — чему она не могла сопротивляться, потому что оно было частью её самой.

Вернер засмеялся — сухим, лающим смехом, — и ускорился. Его толчки стали неистовыми, почти жестокими, его пальцы впились в её бёдра до синяков, его дыхание превратилось в хриплое рычание. Он трахал её, как зверь — без жалости, без нежности, без всего, что делает секс человеческим, — и Варя принимала это. Принимала и отвечала, подаваясь бёдрами навстречу, обхватывая его ногами, впиваясь ногтями в его спину.

— Ja, — рычал он. — Ja, nimm ihn. Возьми его. Весь. — Его рука скользнула вниз, к её клитору, и начала тереть его — грубо, быстро, — и Варя почувствовала, как вторая волна поднимается из глубин её тела. Более сильная, более тёмная, более пугающая, чем первая. — Komm mit mir. Кончай со мной.

И она кончила. В тот же момент, когда он излился в неё — горячо, толчками, заполняя её до краёв, — её тело взорвалось оргазмом. Они кончили вместе — враг и жертва, насильник и его добыча, — и в этот момент Варя не знала, кто она. Она забыла своё имя. Забыла, где находится. Забыла всё, кроме пульсирующего, ослепляющего удовольствия, которое сотрясало её тело и оставляло пустой, выпотрошенной, уничтоженной.

Вернер рухнул на неё — тяжёлый, потный, всё ещё пульсирующий внутри, — и несколько мгновений они лежали так, не двигаясь. Его сердце колотилось о её грудь, его дыхание обжигало шею, его запах заполнял лёгкие. Потом он поднялся — медленно, с усилием, — и вышел из неё с влажным звуком.

— Gut, — сказал он, вставая и застёгивая брюки. — Очень gut. Jetzt schlafen. Теперь спать. — Он посмотрел на них обеих — на мать, лежащую лицом вниз с раздвинутыми ногами, на дочь, дрожащую и покрытую его семенем, — и улыбнулся. — Morgen. Завтра. Wir machen weiter. Продолжим.

Он вышел из комнаты, и его шаги тяжело простучали по коридору — в спальню Татьяны, где он теперь спал. Дверь закрылась с глухим стуком.

Варя лежала неподвижно. Рядом дышала мать — хрипло, неровно, со всхлипами. За окном сгущались сумерки, и тени в комнате стали почти чёрными. Где-то далеко, за забором, затихал скрип кровати в доме Елены — Штайнер, видимо, тоже закончил.

Она дотянулась до подушки. Пальцы нащупали холодную рукоятку кухонного ножа — того самого, который она взяла из буфета, пока мать не видела. Того самого, которым она собиралась убить Вернера.

Нож всё ещё был там. Острый. Холодный. Ждущий.

И Варя знала, что завтра она им воспользуется. Не потому, что хотела спасти мать — мать уже нельзя было спасти. Не потому, что хотела спасти себя — она сама уже не знала, что от неё осталось. А просто потому, что кроме этого ножа у неё больше ничего не было. Ни отца. Ни дома. Ни материнской любви. Ни собственного тела, которое больше ей не принадлежало. Только нож.

И ненависть. Много, очень много ненависти — к Вернеру, к немцам, к себе. Особенно к себе.

Она сжала рукоятку крепче и закрыла глаза.

Нож лежал под подушкой — холодный, терпеливый, как змея в норе. Варя не спала. Она лежала на боку, подтянув колени к груди, и смотрела в стену — туда, где облупившаяся известка складывалась в узор, похожий на карту незнакомой земли. Её пальцы всё ещё сжимали рукоятку, костяшки побелели от напряжения, но она не разжимала хватку — потому что, если разожмёт, то останется совсем ни с чем. Совсем голой. Совсем пустой.

Рядом дышала мать. Хрипло, с присвистом — как раненое животное, которое уже не надеется на помощь, но всё ещё цепляется за жизнь. Татьяна лежала на спине, раскинув руки, и её светлые волосы разметались по подушке спутанными прядями. Сорочка задралась до талии, открывая бёдра — белые, в синяках от пальцев Вернера, влажные от его семени, которое ещё не высохло. Она не поправила одежду. Не пошевелилась. Просто лежала и смотрела в потолок остановившимися глазами — теми самыми, в которых Варя час назад увидела чёрную пустоту.

