Варя дернулась — резко, всем телом, вырываясь из материнских рук, как вырываются из петли. Ладони Татьяны соскользнули с её плеч, и Варя уже стояла, уже тянулась к стулу, где висела отцовская рубашка — старая, штопаная на локтях, ещё хранившая запах табака и столярного клея.

Пальцы сомкнулись на ткани.

Татьяна перехватила её запястье — не грубо, но крепко, так, как хватают за руку на краю обрыва. Варя обернулась. Глаза матери — голубые, всегда ясные, сейчас мутные, как вода в пруду после дождя, — смотрели сквозь неё, в какую-то точку за плечом, в стену, в никуда. Губы шевелились без звука.

— Мам, пусти.

Татьяна не ответила. Только покачала головой — медленно, страшно, как заводная кукла.

За окном грохнули сапоги по утоптанной земле. Голос Вернера — резкий, лающий — разрезал тишину двора: «Schneller! Die Pferde zum Brunnen!» И сразу другой голос, солдатский, со смешком: «Jawohl, Herr Hauptmann.» Топот, фырканье лошадей, звяканье сбруи. Кто-то засмеялся — грубо, по-мужски. Вернер рявкнул по-русски, коверкая слова: «Быстро, schnell, пока я добрый!»

Варя рванулась к двери. Татьяна дёрнула её обратно — сильнее, чем можно было ожидать от женщины, которая минуту назад сидела на полу, раздавленная. Отцовская рубашка выскользнула из пальцев, упала на пол бесформенной грудой. Варя открыла рот, чтобы закричать, но материнская ладонь легла на губы, прижала крепко — Варя почувствовала вкус соли, йода и чего-то ещё, металлического, крови из треснувшей чашки.

— Тихо, — выдохнула Татьяна прямо в ухо. Голос был чужой — не материнский, не врачебный, а какой-то звериный, утробный. — Тихо, Варька. Они ещё не вошли.

Она потащила дочь в угол, к буфету — туда, где полусумрак, где тень от печи падает густо, почти как занавес. Варя упиралась, босые пятки скользили по половицам, но мать была сильнее — не телом, а чем-то другим, чем-то, что сломалось внутри и теперь действовало как пружина. Буфет — старый, дубовый, с резными петухами на дверцах — закрыл их от окна. Татьяна вжала дочь спиной в стену, прижалась сама, и ладонь на губах Вари дрогнула — не от страха, от пульса. Варя чувствовала, как под пальцами матери бьётся её собственное горло, быстро-быстро, отсчитывая секунды.

Нож за поясом брюк упёрся рукоятью в живот.

Топот за окном стих. Смех тоже. Только голос Вернера — ближе, прямо за дверью — произнёс что-то по-немецки, коротко, и другой голос ответил: «Zu Befehl.» Шаги — двое, может, трое — протопали мимо, в сторону колодца. А потом тишина. Густая, как августовский мёд. И в этой тишине — скрип половицы на крыльце.

Раз.

Второй скрип.

Дверь распахнулась.

Вернер вошёл, не стуча — хозяин, вернувшийся в свой дом. Сапоги бухнули по половицам, шпоры звякнули. Варя видела его сквозь щель между стеной и буфетом — сначала сапоги, начищенные до зеркального блеска, потом край кителя, потом широкую спину, заслонившую свет из окна. Он остановился посреди горницы, медленно обвёл взглядом комнату — стол, осколки чашки, которые никто не убрал, лужу чая, впитавшуюся в половицы, отцовскую рубашку на полу.

— Татьяна, — произнёс он по-русски, с акцентом, но почти без коверканья, как пробуют слово на вкус. — Варвара. Выходить.

Молчание. Татьяна не шевелилась. Ладонь на губах Вари стала мокрой от пота.

— Я знаю, вы здесь. — Вернер сделал шаг в сторону спальни, потом ещё один, к буфету. Сапоги остановились в полуметре от них. Варя видела носки его сапог, блестящие, с налипшей травинкой. — Варвара, ты обещать. Помнишь?

Он наклонился. Лицо возникло в проёме между стеной и буфетом — холодные голубые глаза, тонкие губы, тень улыбки. Он смотрел прямо на Варю, игнорируя Татьяну, словно матери здесь не было.

— Ты обещать, что ты прийти ко мне ночью. Ты прийти. Теперь ты выходить.

Варя дёрнулась, но Татьяна держала крепко. Вернер перевёл взгляд на мать, и улыбка стала шире — не добрая, довольная.

— Отпускай, Татьяна. Она не твоя теперь. Она моя.

— Нет, — выдохнула Татьяна. Голос сорвался, но ладонь не убрала.

Вернер выпрямился. Сделал шаг назад. Расстегнул кобуру — медленно, смакуя звук расстёгивающейся кожи. Достал пистолет. Не направил, просто держал в руке, стволом вниз.

— Ты хочешь, чтобы я застрелил её? Здесь? Сейчас? — Он говорил по-русски, медленно, чётко, как объясняют ребёнку. — Или ты отпускаешь, и она делает то, что обещать.

Пальцы Татьяны разжались.

Варя вышла из-за буфета сама — плечи расправлены, подбородок вздёрнут. Грудь, перетянутая бинтами, вздымалась часто, но лицо было спокойным — маска пацанки, которая ничего не боится. Нож за поясом брюк жёг кожу. Она остановилась в шаге от Вернера, глядя снизу вверх.

— Ты обещать, — повторил Вернер, убирая пистолет в кобуру. — Gut. Очень gut. Теперь раздевайся. Полностью.

— Я одета.

— Ты не одета, ты в брюках и бинтах. Я сказал: платье. Я принести платье. — Он кивнул на свёрток, лежащий на стуле, которого Варя раньше не заметила — белая ткань, кружево. — Ты наденешь это. Для гостя. Для оберст-лейтенанта Краузе. Но сначала — раздевайся.

Варя не шевельнулась. Вернер вздохнул, повернулся к Татьяне — та стояла у буфета, вцепившись побелевшими пальцами в резного петуха.

— Помоги ей, — приказал он. — Раздень свою дочь. Или я делаю это сам, и тогда — — он не договорил, просто провёл ладонью по ремню, и жест был красноречивее слов.

Татьяна качнулась, как от удара. Глаза метнулись к Варе — в них был ужас, мольба, что-то ещё, что Варя не смогла прочитать. Потом мать шагнула к дочери, и руки её, всегда такие уверенные, сейчас дрожали, как у старухи.

— Мам, не надо, — прошептала Варя.

— Надо, — ответила Татьяна одними губами. — Прости.

Она размотала бинты — те самые, что сама затягивала утром, после того как Вернер впервые заставил Варю раздеться. Бинты упали на пол, обнажив грудь — маленькую, острую, с бледными сосками, которые сморщились от прохладного воздуха. Варя стояла не шевелясь, глядя в стену за плечом матери. Пальцы Татьяны скользнули к поясу брюк.

И замерли.

Нож. Она нащупала рукоять — деревянную, нагретую теплом дочернего тела.

Вернер стоял в двух шагах, скрестив руки на груди, и смотрел. Его взгляд скользил по телу Вари — по шее, по ключицам, по груди, вниз, к поясу брюк, где застыли пальцы Татьяны. Он не видел ножа. Пока не видел.

— Weiter, — поторопил он. — Дальше.

Татьяна подняла глаза на дочь. Варя смотрела на неё — карие глаза, отцовские, в обрамлении мальчишеской чёлки. И в этих глазах Татьяна прочитала всё — план, отчаяние, надежду, обречённость. Нож. Она хотела убить его. Прямо сейчас.

Пальцы Татьяны сомкнулись на рукояти. Варя замерла.

Мать вытащила нож — медленно, осторожно, прикрывая движение телом. Лезвие блеснуло в полумраке. Татьяна отступила на шаг, заслоняя дочь, и Варя увидела её спину — прямую, напряжённую, как перед прыжком. Нож исчез в складках материнской юбки.

— Was ist los? — голос Вернера стал резче. — Что там?

— Ничего, — ответила Татьяна, не оборачиваясь. Голос был ровным, почти спокойным. — Она стесняется. Девочка. Стесняется матери.

— Тогда ты тоже раздевайся, — произнёс Вернер после паузы, и в голосе его зазвучало что-то новое — предвкушение. — Раздевайся, и она перестанет стесняться. Ja. Так будет лучше.

Татьяна повернулась. Лицо её было белым, как то платье, что ждало на стуле. Нож в юбке жёг бедро.

— Снимай платье, — повторил Вернер. — Я хочу видеть вас обеих. Мать и дочь. Вместе.

Татьяна не шевельнулась. Вернер шагнул к ней, взял за плечи, развернул спиной к Варе. Пальцы его легли на пуговицы её платья — того самого, тёмно-синего, которое она надела утром, когда ещё надеялась, что этот день будет другим. Он расстёгивал медленно, не торопясь, как разворачивают подарок. Пуговица за пуговицей. Ткань поползла вниз, обнажая плечи — белые, округлые, с россыпью веснушек от августовского солнца.

Варя стояла, замерев. Нож теперь был у матери. Мать безоружна — или вооружена? Она не понимала. Всё смешалось.

Платье упало на пол. Под ним — сорочка, тонкая, льняная, с вышивкой по вороту. Вернер провёл ладонью по плечам Татьяны, сжал пальцы, и она вздрогнула — всем телом, как от удара током.

— Gut, — выдохнул он. — Теперь ты. — Он кивнул Варе. — Снимай брюки.

Варя не шевельнулась. Татьяна повернула голову, и в глазах её была мольба: пожалуйста, Варька, пожалуйста, не сейчас, не так. Варя прочитала этот взгляд. Пальцы сами расстегнули пуговицу на брюках — отцовских, перешитых, с заплатой на колене. Брюки упали к щиколоткам. Она перешагнула через них, оставшись в одних трусах — простых, белых, почти детских.

Вернер обошёл её кругом, как обходят лошадь на ярмарке. Его взгляд скользил по её телу — худые бёдра, острые коленки, мальчишеская фигура, которую даже нагота не делала женственной. Он остановился перед ней, протянул руку, коснулся груди — кончиками пальцев, легко, почти невесомо. Сосок отвердел мгновенно, и Варя стиснула зубы, чтобы не отдёрнуться.