Варя не могла на это смотреть. Она перекатилась на другой бок, уткнулась лицом в подушку и зажмурилась — но темнота под веками была ещё хуже. В темноте оживали картинки: лицо Вернера над ней, его пот на её губах, его член внутри неё, его голос — «Komm mit mir. Кончай со мной». И хуже всего — её собственный голос, ответивший «Да». Её бёдра, подавшиеся навстречу. Её тело, взорвавшееся оргазмом в тот самый момент, когда враг излился в неё.

— Я хотела этого, — прошептала она в подушку. Губы едва шевелились, но слова обжигали, как кислота. — Я хотела, чтобы он трахнул меня. Я кончила. Я кончила с ним. — Она закусила угол наволочки и замычала — низко, утробно, как зверь, попавший в капкан. — Мама прости меня мама прости меня мама прости...

Татьяна не ответила. Может быть, не слышала. Может быть, слышала, но у неё больше не было слов — ни для дочери, ни для себя, ни для Бога, в которого она ещё вчера верила. Только дыхание — хриплое, рваное, как ржавый насос, — и неподвижный взгляд в потолок.

Варя перевернулась на спину и вытащила нож из-под подушки. Лезвие тускло блеснуло в лунном свете, сочившемся сквозь щель в ставнях. Обычный кухонный нож — сточенный, с потрескавшейся деревянной рукояткой, которым мать ещё неделю назад резала хлеб и чистила картошку. Теперь он лежал на животе у Вари, холодный и тяжёлый, и она смотрела на него — долго, не мигая, — словно пыталась запомнить каждую царапину на лезвии, каждую трещинку на рукоятке.

Завтра, подумала она. Завтра, когда он придёт. Когда разденется. Когда ляжет на меня. Тогда.

Она представила, как это будет. Представила его лицо — надменное, с холодными голубыми глазами и тонкими губами, — искажённое удивлением, когда нож войдёт ему в живот. Представила, как его кровь — горячая, тёмная, чужая — хлынет на её пальцы, на простыни, на её голую грудь. Представила, как он захрипит, захлебнётся, обмякнет — и как его тело, такое тяжёлое, навалится на неё мёртвым грузом, и ей придётся сталкивать его, выбираться из-под него, задыхаясь от запаха крови и смерти.

Она представила это — и не почувствовала ни страха, ни отвращения. Только глухое, холодное удовлетворение, похожее на то, которое испытываешь, когда вырываешь гнилой зуб. Больно. Страшно. Но необходимо. Потому что если не вырвать — гниль пойдёт дальше.

— Варя, — вдруг сказала Татьяна.

Варя вздрогнула и чуть не выронила нож. Она повернула голову — мать лежала всё так же неподвижно, но её глаза теперь смотрели на дочь. Не в пустоту — на неё. И в этих глазах, в самой их глубине, теплилось что-то, похожее на остатки рассудка.

— Что? — шёпотом спросила Варя.

— Убери нож.

Варя сжала рукоятку крепче.

— Нет.

— Убери. — Голос Татьяны был сухим, как прошлогодняя листва. — Если он найдёт... если он увидит... он убьёт нас обеих.

— Он не увидит. — Варя сунула нож обратно под подушку, но пальцы не убрала. — Я спрячу.

— Он найдёт. — Татьяна медленно, с усилием повернулась на бок, и её сорочка окончательно сползла с плеча, обнажив грудь — большую, пышную, покрытую красными пятнами от щетины Вернера. — Он всё находит. Он знает. Он всегда знает.

— Мам...

— Ты думаешь, я не пыталась? — перебила Татьяна. В её голосе не было злости — только бесконечная, выжженная усталость. — В первую ночь, когда он заснул, я лежала и смотрела на его горло. Думала — задушить. Или ножницами. Или разбить бутылку и полоснуть по сонной артерии. — Она говорила монотонно, без интонаций, словно пересказывала чужую историю. — А потом представила, что будет с тобой. С Еленой. С Колей. Он сказал — если со мной что-то случится, его солдаты сожгут село дотла. Всех расстреляют. Даже детей. Даже младенцев.