— Ты красивая, — сказал Вернер задумчиво. — Не как мать. По-другому. Краузе любит таких. — Он убрал руку. — Теперь ты, Татьяна. Снимай сорочку.

Татьяна стянула сорочку через голову. Грудь вывалилась наружу — большая, тяжёлая, со светлыми сосками на бледной коже. Вернер смотрел не отрываясь, и в его взгляде было что-то хозяйское, спокойное, как смотрят на свою собственность. Он подошёл к Татьяне, взял её за подбородок, заставил поднять лицо.

— Ты тоже красивая. Но ты уже моя. А она — — он кивнул на Варю, — она будет моей сегодня. И Краузе. Вы обе будете обслуживать нас. Ja?

Татьяна молчала. Вернер сжал пальцы сильнее, и она выдохнула сквозь зубы.

— Ja? — повторил он.

— Да, — прошептала она.

— Gut. Теперь иди сюда. — Он подвёл Татьяну к столу, тому самому, на котором насиловал её утром. Осколки чашки хрустнули под босыми ступнями. — Обопрись. Как тогда.

Татьяна упёрлась ладонями в столешницу. Спина напряглась, ягодицы — округлые, белые — приподнялись. Вернер расстегнул брюки, достал член — уже твёрдый, красный, влажный на конце. Варя видела это, стоя в одних трусах посреди горницы, и в голове её стучало: нож у матери, нож у матери, почему она не ударит, почему.

Вернер вошёл в Татьяну сзади — без подготовки, резко, так что деревянный стол дёрнулся и одна из оставшихся чашек звякнула. Татьяна охнула, пальцы вцепились в край столешницы. Вернер начал двигаться — быстро, жёстко, ритмично, и каждый толчок отдавался в половицах, в стенах, в теле Вари, которая стояла и смотрела.

— Смотри, Варвара, — приказал Вернер, не сбавляя темпа. — Смотри и учись. Ты будешь делать то же самое. Сначала со мной. Потом с Краузе.

Варя смотрела. Не на Вернера — на мать. На то, как вздрагивает её спина при каждом толчке. Как блестят капли пота на позвоночнике. Как сжаты ягодицы и как пальцы скребут по дереву, оставляя белые царапины. На лице Татьяны — Варя видела его в профиль — не было слёз. Только отстранённость, как у пациентки, которой делают укол: больно, но надо перетерпеть.

Вернер ускорился. Дыхание стало хриплым, движения — рваными. Он вцепился пальцами в бёдра Татьяны, оставляя синяки на белой коже, и кончил — с глухим стоном, вжимаясь в неё до упора. Татьяна не проронила ни звука.

Он вышел из неё, застегнул брюки — спокойно, даже не запыхавшись. Поправил китель. Подошёл к Варе, взял её за плечо, подвёл к столу.

— Теперь ты. Снимай трусы.

Варя стянула трусы. Осталась полностью обнажённой — худой подросток с короткой стрижкой и острыми скулами, стоящий перед немецким офицером в горнице собственного дома. Вернер посмотрел на неё, потом на Татьяну, которая всё ещё стояла у стола, не оборачиваясь, прижимая ладони к лицу.

— Повернись, — приказал Вернер Татьяне. — Иди сюда. Я хочу, чтобы ты смотрела.

Татьяна повернулась. Лицо было мокрым, но глаза сухие — она уже не плакала. Она подошла, остановилась в шаге, и Вернер положил руку ей на затылок, заставляя смотреть вниз, на дочь.

— На колени, — сказал он Варе.

Варя опустилась на колени. Пол был холодным, липким от пролитого чая и чего-то ещё — спермы, наверное, — и она почувствовала, как к коленям прилипает пыль. Вернер снова расстегнул брюки, достал член — ещё влажный, с каплей белого на кончике. Поднёс к лицу Вари.

— Открой рот.

Варя открыла. Головка скользнула по губам, по зубам, упёрлась в нёбо. Вкус соли, спермы и чего-то металлического. Вернер продвинулся глубже, и она подавилась — горло сжалось, на глазах выступили слёзы.

— Спокойно, — сказал он. — Дыши носом. Ты уже делала это. Помни.

Он двигался медленно, давая ей привыкнуть, но глубина была слишком большой — член упирался в горло, перекрывая дыхание. Варя вцепилась пальцами в его бёдра, пытаясь оттолкнуть, но он держал её за затылок, как мать — минутой раньше она сама так держала Варю, зажимая рот ладонью. Только теперь ладонь была чужая.

Татьяна стояла рядом, и Вернер, не оборачиваясь, скомандовал:

— Целуй её.

— Что?

— Целуй мать. В губы. Как в прошлый раз.

Варя замерла с членом во рту. Глаза её метнулись к матери. Татьяна смотрела сверху вниз, и в её взгляде было что-то, чего Варя никогда раньше не видела — не стыд, не ужас, а какая-то странная, пугающая покорность. Как будто она уже переступила черту, за которой нет ни матери, ни дочери, а есть только два тела, подчинённые чужой воле.

Татьяна опустилась на колени рядом с дочерью. Их лица оказались на одном уровне — совсем близко, так что Варя чувствовала дыхание матери на своей щеке. Вернер вышел из её рта, оставив губы мокрыми, припухшими.

— Целуй, — повторил он.

Татьяна наклонилась и поцеловала дочь в губы — нежно, почти невесомо, как целовала когда-то в лоб перед сном. Варя замерла. Губы матери были сухими, горячими, со вкусом соли. Это было неправильно — не так, как в прошлый раз, когда Вернер заставил их целоваться во время насилия. Тогда это было грубо, механически, по приказу. Сейчас — иначе. В поцелуе матери было что-то настоящее, что-то, что пугало Варю сильнее, чем член Вернера у неё во рту.

— Ещё, — скомандовал Вернер.

Татьяна поцеловала снова — глубже, дольше, и её язык коснулся губ Вари, скользнул внутрь, и Варя почувствовала, как по телу пробежала дрожь — не отвращения, чего-то другого, чего она не могла назвать. Она отдёрнулась, но Вернер держал её за затылок.

— Nein. Продолжай.

Татьяна не прерывала поцелуя. Её рука легла на плечо Вари, погладила ключицу, спустилась ниже, коснулась груди. Варя дёрнулась, но мать держала её — не сильно, но настойчиво, и в этом прикосновении было что-то отчаянное, как будто она пыталась сказать: прости, прости, прости, я не могу иначе, я должна.

Вернер смотрел. Его дыхание стало чаще.

— Теперь ты её, — приказал он Варе. — Трогай мать.

Варя замешкалась. Татьяна взяла её ладонь в свою, положила себе на грудь — тёплую, мягкую, с влажным пятном пота под ключицей. Варя почувствовала, как сосок матери твердеет под её пальцами, и отдёрнула руку, как от огня.

— Nein, — повторил Вернер. — Я сказал: трогай.

Он схватил Варю за запястье, снова прижал её ладонь к материнской груди. Пальцы Татьяны накрыли ладонь дочери, сжали, заставляя чувствовать тепло, мягкость, биение сердца где-то глубоко.

— Вот так, — выдохнул Вернер. — Gut. Теперь ложитесь. Обе. На пол.

Они легли — две обнажённые женщины на голых досках, среди осколков и пыли. Вернер встал над ними, расстегнул ремень, сдёрнул брюки до колен. Член стоял — красный, блестящий от слюны Вари, с набухшими венами.

— Татьяна, — он указал на пол. — На спину. Варвара — сверху. Лицом к матери.

Татьяна легла на спину,

Варя легла сверху — не сама, Вернер схватил её за плечи и толкнул вниз, так что она упала грудью на грудь матери. Кожа к коже, живот к животу, бёдра к бёдрам. Татьяна под ней была тёплой, влажной от пота, и Варя почувствовала, как напряглось тело матери — не от отвращения, от страха, который передавался через каждую мышцу. Лица их оказались совсем близко, так что Варя видела каждую морщинку в уголках материнских глаз, каждую ресницу. Губы Татьяны шевельнулись беззвучно — прости.

Вернер опустился на колени за спиной Вари. Она услышала, как скрипнули его сапоги, как он тяжело дышит, и через мгновение ощутила его ладонь на своих ягодицах — грубую, горячую, с мозолями от рукояти пистолета. Он раздвинул ей ноги коленом, прижимая её бёдра к бёдрам матери, и Варя почувствовала, как её промежность касается живота Татьяны — мокрая, липкая, и она знала, что мать тоже это чувствует.

— Gut, — пробормотал Вернер. — Sehr gut. Теперь лежи тихо, kleine Hure.

Пальцы его скользнули между ног Вари — нежно, почти лениво, раздвигая складки. Она дёрнулась, но бежать было некуда: сверху упиралась спина Вернера, снизу — тело матери. Он нащупал вход, надавил, и его палец вошёл внутрь — сухой, жёсткий, и Варя зашипела от боли, вцепившись пальцами в плечи матери.

— Тесная, — сказал Вернер по-немецки, обращаясь не то к самому себе, не то к кому-то невидимому. — Wie eine Jungfrau. Как девочка.

Он добавил второй палец, растягивая её, и Варя застонала сквозь стиснутые зубы. Татьяна под ней лежала неподвижно, только руки её поднялись и легли на спину дочери, поглаживая лопатки — беспомощный, нелепый жест, которым она пыталась утешить, хотя знала, что утешить невозможно.

— Мам, — выдохнула Варя. — Мам, я...

— Тихо, — прошептала Татьяна. — Тихо, девочка моя. Дыши.

Вернер вытащил пальцы, поднёс к лицу, понюхал. Ухмыльнулся.

— Мокрая. Gut. Значит, не так больно будет.

Он приставил головку ко входу. Варя замерла. Она чувствовала её — горячую, скользкую, пульсирующую у самого входа, и всё её существо сжалось в ожидании. Вернер не торопился. Он водил головкой вверх-вниз, по складкам, к клитору, обратно, и при каждом касании Варя вздрагивала, ненавидя своё тело за то, что оно отвечало.