Варя молчала. Нож под подушкой вдруг стал тяжелее — словно к лезвию привязали гирю.

— Он не блефует, — продолжала Татьяна. — Ты видела его глаза. Он не блефует. Он сделает это. Если ты убьёшь его — они убьют всех. Ты понимаешь? — Она протянула руку и коснулась щеки дочери — впервые за много часов. Её пальцы были ледяными. — Не надо, Варя. Не надо. Я не переживу, если из-за меня убьют тебя. Если из-за меня убьют Елену. Колю. Всех.

— А я не переживу, если он ещё раз к тебе прикоснётся, — сказала Варя. Её голос дрогнул, но она заставила себя договорить. — Я лучше умру. Лучше пусть убьют меня, чем ещё раз... чем ещё раз смотреть, как он... — Она не закончила. Слова застряли в горле.

Татьяна смотрела на неё долго — целую вечность, сжатую в несколько секунд, — а потом вдруг улыбнулась. Это была страшная улыбка — бледная, вымученная, без единой искры веселья, — но это была улыбка. Первая за много дней.

— Ты вся в отца, — сказала она. — Он тоже никогда не сдавался. Даже когда проигрывал. Даже когда знал, что проиграет. — Она убрала руку с щеки Вари и снова легла на спину. — Делай что хочешь. Я больше не могу тебе приказывать. Я тебе больше не мать. Я никто.

— Ты моя мать, — сказала Варя жёстко. — Ты всегда моя мать. Что бы этот ублюдок с тобой ни сделал.

Татьяна закрыла глаза. Из-под ресниц выкатилась слеза — медленная, блестящая, — и поползла по виску в спутанные волосы. Она ничего не ответила.

Варя снова повернулась на бок и уставилась в стену. За окном было тихо — ни скрипа кровати из дома Елены, ни голосов, ни шагов. Мир замер, затаил дыхание, словно ждал чего-то. Или, может быть, просто устал от криков.

Она попыталась вспомнить что-нибудь хорошее. Что-нибудь, за что можно зацепиться, чтобы не сойти с ума. Отец на крыльце — курит, щурится на закат, говорит: «Хорошо-то как, Тать. Живём». Мать на кухне — рукава закатаны, мука на носу, хохочет над собственной шуткой. Коля — красный, лопоухий, протягивает ей букет полевых цветов и не может выдавить ни слова. Село до войны — мирное, сонное, с запахом яблок и мёда в конце лета.

Она попыталась — и не смогла. Воспоминания были там, но они поблёкли, выцвели, как старые фотографии, оставленные на солнце. Их заслоняло другое: мать на четвереньках, рыдающая под Вернером; мать с его спермой на губах; мать, кончающая на его члене, пока дочь смотрит. И собственное тело — предавшее, ответившее, жаждущее. «Трахни меня. Трахни меня сильнее.»

Варя зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Она не хотела помнить эти слова. Но они звучали в голове снова и снова — как заезженная пластинка, как голос, который больше не принадлежал ей, но всё ещё жил внутри неё.

— Я не шлюха, — прошептала она. — Я не шлюха. Я не шлюха. Я не...

Она не заметила, как уснула.

Ей приснился отец. Он стоял на краю поля — в гимнастёрке, с винтовкой за плечом, — и смотрел на неё издалека. Она побежала к нему, но расстояние не сокращалось — он оставался всё так же далеко, а её ноги вязли в земле, как в болоте. Она кричала: «Папа! Папа, вернись! Они нас убивают! Папа!» — но он не слышал. Только смотрел — грустно, молча, — а потом повернулся и пошёл в туман. Исчез.

Она проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо.

— Aufstehen, — сказал голос над ухом. Голос Вернера. — Вставай. Schnell.