— Посмотри на мать, — приказал Вернер. — В глаза. Не отводи взгляд.

Варя подняла голову. Их лица были так близко, что она видела своё отражение в зрачках Татьяны — искажённое, жалкое, с прилипшими ко лбу волосами. Губы матери дрожали. Она пыталась улыбнуться — дикая, невозможная попытка, — но улыбка вышла кривой, страшной, похожей на гримасу.

— Вместе, — прошептала Татьяна. — Мы это пройдём вместе.

Вернер надавил.

Головка вошла — туго, растягивая плоть, и Варя вскрикнула, уткнувшись лицом в шею матери. Татьяна обхватила её руками, прижала к себе, и Варя чувствовала, как колотится сердце матери — прямо под её собственной грудью, быстро-быстро, словно птица в клетке.

— Noch ein Stck, — проговорил Вернер сквозь зубы. — Ещё немного.

Он продвинулся глубже — медленно, сантиметр за сантиметром, и с каждым движением Варя чувствовала, как её наполняет чужое, твёрдое, горячее. Боль была тупой, ноющей, смешанной с чем-то другим — каким-то давлением изнутри, которое заставляло её мышцы сжиматься помимо воли. Она застонала, и стон этот утонул в волосах матери.

— Вот так, — выдохнул Вернер. — Jetzt bist du meine. Теперь ты моя.

Он остановился на мгновение, погрузившись до конца, и Варя ощутила, как его лобковые волосы щекочут ей ягодицы. Он был внутри полностью — чужеродный, пульсирующий, живой. Она не могла пошевелиться — каждое движение причиняло боль, каждое дыхание отдавалось там, где он вошёл в неё.

Татьяна гладила её по спине, по затылку, шептала что-то — бессвязное, нежное, слова, которые Варя не слышала с детства. Маленькая моя. Хорошая моя. Потерпи. Потерпи.

— Теперь ты, — Вернер наклонился, схватил Татьяну за подбородок, заставляя поднять голову. — Целуй её. Я сказал — целуй.

Татьяна послушно приподняла голову, нашла губы дочери. Поцелуй был влажным, солёным от слёз — Варя не знала, чьих именно, её собственных или материнских. Язык Татьяны скользнул ей в рот, и Варя ответила — не потому, что хотела, а потому что не было сил сопротивляться, потому что тело матери было единственным убежищем в этот момент, даже если убежище это было частью пытки.

— Gut, — повторил Вернер и начал двигаться.

Сначала медленно — выходя почти полностью, так что оставалась только головка, растягивающая вход, и затем снова погружаясь, заполняя её целиком. Варя чувствовала каждое движение — трение, жар, влагу, которая делала скольжение легче, и от осознания того, что её тело выделяет смазку, ей хотелось умереть. Это было самое страшное — не боль, не унижение, а то, что внутри, где-то глубоко, мышцы сжимались вокруг него, словно принимая, словно соглашаясь.

Вернер наращивал темп. Его бёдра шлёпали по ягодицам Вари с влажным, непристойным звуком, и она слышала его дыхание — хриплое, учащённое, с каким-то животным присвистом. Он опирался руками на пол по обе стороны от двух женщин, и его грудная клетка нависала над ними, заслоняя тусклый свет из окна.

— Смотри на неё, — приказал Вернер Варе, кивая на Татьяну. — Смотри, как она смотрит на тебя. Deine Mutter. Твоя мать.

Варя подняла глаза. Татьяна смотрела на неё снизу — и в этом взгляде было всё сразу: боль, стыд, любовь и что-то ещё, тёмное, запрятанное глубоко, что Варя не хотела понимать. Губы матери шевелились, и Варя поняла, что та беззвучно молится.

— Мам, — всхлипнула Варя. — Мамочка...

— Я здесь, — ответила Татьяна. — Я здесь, я с тобой.

Вернер ускорился. Теперь он вбивался в неё — резко, сильно, так что тело Вари подпрыгивало на теле матери, и с каждым толчком она чувствовала, как давит на грудь Татьяны, как их бёдра трутся друг о друга, как живот матери упирается ей в низ живота. Это было невозможно — три тела, сплетённые на полу, как одно многорукое, многоголовое существо, и Варя уже не понимала, где заканчивается она и начинается мать.

— Fick, — выдохнул Вернер. — Ja. Ja. Хорошая девочка.

Рука его скользнула вниз, между их телами, и Варя почувствовала, как его пальцы нащупали клитор — не её, материнский. Татьяна дёрнулась, вскрикнула, и Вернер засмеялся — низко, утробно.

— Ты тоже, — сказал он. — Ты тоже хочешь. Я чувствую. Du bist auch eine Hure. Ты тоже шлюха.

Пальцы его двигались одновременно с толчками — он трахал дочь и ласкал мать, и ритм был один на двоих, и Варя слышала, как дыхание Татьяны сбивается, как стон срывается с её губ — тихий, жалобный, полный отчаяния.

— Скажи ей, — приказал Вернер Татьяне. — Скажи дочери. Что ты чувствуешь.

— Я... — голос Татьяны сорвался. — Я не могу...

— Можешь. Говори.

— Я... — Татьяна зажмурилась, и из-под век выкатились слёзы, скатились по вискам в волосы. — Мне... мне страшно. И мне...

— Что? Sprich. Говори.

— Мне стыдно, — выдохнула Татьяна. — Мне так стыдно, Варенька. Прости меня. Прости.

Варя не ответила — не могла, потому что именно в этот момент Вернер толкнулся особенно глубоко, и боль смешалась с чем-то острым, электрическим, что пронзило низ живота и разлилось по всему телу. Она застонала — громче, чем хотела, и стон этот был похож не на боль, а на что-то другое, и от этого ей стало ещё стыднее.

— Хорошо, — прохрипел Вернер. — Gut. Ещё. Я хочу, чтобы ты кончила. Beide. Обе.

Он вышел из Вари — резко, оставив её пустой, растянутой, дрожащей, — и перевернул Татьяну на живот. Татьяна не сопротивлялась. Она встала на четвереньки, даже не дожидаясь приказа, и Варя увидела, как спина матери сгибается, как ягодицы приподнимаются навстречу Вернеру — покорно, привычно, словно это тело уже запомнило, что от него треуется.

— Теперь ты, — Вернер указал Варе на мать. — Встань перед ней. На колени.

Варя подчинилась. Колени подогнулись, она опустилась на пол перед матерью, и их лица снова оказались на одном уровне. Татьяна, стоя на четвереньках, подняла голову, и взгляды их встретились — мутный, пьяный от стыда взгляд матери и заплаканный, лихорадочный взгляд дочери.

— Целуй, — скомандовал Вернер.

И Варя поцеловала — наклонилась вперёд, нашла губы матери, и на этот раз это было иначе. Не по приказу — по чему-то другому. Потому что только так они могли остаться вместе. Потому что только через это унижение они могли сказать друг другу то, что нельзя было высказать словами.

Вернер вошёл в Татьяну — одним резким движением, до упора. Татьяна вскрикнула в губы Вари, и стон поглотился поцелуем. Вернер начал двигаться — быстро, жёстко, и с каждым толчком Татьяну бросало вперёд, на дочь, так что их губы размыкались и снова сталкивались, и дыхание смешивалось — горячее, влажное, с привкусом слёз.

— Ja, — рычал Вернер. — Ja, ja, ja...

Он схватил Татьяну за бёдра, впиваясь пальцами в белую плоть, и двигался всё быстрее, и Варя видела, как лицо матери искажается — не от боли, от чего-то другого, что было ещё страшнее. Глаза Татьяны закатились, рот приоткрылся, и она застонала — низко, гортанно, и звук этот был наполнен не только страданием.

— Мама? — прошептала Варя.

— Не смотри, — выдохнула Татьяна. — Не смотри на меня...

Но Варя смотрела. Она видела, как мать приближается к краю — как её дыхание сбивается, как бёдра начинают двигаться навстречу Вернеру, как пальцы скребут по половицам. И она поняла — с ужасом, от которого похолодело внутри, — что мать сейчас кончит. Кончит от насильника, на глазах у дочери, и ничего не сможет с этим сделать.

— Nein, — Вернер перехватил взгляд Вари и ухмыльнулся. — Смотри. Sieh genau hin. Смотри хорошо.

И Татьяна кончила.

Тело её выгнулось дугой, голова запрокинулась, и стон — долгий, протяжный, похожий на вой, — вырвался из горла. Варя видела, как мышцы на спине матери вздрагивают, как ягодицы сжимаются вокруг члена Вернера, как по бёдрам стекает влага — смесь его спермы и её собственных соков. Это длилось несколько секунд — целую вечность, — а потом Татьяна рухнула на пол, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и плечи её затряслись от беззвучных рыданий.

Вернер вышел из неё, перевёл взгляд на Варю.

— Теперь ты, — сказал он.

Варя не стала ждать. Она сама встала на четвереньки рядом с матерью, и их плечи соприкоснулись — влажные, липкие, чужие. Татьяна повернула голову, посмотрела на дочь сквозь спутанные волосы, и в этом взгляде было столько стыда, что Варя отвела глаза.

Вернер вошёл в неё — на этот раз легче, потому что она всё ещё была мокрой и растянутой, — и задвигался сразу быстро, без подготовки, словно торопился достичь разрядки. Его рука скользнула вниз, нащупала клитор Вари, и она вскрикнула — от неожиданности, от того, что прикосновение было точным, выверенным, словно он знал её тело лучше, чем она сама.

— Komm, — шептал он ей в затылок. — Komm schon. Кончай. Я знаю, ты хочешь. Твоё тело хочет.

И — боже, Господи, какое унижение — тело действительно хотело. Варя чувствовала, как внутри нарастает давление — сладкое, мучительное, неотвратимое, — и она ненавидела себя за это, ненавидела так сильно, что из глаз брызнули слёзы. Она закусила губу, пытаясь сдержаться, но пальцы Вернера двигались беспощадно, и член его вбивался в неё, и она чувствовала, как мать смотрит на неё — смотрит и понимает, что сейчас произойдёт.