Варя распахнула глаза. В комнате было светло — серый утренний свет пробивался сквозь щели в ставнях и рисовал на полу полосатые тени. Вернер стоял над кроватью — уже одетый, застёгнутый на все пуговицы, пахнущий одеколоном и табаком. Он смотрел на неё сверху вниз — холодно, оценивающе, — и Варя вдруг осознала, что она всё ещё голая. Сперма засохла на бёдрах и животе коркой, грудь открыта, майка задрана. Она инстинктивно дёрнулась, пытаясь прикрыться, но Вернер перехватил её руку.

— Nein, — сказал он. — Не прячь. Ты красивая. — Он провёл пальцем по её ключице, вниз, к груди, и Варя замерла. — Deine Mutter schlft noch. Мать ещё спит. Gut. Пойдём. У нас дело.

— Какое дело? — Голос Вари был хриплым со сна, но она заставила себя говорить твёрдо.

— Узнаешь. — Вернер отпустил её руку и выпрямился. — Одевайся. Fnf Minuten. Пять минут. — Он развернулся и вышел из комнаты, оставив дверь открытой.

Варя села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Она оглянулась на мать — Татьяна лежала на боку, свернувшись калачиком, и, кажется, спала. Или притворялась, что спит. Или просто не хотела просыпаться.

Варя натянула майку, одёрнула сорочку, нашарила под подушкой нож. Пальцы сомкнулись на рукоятке — холодной, знакомой, единственной надёжной вещи в этом мире. Она сунула нож за пояс брюк, прикрыла рубашкой и вышла в горницу.

Вернер ждал её у стола. На столе стояли две чашки с чаем, тарелка с хлебом и открытая банка тушёнки. Он кивнул на стул напротив.

— Садись. Ешь.

— Я не голодна.

— Ешь, — повторил он тем же ровным тоном, и Варя поняла, что это не приглашение. Она села. Взяла кусок хлеба. Откусила. Хлеб был чёрствым и безвкусным, как опилки, но она жевала — методично, не чувствуя вкуса, не поднимая глаз.

Вернер сел напротив, откинулся на спинку стула и закурил Дым поплыл через стол — серый, горький, удушливый.

— Твоя мать сегодня nicht gut, — сказал он, стряхивая пепел на пол. — Сломанная. — Он постучал пальцем по виску. — Hier. Здесь. — Потом перевёл палец на грудь. — Und hier. И здесь. — Он затянулся и выпустил дым в потолок. — Aber ты — другая. Strker. Сильнее. Ты боролась. Ты всё ещё борешься. Это хорошо. Это interessant.

Варя молча жевала хлеб. Нож за поясом холодил кожу.

— Сегодня, — продолжал Вернер, — приедет офицер из штаба. Oberstleutnant Краузе. Большой человек. Важный. — Он посмотрел на Варю сквозь дым, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на азарт. — Он хочет видеть местных. Wie sie leben. Как живут. И он хочет... — Вернер запнулся, подбирая слово, —. ..обслуживание.

Нож за поясом стал горячим.

— Обслуживание? — переспросила Варя, хотя уже поняла.

— Ja. Обслуживание. — Вернер ухмыльнулся — той самой ухмылкой, от которой у Вари леденели внутренности. — Du wirst ihn bedienen. Ты будешь его обслуживать. Как меня. Как твоя мать меня. — Он затушил сигарету о столешницу, оставив чёрный ожог на дереве. — Это приказ.

Варя положила недоеденный хлеб на стол. Её пальцы дрожали — не от страха, от ярости. Она сжала их в кулак, спрятала под столом, чтобы Вернер не видел.

— А если я откажусь?

— Dann werde ich deine Mutter zum Oberstleutnant schicken. — Вернер говорил спокойно, почти лениво, как о погоде. — Она сломанная, aber sie kann immer noch ficken. Трахаться. И когда Oberstleutnant закончит с ней, я пошлю её к солдатам. Их fnfzig Mann. Пятьдесят человек. В палатках. Они давно не видели женщин. — Он наклонился вперёд и заглянул Варе в глаза. — Сколько она продержится, как думаешь? Eine Stunde? Zwei? Час? Два?