— Варенька... — прошептала Татьяна.

И Варя кончила.

Она рухнула на пол рядом с матерью, дрожа всем телом, и ощущение оргазма смешалось с ощущением падения — как будто она летела в пропасть и не могла остановиться. Горло сжалось, и она зарыдала — громко, в голос, впервые за всё это время выплакивая то, что копилось с того дня, как немцы вошли в село.

Вернер вышел из неё, перевернул обеих на спину. Они лежали рядом — мать и дочь, нога к ноге, плечо к плечу, — и он встал над ними, держа член в руке. Двигал кулаком быстро, резко, глядя на них сверху вниз с выражением абсолютной власти на грубом лице.

— На лица, — приказал он. — Auf die Gesichter. Обе.

Татьяна первой приподнялась на локтях, подставляя лицо. Варя, всё ещё всхлипывая, сделала то же самое. Они сидели рядом, как две кающиеся грешницы перед алтарём, и Вернер смотрел на них, и его голубые глаза блестели в полутьме.

— Вот так, — выдохнул он. — So. Готовы.

Кончил он с громким, утробным стоном. Сперма ударила Варе в лицо — горячая, густая, попала на лоб, на губы, на подбородок. Потом на Татьяну — на щеку, на шею, на грудь. Вернер стоял над ними и смотрел, как его семя стекает по их лицам, смешивается со слезами и потом, и улыбался — широко, удовлетворённо.

— Jetzt seid ihr beide meine, — сказал он. — Теперь вы обе мои.

Он застегнул брюки, не вытираясь, не глядя больше на женщин. Подошёл к столу, плеснул самогона в мутный стакан, выпил залпом. Потом повернулся к ним, стоящим на коленях на грязном полу, покрытым спермой и стыдом.

— Умойтесь, — бросил он через плечо, направляясь в спальню Татьяны. — Через три часа приедет Oberstleutnant. Варвара, ты должна выглядеть... anstndig. Прилично. Я принесу платье.

Дверь спальни закрылась за ним с мягким стуком.

Варя и Татьяна остались вдвоём.

Мать первой пошевелилась. Она повернулась к дочери, всё ещё стоящей на коленях, и кончиками пальцев — тех самых тёплых пальцев, которые перевязывали раны и принимали роды, — стёрла сперму с её щеки. Движение было нежным, осторожным, словно Варя была пациенткой, которую нужно утешить после болезненной процедуры.

— Варенька, — прошептала Татьяна. — Посмотри на меня.

Варя подняла голову. Их взгляды встретились, и в этот момент не было ни стыда, ни страха — только общая боль, разделённая на двоих, от которой некуда было деться.

— Ты хочешь убить его? — спросила Татьяна. — Ты правда хочешь это сделать?

Варя молчала. Потом сунула руку под груду сброшенной одежды, нашарила что-то. Когда она разжала пальцы, на ладони лежал кухонный нож — короткий, с тёмной деревянной ручкой, лезвие тускло блестело в свете, пробивающемся сквозь щели в занавесках.

— Да, — сказала она. Голос был хриплым, сломанным, но твёрдым. — Убью. Обоих. Сегодня.

Татьяна посмотрела на нож. Потом на дочь. Потом — на закрытую дверь спальни, за которой слышалось бормотание Вернера, наливающего себе ещё самогона. И впервые за всё это время в её голубых глазах зажглось что-то похожее на надежду.

Спустя час Вернер вывел их из дома.

Варя шла первой — в чужом платье, которое Вернер принёс откуда-то из офицерского обоза. Тёмно-синий шёлк, тесный в груди и слишком длинный в подоле, так что она спотыкалась о собственную тень. Платье пахло нафталином и чужим потом. Бретельки врезались в плечи. Вернер заставил её накрасить губы — трофейной помадой, алой, как свежая кровь, — и теперь Варя чувствовала этот жирный, липкий вкус каждый раз, когда облизывала пересохшие губы. Короткие волосы она зачесала назад, открыв острые скулы, и в сумерках её лицо казалось лицом мальчика, которого нарядили девочкой для жестокой шутки.

Татьяна шла следом. Вернер приказал ей надеть то самое белое кружевное платье, которое она доставала из сундука только по большим праздникам, — довоенное, с глубоким вырезом, открывавшим ложбинку между грудей. Она не надевала его с прошлого августа, когда они с Николаем танцевали на сельской свадьбе, и теперь кружево кололось о кожу, как крапива. Вернер заставил её распустить волосы — они падали ниже лопаток золотистой волной, и он, перед тем как выйти, намотал прядь на кулак, поднёс к лицу, вдохнул.

— Gut, — сказал он. — Хорошо. Теперь вы выглядите как Frauen. Как настоящие женщины.>

Сам он надел парадный китель и фуражку. На поясе блестела кобура. Он шёл между ними, положив ладони им на талии — одну на спину Татьяне, другую на спину Варе, — и пальцы его сжимались чуть сильнее, чем нужно, когда кто-то из них замедлял шаг.

Село тонуло в сумерках. Августовское небо над головой угасало медленно, нехотя, как разбавленное молоко, и первые звёзды проступали сквозь дымку, поднимавшуюся от реки. Где-то мычала корова — одиноко, жалобно. Издалека доносился смех немецких солдат и бренчание губной гармошки. Пахло пылью и конским навозом.

Сельский клуб стоял на площади, рядом с бывшим сельсоветом — приземистое бревенчатое здание с облупившейся штукатуркой и выбитыми окнами, которые немцы затянули брезентом. Раньше здесь показывали кино и играли свадьбы. Теперь изнутри сочился жёлтый свет керосиновых ламп и слышался пьяный гомон десятка голосов. У входа стояли двое часовых с автоматами. Один из них, завидев Вернера, вытянулся по стойке смирно и отдал честь.

— Abend, Herr Hauptmann, — сказал он. — Вечер, господин капитан.

— Abend, — бросил Вернер, не глядя.

Он толкнул дверь, и они вошли внутрь.

В клубе было душно и накурено. Керосиновые лампы горели на столах, отбрасывая дрожащие тени на бревенчатые стены. Немецкие офицеры сидели за длинным столом, сбитым из досок, — кто в кителях, кто в одних рубашках с закатанными рукавами. Они пили шнапс из гранёных стаканов и трофейного самогона из мутных бутылей, ели тушёнку прямо из банок, смеялись, стучали кулаками по столу. В углу кто-то пытался играть на аккордеоне — фальшивил, но никто не обращал внимания.

И повсюду были женщины.

Варя замерла на пороге, и сердце её сжалось. Здесь были женщины из села — те, кого она знала с детства, у кого лечила зубы и перевязывала порезы. Зинаида, жена кузнеца, сидела на коленях у лысого гауптмана, и его рука лежала у неё на груди, сжимая её сквозь ткань сарафана. Галя, восемнадцатилетняя дочка мельника, стояла у стены, прижатая к бревну молодым лейтенантом, который что-то шептал ей на ухо по-немецки, а она плакала беззвучно, сглатывая слёзы. Ещё две женщины — Варя не узнала их в полутьме — сидели за столом, и им подливали шнапс в стаканы, заставляя пить.

— Steh nicht rum, — сказал Вернер, подталкивая Варю в спину. — Не стой. Иди.

Елена была там.

Варя увидела её в дальнем углу, у стены, где стоял отдельный стол для старших офицеров. Елена сидела рядом с лейтенантом Штайнером — прямая, как струна, в своём тёмном платье, с тугой причёской и таким выражением лица, будто её здесь не было. Но Штайнер положил руку на спинку её стула, и его пальцы время от времени касались её плеча, и Елена вздрагивала каждый раз, но не отстранялась. Её губы были поджаты в тонкую линию, глаза смотрели в одну точку — она глядела на противоположную стену, не видя ничего перед собой.

Коли не было нигде. Варя с облегчением выдохнула — хоть его, слава богу, не притащили сюда.

— Ah, Werner! — раздался зычный голос.

Человек, сидевший во главе стола, поднялся им навстречу.

Это был высокий, грузный мужчина лет пятидесяти, с красным от выпитого лицом и седыми висками. На его кителе блестели награды — больше, чем у Вернера, — и петлицы с серебряными дубовыми листьями. У него были маленькие, глубоко посаженные глаза навыкате, которые смотрели на женщин, как на блюда за праздничным столом, и жирные пальцы с коротко остриженными ногтями, которыми он уже тянулся к рюмке. Он улыбался — широко, гостеприимно, — но в этой улыбке было что-то такое, отчего у Вари похолодело в животе.

— Oberstleutnant Krauze, — представился он по-русски, коверкая слова. — Рад. Очен рад. Это... вот эти двое? — Он перевёл взгляд на Вернера. — Die Frauen?

— Jawohl, Herr Oberstleutnant, — кивнул Вернер. — Мать и дочь. Как я обещал. Die Mutter, — он указал на Татьяну, — und die Tochter. — Он указал на Варю.

Краузе обошёл стол, приближаясь к ним. От него пахло потом, табаком и коньяком — тем особым запахом, который бывает у людей, слишком много пьющих и слишком мало моющихся. Он остановился сначала перед Татьяной, оглядел её с ног до головы — медленно, смакуя, — и толстые губы его растянулись в улыбке.

— Schn, — сказал он. — Sehr schn. Красивая. Очен красивая. — Он протянул руку и взял прядь её волос, поднёс к лицу, вдохнул — точно так же, как Вернер час назад. — Echte slawische Schnheit. Настоящая славянская красота. Мне нравится.

Татьяна стояла неподвижно, не отстраняясь, не убирая волосы. Её лицо застыло, как белая маска, и только в голубых глазах плескался ужас, загнанный глубоко внутрь.

Краузе повернулся к Варе. Она услышала, как мать затаила дыхание.

— Und die Tochter, — протянул он, разглядывая её. — Bist du ein Junge? Ты мальчик? — Он рассмеялся над своей шуткой и хлопнул ладонью по столу. — Nein. Нет. Девочка. Aber mit kurzen Haaren. С короткими волосами. — Он протянул руку и провёл пальцами по её скуле. Кожа у него была шершавая и горячая, с липкими подушечками. — Молоденькая. Frisch. Свежая. Хорошо.