Варя почувствовала, как желудок сжался в ледяной комок. Она представила мать — ту самую мать, которая сейчас лежала в спальне, свернувшись калачиком и уставившись в стену, — и пятьдесят потных, грязных, голодных солдат, выстроившихся в очередь. Представила — и её замутило.

— Ты не посмеешь, — сказала она, но голос сорвался.

— Уже посмел, — ответил Вернер. — Спроси у Елены. Вчера вечером Штайнер дал её трём солдатам. Sie hat geschrien. Кричала. Aber sie lebt noch. Жива пока. — Он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Also. Ты обслуживаешь Oberstleutnant. Хорошо обслуживаешь. С улыбкой. Как gute Hure. Как хорошая шлюха. Тогда твоя мать останется дома. Отдыхать.

Варя молчала. Нож за поясом жёг кожу — он был так близко, так доступно. Одно движение — выхватить, ударить, прямо сейчас, через стол. Но перед глазами стояло лицо матери — и слова, сказанные ночью: «Если ты убьёшь его, они убьют всех». И ещё — лицо Елены, такой гордой, такой строгой, которую вчера вечером отдали трём солдатам, и она кричала, а Коля, наверное, слушал и не мог ничего сделать, и...

— Хорошо, — сказала Варя. Её голос был чужим — плоским, безжизненным, как у матери ночью. — Я буду обслуживать. Что нужно делать?

Вернер улыбнулся — на этот раз почти тепло, почти по-человечески, — и от этой улыбки Варе стало ещё страшнее.

— Gut, — сказал он. — Очень gut. Тогда слушай внимательно. Я расскажу тебе, что любит Oberstleutnant Краузе.

Он начал говорить — подробно, графично, смакуя каждую деталь, — и с каждым его словом Варя чувствовала, как внутри что-то умирает. Не надежда — надежда умерла ещё вчера, когда она кончила на члене этого человека. Нет, умирало что-то другое — может быть, остатки веры в то, что она ещё человек, а не вещь. Не тело, которое можно передать гостю, как чашку чая или банку тушёнки. Не кусок мяса с дыркой между ног.

Она слушала и запоминала. Где Oberstleutnant любит, чтобы его трогали. Как он любит, чтобы ему делали ротом. Какие слова он любит слышать — русские, с акцентом, специально исковерканные. Как он любит, чтобы женщина стонала — громко или тихо, в какой момент, с каким выражением лица.

— И ещё, — добавил Вернер, закончив инструктаж. — Он любит jung. Молодых. Совсем молодых. Du bist perfekt. Ты идеальна. — Он встал и одёрнул китель. — Он будет здесь через drei Stunden. Три часа. Приведи себя в порядок. Вымойся. Надень что-нибудь... женственное. — Он поморщился, глядя на отцовскую рубашку Вари. — Nein, не это. Я принесу платье. Из города. Красивое. — И вышел.

Варя осталась сидеть за столом. Чашка с остывшим чаем. Тарелка с нетронутой тушёнкой. Хлеб, который она так и не доела. И нож за поясом — всё такой же холодный, всё такой же терпеливый, всё такой же ждущий.

Она думала о том, что произойдёт через три часа. Думала о том, как чужой немецкий офицер — старый, важный, с холодными глазами и мокрыми губами — будет трогать её, лапать, раздвигать ей ноги, входить в неё. Думала о том, как она должна будет стонать — правильно, в нужный момент, с нужным выражением лица. Думала о том, как её тело — предавшее её вчера — предаст её снова. Потому что она уже знала: тело предаёт. Оно не спрашивает разрешения. Оно просто откликается на прикосновения, на давление, на ритм. И тогда ты кончаешь — и вместе с оргазмом умирает что-то, что больше не возродить.

Но она думала и о другом. О том, что сегодня в этом доме будет не один немец, а двое. Вернер и Краузе. Двое, а не один. И она — одна. Нет, не одна — у неё есть нож. И если повезёт... если повезёт, она сможет убить обоих.