Он обернулся к Вернеру:

— Ты сказал, sie ist noch Jungfrau... была дественница? До тебя?

Вернер кивнул.

— Ja. До меня — да.

Краузе снова хохотнул и покачал головой:

— Schade. Жаль. Я люблю ломать. Aber... — Он махнул рукой. — Ничего. Я всё равно попробую. Beide. Обеих.

Он указал на стулья рядом с собой.

— Садитес. Hin. Hier. Здесь. Мать — слева. Дочь — справа. Wie in der Kirche. Как в церкви.

Варя села. Платье натянулось на бёдрах, шёлк скользил по коже, вызывая мурашки. Она чувствовала, как взгляды всех мужчин в комнате — немецких офицеров, которые теперь смотрели на неё с новым интересом, — скользят по её телу, по ложбинке между ключицами, по груди, которая обрисовывалась под тесным лифом. Она хотела скрестить руки на груди, спрятаться, но усилием воли заставила себя сидеть прямо, глядя прямо перед собой.

Татьяна села слева от Краузе. Вернер устроился напротив, за другим концом стола, и теперь смотрел на них с выражением удовлетворённого собственника, который показывает свой скот на ярмарке.

Краузе плеснул шнапса в два стакана и пододвинул их женщинам.

— Trinkt. Пейте.

Варя покачала головой:

— Я не пью.

Тишина за столом сгустилась. Офицеры переглянулись. Вернер сжал челюсти.

Краузе посмотрел на Варю — и его маленькие глазки внезапно стали холодными, как две ледышки.

— Пей, — сказал он. В голосе не было ни капли дружелюбия. — Wenn ich sage "trink", dann trinkst du. Когда я говорю «пей», ты пьёш.

Варя взяла стакан. Шнапс обжёг горло и заставил глаза слезиться. Она закашлялась, и Краузе рассмеялся.

— Gut. Хорошо. Учис.

Татьяна выпила свой молча, не морщась, и поставила стакан на стол. Её рука дрожала.

Краузе положил ладонь на колено Татьяны — под столом, но Варя видела, как мать вздрогнула. Пальцы немца поползли вверх, сминая подол белого платья, и Татьяна закусила губу, глядя прямо перед собой.

— Erzhl mir von deinem Mann, — сказал Краузе, продолжая гладить её бедро. — Расскажи о муже. Где он?

Татьяна молчала. Её скулы побелели под кожей.

— На фронте, — сказал Вернер вместо неё. — Ist verschwunden. Пропал. Wahrscheinlich tot. Наверное, мёртв.

— Ach so, — протянул Краузе. — Тогда... — он поднял стакан, — за то, чтоб тебе не было одиноко. Dass du nicht einsam bist.

Он выпил, не сводя глаз с Татьяны, и его рука, лежавшая на её бедре, сжалась — не грубо, но властно, по-хозяйски.

— А дочь? — спросил Краузе, поворачиваясь к Варе. — У дочери есть... как это... Liebster? Парень?

Варя сжала челюсти.

— Нет.

— Нет? — Краузе улыбнулся. — Gut. Хорошо. Сегодня у тебя будет... — он пощёлкал пальцами, подбирая слово, — мужчина. Настоящий. Besser als der Vater. Лучше, чем отец.

Он снова рассмеялся, и немецкие офицеры за столом поддерали его смех — кто-то заржал, кто-то стукнул кулаком. Штайнер, сидевший рядом с Еленой, поднял стакан и крикнул:

— Auf den Sieg! За победу! Und auf die Frauen! За женщин!

Все выпили.

Елена по-прежнему сидела неподвижно, глядя в стену. Штайнер наклонился к ней, что-то зашептал на ухо — Варя не слышала слов, но видела, как губы лейтенанта почти касаются мочки её уха, — и Елена закрыла глаза. Её горло дёрнулось, когда она сглотнула.

Краузе тем временем вернулся к Татьяне. Его рука, лежавшая на её бедре, скользнула выше — под подол, под кружево, — и он больше не улыбался. Его лицо стало сосредоточенным, почти деловитым, как у человека, который делает привычную работу.

— Твоя дочь сказала, что не пьёт, — сказал он Татьяне. — Значит, ты будешь пить за двоих. Trink.

Он снова налил ей шнапса — на этот раз полный стакан, до краёв. Татьяна взяла его и выпила залпом. Вернер смотрел на неё с одобрением, как дрессировщик на собаку, выполнившую команду.

— Вот видишь, — сказал Краузе. — Du kannst. Ты можешь. Когда хочешь.

Он встал из-за стола и обошёл его, встав позади Татьяны. Положил руки ей на плечи — широкие ладони с толстыми пальцами, — и начал массировать её шею грубыми, неловкими движениями. Татьяна сидела не шевелясь, только пальцы её, лежавшие на скатерти, сжались в кулаки.

— Verspannt, — сказал Краузе. — Напряжена. Надо расслабиться. — Он склонился к её уху и что-то зашептал по-немецки — быстро, почти неслышно, — и Варя видела, как лицо матери заливается краской, как пульсирует жилка на её шее, как губы начинают дрожать.

— Nein, — сказала Татьяна. Голос был тихим, но твёрдым. — Нет. Не здесь.

Краузе замер. Офицеры, сидевшие за столом, тоже замолчали. Тишина в клубе стала такой глубокой, что слышно было, как трещат керосиновые лампы.

— Wie? — переспросил Краузе. — Что?

— Не здесь, — повторила Татьяна. — Bei mir zu Hause. У меня дома... можно. Aber nicht hier. Не здесь. Перед всеми. Пожалуйста.

Краузе посмотрел на Вернера. Вернер покачал головой — медленно, почти незаметно. Не вмешивался.

— Ты сказала «нет»? — тихо спросил Краузе. Его пальцы на плечах Татьяны сжались сильнее. — Ты говоришь «нет» мне? Сейчас?

Татьяна не ответила. Её плечи дрожали.

Краузе резким движением развернул её стул к себе лицом. Татьяна вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Краузе наклонился к ней, упёрся ладонями в подлокотники стула, зажав её в ловушку. Его лицо было в нескольких сантиметрах от её лица.

— Dann pass auf, — сказал он, и голос его был холодным, как лёд на реке в декабре. — Тогда слушай. Deine Tochter. Твоя дочь. — Он кивнул на Варю, не оборачиваясь. — Sie ist jung. Молодая. Schn. Красивая. Meine Mnner... — он обвёл рукой стол, — мои солдаты. Они голодные. Verstehst du? Понимаешь? — Он улыбнулся — и от этой улыбки у Вари застыла кровь. — Если ты не сделаешь, что я говорю, они возьмут её. Alle. Все. Gleichzeitig. Одновременно. И ты будешь смотреть. Versprochen. Обещаю.

Он выпрямился и посмотрел на Варю. Перевёл взгляд на Елену. Потом на других женщин в комнате — Зинаиду, которая всё ещё сидела на коленях у гауптмана, и Галю, которую лейтенант прижимал к стене, и двух других, чьи лица были скрыты полутьмой.

— Das ist ein Befehl, — сказал он, обращаясь уже ко всем. — Это приказ. Hier wird gefeiert. Здесь праздник. Und die Frauen... — он улыбнулся, —. ..die Frauen sorgen fr Unterhaltung. Женщины обеспечат развлечения.

Немецкие офицеры зааплодировали. Кто-то засвистел. Штайнер поднялся со своего места, подошёл к Елене и положил руку на её затылок, заставляя её встать.

— Komm, — сказал он. — Потансуем.

Елена поднялась — медленно, как во сне. Штайнер положил одну руку ей на талию, другой взял её ладонь и повёл в центр комнаты, туда, где было свободное пространство. Аккордеон заиграл что-то тягучее, медленное — вальс, но не русский, какой-то чужой, с ломаным ритмом. Штайнер кружил Елену по грязному полу, и её юбка взлетала, открывая щиколотки, а он смотрел на неё в упор своими лисьими глазами и улыбался.

Краузе повернулся обратно к Татьяне.

— А теперь, — сказал он, — ты покажешь мне, что ты послушная Frau. Как ты это делала для Вернера. — Он расстегнул ширинку и достал член — толстый, красный, уже наполовину твёрдый. — Knie. На колени.

Татьяна медленно сползла со стула. Белое кружево платья распласталось по грязному полу, золотые волосы рассыпались по плечам. Она встала на колени перед Краузе, и Варя видела, как подрагивают ресницы матери, как она сглатывает слюну, как её грудь вздымается под кружевным лифом. Немецкие офицеры за столом замолкли. Все смотрели.

— Gut, — сказал Краузе. — Sehr gut. А теперь — рот. Открой рот.

Татьяна открыла рот. Краузе взял свой член у основания — толстый, с набухшими венами — и провёл головкой по её губам, размазывая выступившую смазку. Татьяна зажмурилась.

— Nein, — сказал Краузе и взял её за подбородок. — Смотреть. На меня. В глаза.

Татьяна открыла глаза. В них стояли слёзы, но она не отводила взгляд. Краузе медленно, очень медленно ввёл член ей в рот. Варя видела, как губы матери растягиваются вокруг чужой плоти, как её горло сжимается в рвотном рефлексе, как она пытается дышать через нос. Краузе застонал, запрокинув голову.

— Ja... — выдохнул он. — Genau so. Именно так. Gut. Gut.

Варя не могла смотреть. Она хотела отвернуться, но Вернер сидел напротив и следил за ней, и она знала: если она отвернётся, он сделает что-нибудь ещё хуже. Поэтому она смотрела — на мать, стоящую на коленях на грязном полу, на головку немецкого члена, исчезающую у неё во рту, на слёзы, текущие по её щекам, на то, как её пальцы судорожно скребли по кружеву собственного платья.

За соседним столом гауптман, державший Зинаиду, тоже расстегнул штаны. Зинаида, жена кузнеца, — Варя помнила, как она пекла пироги с картошкой и угощала всех соседей, — теперь покорно опустилась на колени, даже без приказа. Её движения были механическими, как у заведённой куклы.

В углу Галя вскрикнула. Лейтенант, прижимавший её к стене, задрал её юбку и теперь стаскивал с неё трусы — грубо, рывками, почти разрывая ткань. Галя плакала открыто, в голос, но никто из офицеров не обращал на это внимания. Кто-то подливал себе шнапс. Кто-то закуривал.

Штайнер всё ещё танцевал с Еленой, но теперь их танец больше походил на борьбу. Он прижимал её к себе, одну руку держа на её ягодицах, другую — на затылке, и его лицо было погружено в её волосы. Елена больше не отстранялась. Её глаза были открыты, но пусты — как у куклы, у которой закатились стеклянные зрачки.

Краузе двигал бёдрами — медленно, ритмично. Его пальцы вцепились в волосы Татьяны, и он толкался всё глубже, пока головка не упёрлась в её горло. Татьяна издала сдавленный звук — ни крик, ни стон — и её плечи затряслись.

— Schluck, — приказал Краузе. — Глотай. Ja. Так.

Он двигался в ней ещё несколько секунд, потом замер, и Варя увидела, как дёргается его кадык, как он сжимает кулак, удерживая Татьяну на месте. Он кончал — молча, одними губами, не издавая ни звука. Татьяна закашлялась, сперма потекла по её подбородку, закапала на белое кружево. Краузе держал её, пока не закончил, и только потом отпустил.

— Gut, — сказал он, застёгивая ширинку. — Sehr gut. — Он оглянулся на Вернера. — Ты был прав. Sie ist gehorsam. Послушная. Мне нравится.

Татьяна осталась стоять на коленях на полу. Сперма стекала по её подбородку и капала на кружево платья. Она не вытирала лицо. Она смотрела на свои руки, лежавшие на коленях, и пальцы её дрожали.

Краузе повернулся к Варе:

— Jetzt du. Тепер ты.

Варя почувствовала, как желудок сжался в тугой узел. Сердце колотилось где-то у самого горла, и она не могла проглотить комок, застрявший в глотке. Но она вспомнила своё обещание. Вспомнила нож, оставленный под кроватью. Вспомнила, для чегоона здесь.

Она встала со стула.

— Что вы хотите, Herr Oberstleutnant? — спросила она. Голос был ровный — она гордилась этим. Ни один мускул на лице не дрогнул.

Краузе оглядел её с ног до головы — как тогда, при входе, но теперь в его взгляде было что-то новое. Удовлетворение. Предвкушение.

— Du hast Feuer, — сказал он. — У тебя огонь. Das gefllt mir. Это мне нравится. — Он взял со стола стакан шнапса, отпил глоток, подошёл к ней. — Я хочу... — он провёл пальцем по её ключице — Варя вздрогнула, но не отстранилась, —. ..посмотреть на тебя. Сначала — посмотреть. Dann sehen wir weiter. Потом увидим.

Он отошёл на шаг и указал на центр комнаты — туда, где Штайнер всё ещё кружил Елену в вальсе.

— Танцуй, — сказал он. — Для меня. Tanz fr mich. Здесь. Сейчас.

Варя посмотрела на мать — всё ещё стоявшую на коленях, со спермой на подбородке, с мёртвыми глазами, — потом на Елену, которую Штайнер теперь почти нёс, прижимая к себе. Потом на Вернера. Тот кивнул — мол, делай, что говорят.

Она вышла в центр комнаты. Чужое платье скользило по бёдрам. Тёмно-синий шёлк в дрожащем свете керосиновых ламп казался почти чёрным. Она остановилась, не зная, что делать, — как танцевать, как двигаться, как выглядеть соблазнительной, когда внутри всё вымерзло?

— Musik! — крикнул Краузе. — Spiel! Играй!

Аккордеон сменил ритм — теперь это была медленная, тягучая мелодия, отдалённо похожая на довоенное танго. Штайнер, продолжая держать Елену за талию, отступил в сторону, освобождая место.

Варя закрыла глаза. Она представила, что она не здесь. Что она бежит по полю — августовскому, золотому, с высокими колосьями, которые хлещут по ногам. Что ветер дует в лицо. Что отец рядом, смотрит и улыбается.

Открыв глаза, она увидела Краузе. Он стоял прямо перед ней — слишком близко, так что она чувствовала запах шнапса из его рта и одеколона от его мундира. Его рука легла ей на талию, и Варя дернулась, но он держал крепко.

— Nein, nein, — сказал он тихо. — Nicht weglaufen. Не убегай. Танцуй со мной. — Он повел её в медленном, тягучем ритме, и Варя чувствовала, как его пальцы скользят по шёлку платья, по её спине, ниже, к ягодицам. — Du bist schn. Красивая. Как дикий зверёк. Wildes Tier.

Варя смотрела через его плечо. Вернер сидел за столом, закинув ногу на ногу, и курил. Его холодные голубые глаза следили за ней с тем же выражением, что и всегда — собственник, оценивающий своё имущество. Рядом с ним гауптман уже завалил Зинаиду на скамью — её платье было задрано до пояса, и он двигался в ней, грубо, ритмично, в то время как она вцепилась пальцами в деревянные доски и смотрела в потолок пустыми глазами. Её муж-кузнец лежал где-то под Минском с пулей в груди, а она здесь — с чужим членом внутри, и никто не мог ей помочь.

Штайнер наконец отпустил Елену. Та покачнулась, но удержалась на ногах, опираясь о стену. Её строгое тёмное платье было смято, волосы растрепаны, а на шее Варя заметила красный след — засос, который Штайнер поставил, пока танцевал. Елена не плакала. Она стояла, прижавшись спиной к бревенчатой стене, и смотрела перед собой — на Колю, который стоял в углу у двери, прижав к груди пустой поднос. Он не двигался. Его большие серые глаза были расширены, а уши горели таким багровым огнём, что Варя заметила это даже через всю комнату. Он смотрел на свою мать — на её смятое платье, на след на шее, на то, как тяжело она дышит, — и не мог пошевелиться.

— Junge! — крикнул Штайнер, заметив Колю. — Komm her. Принеси ещё шнапса. Schnell!

Коля вздрогнул, словно его ударили, и бросился к буфету. Его руки тряслись, и бутылка, которую он схватил, звякнула о стаканы. Он наливал, расплёскивая шнапс на скатерть, и не мог отвести взгляд от Елены — та стояла у стены, как изваяние, и только её пальцы судорожно скребли по бревенчатой кладке.

Краузе тем временем развернул Варю спиной к себе, прижался к ней сзади. Она почувствовала сквозь шёлк платья его член — твёрдый, упиравшийся ей в ягодицы. Его руки легли на её грудь, сжали сквозь ткань, и Варя закусила губу, пытаясь не закричать.

— Klein, — сказал Краузе, сжимая её грудь. — Маленкая. Но красивая. Deine Mutter hat mehr. У твоей мамы болше. — Он засмеялся, и его смех был похож на лай. — Aber du bist fest. Твёрдая. Как мальчик, aber mit Titten. С сиськами.

Он развернул её обратно к себе лицом, и Варя увидела, что он расстегнул ширинку. Его член — толстый, с багровой головкой — торчал наружу, и Краузе взял её руку и положил на него. Ладонь Вари сжалась рефлекторно, и она почувствовала жар чужой плоти, пульсацию крови под тонкой кожей.

— Mach ihn hart, — приказал Краузе. — Сделай твёрдым. Рукой. — Он показал движение. — So. Так.

Варя начала двигать рукой. Медленно, неуверенно, она скользила ладонью по стволу — снизу вверх, сжимая чуть сильнее у головки, как она видела, делала мать. Краузе застонал, его голова запрокинулась, и он что-то прорычал по-немецки — Варя разобрала только «gut» и «mehr». Член в её руке становился всё твёрже, всё горячее, и она чувствовала, как по её собственному телу, против воли, разливается жар. Она ненавидела себя за это.

Вернер поднялся со стула. Он обошёл стол, подошёл к Татьяне, которая всё ещё стояла на коленях в луже пролитого шнапса и спермы. Он наклонился, взял её за подбородок и заставил поднять голову.

— Смотри, — сказал он по-русски, кивая на Варю. — Твоя дочь делает Erfolg. Успех. Она учится быстро. Wie ihre Mutter. Как её мать.

Татьяна посмотрела на Варю — на её руку, скользящую по немецкому члену, на её лицо, бледное и напряжённое, на то, как Краузе запустил пальцы в её короткие волосы и притянул к себе. И Варя увидела, как в глазах матери что-то погасло. Не просто боль — что-то более глубокое. Словно последняя свеча, горевшая где-то внутри, захлебнулась воском и погасла.

— Хватит, — сказала Варя по-русски, не прекращая двигать рукой. — Мам, не смотри.

— Sprich Deutsch! — рявкнул Краузе. — Говори по-немецки. Oder lerne es. Учи. — Он взял её за запястье и отстранил её руку от своего члена. — Genug. Тепер рот. Mund.

Он надавил ей на плечи, заставляя опуститься на колени. Варя оказалась лицом к его паху — член был прямо перед её губами, и она чувствовала его запах: кислый, чужой, пахнущий мужским телом и шнапсом. Краузе взял свой член у основания и провёл головкой по её губам, оставляя влажный след.

— Aufmachen, — приказал он. — Открывай.

Варя открыла рот. Головка скользнула внутрь — солёная, горячая, распирающая челюсть. Краузе застонал и толкнулся глубже, и Варя закашлялась, когда член упёрся в горло. Она пыталась дышать через нос, пыталась расслабить горло, как, она слышала, делают проститутки, но её тело сопротивлялось, рвотный рефлекс скручивал желудок, и слёзы потекли из глаз.

— Tief. Глубже. — Краузе держал её за затылок и толкался, не давая отстраниться. — Ja. Genau so. Gut.

Варя слышала, как где-то слева Штайнер смеялся и что-то кричал — она не разбирала слов. Слышала, как скрипела скамья под Зинаидой и гауптманом. Слышала, как звенели стаканы. И сквозь всё это — голос Вернера, спокойный, ровный, комментирующий происходящее, словно он был на скачках.