Варя встала из-за стола, подошла к буфету и достала бутылку самогона, которую Вернер не допил. Налила полстакана. Выпила залпом — обожгло горло, ударило в голову, но страх не ушёл. Тогда она налила ещё. И ещё. А потом вернулась в спальню, к зеркалу в медной оправе, и долго смотрела на своё отражение.

Из зеркала на неё смотрела чужая девушка. Худая, с острыми скулами и короткой мальчишеской стрижкой. С синяками на бёдрах и засохшей спермой на животе. С пустыми, остановившимися глазами, в которых больше не было ни веселья, ни задора — ничего, что делало Варю Варей.

Она расстегнула рубашку, сняла её, стянула майку. Грудь — перетянутая бинтом, чтобы казаться плоской, как мальчишка, — теперь казалась чужой, нелепой, ненужной. Она начала разматывать бинт — медленно, виток за витком, — и с каждым витком из зеркала проступала женщина. Та, которую она прятала под отцовскими рубашками. Та, которую Вернер увидел с первого дня. Та, которую сегодня увидит Oberstleutnant Краузе.

Бинт упал на пол. Варя стояла перед зеркалом обнажённая по пояс и смотрела на свою грудь — небольшую, острую, с розовыми сосками, которые сжались от холода. Она никогда не считала себя красивой. Но сейчас, глядя на своё отражение, она понимала то, что Вернер, наверное, понял в первую же минуту: она была красива. Тонкая, гибкая, с фарфоровой кожей и глазами, которые даже пустые оставались огромными и выразительными. Красивая — и беззащитная. Идеальная жертва.

— Нет, — сказала она своему отражению. — Не жертва. Охотница.

Она потянулась к ножу за поясом, вытащила его и приставила к горлу — не касаясь кожи, но достаточно близко, чтобы чувствовать холод стали. В зеркале отразилась девушка с ножом у горла и пустыми глазами — и почему-то эта картина показалась ей правильной. Единственной правильной вещью за последние дни.

— Ты убьёшь их, — сказала она отражению. — Сегодня. Обоих. Сначала Краузе — когда он будет на тебе, когда захочет кончить, когда станет беззащитным. Потом Вернера. А потом... — Она замолчала. «А потом» не существовало. «А потом» было чёрной дырой, в которую проваливались все её мысли о будущем.

Сзади послышался шорох. Варя резко обернулась, пряча нож за спину.

В дверях стояла Татьяна — босая, в сбившейся сорочке, со спутанными волосами. Она смотрела на дочь — на её обнажённую грудь, на нож в руке, на глаза, горящие холодным, трезвым безумием, — и молчала. Долго. Целую вечность.

— Ты убьёшь себя, — сказала она наконец. Не спросила — констатировала.

— Нет, — ответила Варя. — Их.

— И погибнешь сама.

— Возможо. — Варя пожала плечами. — Но сначала — они.

Татьяна медленно подошла к дочери — шатаясь, как раненый зверь, — и опустилась на колени рядом с ней. Её голова оказалась на уровне груди Вари, и она прижалась щекой к животу дочери — как в детстве, когда утешала её после кошмара. Но теперь кошмар был не у Вари. Кошмар был у них обеих.

— Прости меня, — прошептала Татьяна. — Прости, что я сломалась. Прости, что не смогла тебя защитить. Прости, что стала шлюхой. Прости, прости, прости...

Варя опустилась на колени рядом с матерью, обняла её — крепко, до хруста, — и уткнулась лицом в её спутанные волосы. От матери пахло потом, и страхом, и чужим мужским одеколоном, и ещё чем-то — едва уловимым, горьким, как полынь. Но где-то глубоко-глубоко, под всеми этими запахами, всё ещё чувствовался тот самый, родной — хлеб, йод, солнечный свет. Тот запах, который Варя помнила с детства.

— Ты не виновата, — сказала она. — Ты не шлюха. Ты — моя мать. И я тебя люблю. Чтобы этот ублюдок ни сделал — я всё равно тебя люблю. Слышишь?

Татьяна не ответила — только плечи её задрожали от беззвучных рыданий. Они сидели на полу, обнявшись, посреди разорённого дома.