— Sie hat Talent, — сказал он. — У неё талант.

Краузе двигался в ней быстро, жёстко. Его пальцы вцепились в её короткие волосы, и он насаживал её голову на свой член, как на вертел. Варя задыхалась, слюна текла по подбородку, слёзы смешивались с ней, и она чувствовала, как его член пульсирует у неё во рту — ещё немного, и он кончит.

— Schlucken wirst du, — прохрипел Краузе. — Глотать будешь. Всё. Alles.

Он замер, вогнав член до самого горла, и Варя почувствовала, как по её пищеводу потекла горячая, солёная жидкость. Она глотала — не потому что хотела, а потому что не могла не глотать, потому что иначе захлебнулась бы. Краузе держал её, пока не кончил до конца, и только поом отпустил. Варя упала на четвереньки, кашляя и отплёвываясь, сперма текла по её подбородку и капала на доски пола.

— Sehr gut, — сказал Краузе, застёгивая брюки. Он повернулся к Вернеру. — Du hast recht. Она хороша. Jung, aber gut.

Вернер кивнул и затянулся сигаретой. Его взгляд переместился на Татьяну, всё ещё стоявшую на коленях, потом на Варю, которая пыталась подняться, цепляясь за ножку стола.

— Jetzt, — сказал он громко, обращаясь ко всем в комнате, — wir werden ein Spiel spielen. Мы сыграем в игру.

Немцы за столом затихли. Даже гауптман, который уже заканчивал с Зинаидой, обернулся. Штайнер, наливавший шнапс Коле, который стоял ни жив ни мёртв с подносом в руках, повернул голову. Елена, всё ещё прижимавшаяся к стене, перевела взгляд на Вернера.

— Diese beiden, — Вернер указал на Татьяну и Варю, — sind die Stars des Abends. Звёзды вечера. Mutter und Tochter. Мать и дочь. — Он обвёл комнату взглядом, наслаждаясь тишиной. — Wir werden sehen, wer von ihnen besser ist. Мы увидим, кто из них лучче.

Он подошёл к Татьяне, взял её за руку и заставил подняться. Потом подошёл к Варе, всё ещё стоявшей на четвереньках, и тоже поднял её — рывком, за ворот платья. Он поставил их рядом — мать в белом кружеве, дочь в тёмно-синем шёлке, обе заплаканные, обе с чужой спермой на лицах.

— Ausziehen, — приказал он. — Раздеваться. Обе. Alles. Всё снимайте.

Татьяна посмотрела на Варю, и Варя увидела в её глазах мольбу — прости, прости, я не могла защитить тебя. Варя едва заметно кивнула: это не твоя вина. Они начали раздеваться одновременно — Татьяна стянула через голову белое платье, под которым не было ничего, кроме её собственного тела, и Варя, расстегнув пуговицы на спине, позволила синему шёлку соскользнуть на пол.

Они стояли обнажённые в центре комнаты, перед десятком немецких офицеров. Татьяна инстинктивно попыталась прикрыться — одной рукой грудь, другой низ живота, — но Вернер покачал головой.

— Nein. Руки вниз. Hnde runter. Мы все хотим видеть.

Татьяна медленно опустила руки. Её большая пышная грудь заколыхалась от дыхания, светло-розовые соски затвердели в холодном воздухе горницы. Живот, всё ещё плоский после всех этих лет, чуть подрагивал от напряжения. Между ног — треугольник светлых волос, который она не выбривала, потому что никогда не думала, что её увидят обнажённой чужие мужчины. Варя стояла рядом — худощавая, с острыми ключицами и маленькой грудью, которая обычно казалась совсем плоской под бинтами, а теперь выделялась бледными полушариями с тёмными сосками. Её бёдра были уже не мальчишескими — за последний год они округлились, налились женской тяжестью, которую она пыталась скрыть под отцовскими рубашками. Тёмные волосы внизу живота были коротко подстрижены.

Немцы за столом загомонили. Кто-то присвистнул, кто-то хлопнул ладонью по столу, кто-то сказал что-то, что Варя не разобрала, но тон был понятен без перевода. Она чувствовала их взгляды на своей коже — липкие, сальные, ощупывающие каждый изгиб, каждую складку. Это было хуже, чем всё, что делал с ней Вернер. Это было как стоять голой на площади, и каждый прохожий мог подойти и потрогать.

— Schn, — сказал Вернер, обходя их кругом. — Sehr schn. Мать — wie eine Gttin. Как богиня. Дочь — wie ein kleiner Vogel. Как маленкая птичка. — Он остановился за их спинами. — Jetzt, das Spiel. Игра.

Он хлопнул в ладоши, и Штайнер вышел вперёд, держа в руках длинный кожаный ремень с двумя фаллосами по концам — один толще, другой тоньше, оба из тёмной резины, с рельефными венами и головками, вылепленными с анатомической точностью. Двойной страпон. Варя видела такой однажды — у фельдшера в Минске, который рассказывал о борделях Берлина. Но никогда не думала, что увидит его здесь, в своей собственной горнице, направленным на неё и на мать.

— Auf die Knie, — приказал Вернер. — На колени. Beide. Rcken an Rcken. Спина к спине.

Татьяна и Варя опустились на колени. Деревянный пол был холодным и шершавым, и Варя почувствовала, как заноза впилась в коленную чашечку. Они встали спиной друг к другу — Варя чувствовала лопатками жар материнской кожи, чувствовала, как дрожат её плечи, как напряжены её мышцы. Татьяна пахла потом и страхом, и ещё чем-то — тем особенным запахом, который появляется у женщины, когда она возбуждена против воли. Варя знала этот запах. Она чувствовала его и от себя.

Штайнер подошёл к ним и положил страпон на пол между их коленями — так, что один конец смотрел на Варю, другой на Татьяну. Резиновые фаллосы, смазанные чем-то блестящим, покачивались в свете керосиновых ламп.

— Nehmt ihn auf, — сказал Вернер. — Берите его. Каждая — свой конец. В рот. Macht ihn nass. Сделайте мокрым.

Варя взяла резиновый член в руку. Он был холодным, твёрдым, чужим. Она поднесла его ко рту, чувствуя, как желудок сжимается от отвращения, и взяла головку в губы. Резина пахла кожей и чем-то химическим, но она заставила себя провести по ней языком, смочить слюной, как приказали. За спиной она слышала, как Татьяна делает то же самое — тихое, влажное чмоканье, прерывистое дыхание, сдавленный всхлип.

— Genug, — сказал Вернер через минуту. — Jetzt — rein. Внутр. Каждая вставляет в себя.

Варя замерла. Это было то, о чём она не думала, когда представляла себе этот вечер. Она думала, что худшее — это минет, может быть, ещё один акт, как с Вернером. Но это... это было что-то другое. Это было извращённое, изощрённое унижение, придуманное специально, чтобы сломать их обеих окончательно. Мать и дочь, спиной к спине, соединённые одним инструментом, вынужденные двигаться навстречу друг другу.

— Быстро! — рявкнул Штайнер по-русски, и Коля, стоявший у стены с подносом, вздрогнул так, что бутылка на подносе зазвенела. — Schnell!

Варя раздвинула ноги. Она чувствовала, как из неё течёт — влага, которую она не могла контролировать, которую её тело выделяло против её воли, потому что тело было молодым, живым, и реагировало на стимуляцию, даже когда разум кричал «нет». Она приставила головку резинового члена к входу — холодная, скользкая от слюны, — и надавила. Резина скользнула внутрь, растягивая её, заполняя, и Варя застонала — не от удовольствия, от ощущения чужеродности. За спиной она услышала точно такой же стон — Татьяна тоже ввела свой конец в себя.

— Gut, — сказал Вернер. — Jetzt, das Rennen. Гонка. — Он обошёл их кругом, и Варя увидела, что он расстегнул брюки и держит в руке свой член — твёрдый, с набухшими венами. — Wer zuerst kommt. Кто первый кончит. Mutter oder Tochter. Мать или дочь.

Немцы за столом оживились. Они вставали со своих мест, подходили ближе, окружали двух женщин на полу плотным кольцом. Варя видела их сапоги — чёрные, начищенные до блеска, — и слышала их дыхание. Кто-то уже достал бумажник и отсчитывал рейхсмарки.

— Zehn auf die Mutter! — крикнул гауптман, тот, что трахал Зинаиду.

— Zwanzig auf die Tochter! — ответил другой.

— Wette! — Вернер поднял руку. — Ставки. Wer setzt auf die Mutter? Кто на мать? — Трое офицеров подняли руки. — Und auf die Tochter? — Ещё четверо.

Штайнер тоже сделал ставку — на Татьяну, потому что «она опытнее, она кончит быстрее». Краузе поставил на Варю — «у неё огонь, она будет бороться».

— А ты? — спросил Краузе у Коли, который стоял, вжавшись в стену. — Junge. На кого ставишь? Mutter oder Schwester?

Коля открыл рот и не смог произнести ни звука. Его глаза, огромные, серые, полные ужаса, перебегали с Татьяны на Варю и обратно. Он любил их обеих — одну со щенячьей влюблённостью подростка, другую с сыновней нежностью, смешанной с тайным, постыдным желанием. И теперь он должен был выбрать, кто из них первой достигнет оргазма на резиновом члене, привязанном к другой.

— Er kann nicht sprechen, — засмеялся Штайнер и хлопнул Колю по плечу так, что тот едва не выронил поднос. — Der Junge ist verliebt. Пацан влюблён. In beide. В обеих.

— Тем более, — усмехнулся Краузе. — Выбирай. Wer ist besser im Bett? Кто лучче в постели? Мать или дочь?

Коля что-то промычал, и Штайнер, потеряв интерес, снова повернулся к женщинам на полу.

— Итак, — сказал Вернер, — начинаем. Auf mein Kommando. Двигаться. Навстречу друг друга. Жопой к жопе. Arsch an Arsch. Wer zuerst kommt, gewinnt. Кто первый кончит, тот выиграл. — Он наклонился и взял в руку свободный конец страпона, слегка дёрнул его, и Варя почувствовала, как резиновый член внутри неё шевельнулся. — Los!

Варя не двигалась. Она сидела на коленях, с резиновым фаллосом внутри себя, и не могла заставить свои бёдра двинуться. Это было последней чертой. Если она сделает это — начнёт двигаться, трахать себя резиновым членом на глазах у немцев, соревнуясь с собственной матерью в том, кто быстрее кончит, — она перестанет быть Варей. Она станет тем, во что они её превращают. Безвольной куклой. Шлюхой. Пустым телом без души.

Но Татьяна за её спиной уже двигалась. Варя чувствовала это по тому, как страпон смещался внутри неё, как резина тёрлась о стенки, как натягивался ремень, соединяющий два фаллоса. Татьяна толкалась назад, навстречу дочери, и каждый её толчок отдавался в теле Вари — член входил глубже, заполнял её до предела, задевал что-то внутри, от чего по телу разливалась горячая волна.

— Мам... — прошептала Варя.

— Двигайся, — ответила Татьяна сквозь зубы. Её голос был глухим, сдавленным. — Двигайся, Варя. Быстрее начнём — быстрее закончим. Не думай. Просто делай.

И Варя начала двигаться. Она толкалась назад, навстречу матери, и резиновый член скользил в ней, и она чувствовала, как её бёдра начинают жить своей жизнью, как внутри нарастает пульсация, как клитор наливается кровью и трётся о край страпона при каждом движении. За спиной она слышала дыхание матери — частое, прерывистое, с влажными всхлипами, которые Татьяна не могла сдержать. Их ягодицы соприкоснулись — впервые с тех пор, как Варя была ребёнком и мать купала её в корыте. Кожа к коже. Жар к жару.

— Schneller! — крикнул кто-то из немцев. — Быстрее! Die Mutter gewinnt! Мать выигрывает!

— Nein! Die Tochter holt auf! Дочь догоняет!

Варя толкалась всё быстрее. Резина внутри неё стала скользкой от её собственной смазки, и теперь каждый толчок сопровождался влажным, хлюпающим звуком, который, казалось, заполнял всю комнату. Её грудь раскачивалась в такт движениям, и она краем глаза видела, как немецкие офицеры следят за ней — за её телом, за её лицом, за каждой дрожью её мышц. Один из них, молодой лейтенант с прыщавым лицом, мастурбировал, глядя на неё, и его член, красный и блестящий от смазки, двигался в его кулаке в том же ритме, что и тело Вари.

Татьяна застонала — низким, горловым стоном, который Варя слышала однажды, когда случайно заглянула в спальню родителей много лет назад. Тогда этот звук испугал её, показался чужим и страшным. Теперь она сама издавала такие же звуки — стонала, всхлипывала, кусала губы до крови. Её тело выгибалось дугой, и резиновый член внутри неё задевал какую-то точку, от которой перед глазами вспыхивали белые искры.

— Sie ist nah! — закричал Краузе, указывая на Варю. — Она близко! Смотрите на её лицо!

Лицо Вари действительно изменилось. Она больше не контролировала его — брови были сведены, рот приоткрыт, из горла вырывались короткие, хриплые стоны. Её щёки горели румянцем, а глаза закатились так, что были видны только белки. Она забыла о том, что на неё смотрят. Забыла о Коле, который стоял у стены с подносом и плакал беззвучно, слёзы текли по его щекам и капали на пустые стаканы. Забыла о Елене, которая отвернулась к стене и закрыла уши руками. Забыла о Вернере, который стоял над ними, мастурбируя, и его член, красный и толстый, был готов взорваться фонтаном спермы в любую секунду.

Она забыла обо всём, кроме этого ритма — вперёд-назад, вперёд-назад, — и резинового члена внутри неё, и ягодиц матери, прижимающихся к её ягодицам, и этого ощущения, которое нарастало внутри, как волна перед штормом. Оно было невозможно сильным, оно скручивало её внутренности в тугой узел, оно заставляло её стонать и вскрикивать и толкаться всё быстрее, быстрее, быстрее...

— Komm! — рявкнул Вернер. — Кончай! Jetzt!

И Варя кончила.

Это было как взрыв. Её тело выгнулось дугой, мышцы сжались вокруг резинового фаллоса, и волна наслаждения — острого, невозможного, украденного против воли — прокатилась по ней от макушки до кончиков пальцев. Она закричала — громко, пронзительно, — и её крик смешался с криком Татьяны, которая кончила в ту же секунду. Мать и дочь, спиной к спине, кричали в унисон, пока их тела бились в конвульсиях, и немцы вокруг них орали, свистели, хлопали и размахивали рейхсмарками.

— Unentschieden! — закричал кто-то. — Ничья! Beide gleichzeitig! Обе одновременно!

Варя упала на бок, и резиновый член выскользнул из неё с влажным, непристойным звуком. Рядом, тяжело дыша, лежала Татьяна — её большая грудь вздымалась и опускалась, по бёдрам текла смазка, перемешанная с женскими соками, а лицо было мокрым от слёз. Они лежали на грязном полу горницы — голые, опустошённые, использованные, — и не могли пошевелиться.

Вернер наклонился над ними. Его член всё ещё был в его руке, твёрдый и красный. Он перевёл взгляд с Татьяны на Варю и обратно, и его губы растянулись в холодной, жестокой улыбке.

— Unentschieden, — повторил он.

Вернер не дал им времени прийти в себя. Он рывком поднял Татьяну за локоть — та пошатнулась, едва не упав, босые ноги скользили по мокрому полу, — и толкнул её в сторону спальни.

— Вставай, — бросил он Варе. — Schnell. Живо.

Варя поднялась на четвереньки. Тело не слушалось. Бёдра дрожали, между ног всё горело, и резиновая смазка стекала по внутренней стороне бедра липкой дорожкой. Она поискала глазами свою рубашку — отцовскую, перешитую, с заплаткой на локте, — но Вернер перехватил её взгляд и усмехнулся.

— Тебе не понадобится.

Он вывел обеих женщин в спальню — ту самую, где ещё вчера Татьяна спала одна, где на комоде стояла фотография Николая в рамке, где пахло сушёной лавандой и старым деревом. Теперь здесь всё было пропитано чужим запахом — одеколоном, табаком, потом. На кровати валялись скомканные простыни. На стуле у изголовья лежал ремень Вернера с тяжёлой пряжкой.

— На колени, — приказал он. — Обе. Рядом.

Татьяна опустилась первой — тяжело, как подкошенная. Её большая грудь качнулась, соски, всё ещё твёрдые после пережитого, тёрлись о голые колени. Варя встала рядом, чувствуя, как половицы холодеют под босыми ступнями. Их плечи соприкасались — влажные, горячие. Варя слышала, как мать дышит: рвано, с присвистом, словно после долгого бега.

Вернер обошёл их, разглядывая. Его сапоги скрипели на половицах — шаг, ещё шаг. Он остановился за спиной Татьяны, наклонился, взял в горсть её светлые волосы — те, что выбились из косы и рассыпались по плечам, — и потянул, заставляя запрокинуть голову.

— Красивая женщина, — сказал он по-русски, и каждое слово звучало как приговор. — Красивая мать. Красивая дочь. — Он перевёл взгляд на Варю. — И обе — мои. Beide mein.

Варя смотрела прямо перед собой. В стену. Там были трещины — тонкие, как паутина, расходящиеся от угла. Она считала их, чтобы не думать. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два...

— Смотри на меня, — приказал Вернер, и его пальцы сомкнулись на её подбородке, разворачивая лицо к себе. — Когда я говорю, ты смотришь. Verstanden? Поняла?

— Да, — выдохнула Варя.

— Gut.

Он отпустил её и отошёл к комоду. Там, среди флаконов с йодом и бинтов, стояла початая бутылка самогона. Вернер плеснул в стакан, выпил залпом, не морщась. Потом налил второй и поднёс к губам Татьяны.

— Пей.

Она покачала головой.

— Я приказал, — сказал он ровно, без гнева. — Ты пьёшь. Или я заставлю твою дочь выпить это из моего рта. По капле.

Татьяна открыла рот. Вернер влил самогон — она закашлялась, захлебнулась, но проглотила. Капли потекли по подбородку, упали на грудь. Одна побежала вниз, к соску, и Вернер проследил её путь взглядом. Потом наклонился и слизнул каплю — медленно, смакуя.

— Сладкая, — сказал он.

Варя сжала кулаки. Ногти впились в ладони до боли — только это удерживало её от того, чтобы не броситься на него прямо сейчас. Нож всё ещё был за поясом брюк. Но брюки остались в горнице.

Вернер словно прочитал её мысли. Он подошёл к стулу, где лежал его ремень, и вытащил из кобуры пистолет — чёрный, воронёный, с ребристой рукоятью. Положил на комод, рядом с фотографией Николая.

— На всякий случай, — пояснил он. — Чтобы не было глупостей. Dumme Sachen. — Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Вари холодело в животе. — Но я думаю, мы обойдёмся без него. Твоя мать уже поняла. Правда, Татьяна?

Татьяна молчала. Её лицо было пустым — ни злости, ни страха, ни слёз. Только губы, бледные, сухие, чуть подрагивали.

— Она поняла, — ответил за неё Вернер. — Что ты можешь сделать со мной, Варя? Убить? — Он покачал головой. — Тогда придёт другой. Хуже меня. Моложе. Злее. Он не будет ждать, пока ты кончишь. Он просто возьмёт, что хочет, и оставит вас в канаве. — Он сделал паузу. — А я не хочу канавы. Я хочу эту кровать. И вас в ней. Beide.

Он расстегнул китель, не торопясь, аккуратно повесил на спинку стула. Затем рубашку. Его тело было крепким, мускулистым — не таким, как у отца, у того были широкие плечи плотника и мягкий живот, который Варя любила щекотать в детстве. У Вернера был живот солдата: жёсткий, с рельефом мышц, с дорожкой светлых волос, уходящей вниз, за ремень брюк. На левом боку — старый шрам, длинный и неровный, как след от штыка.

— Osten, — сказал он, заметив её взгляд. — Польша. 39-й. Поляк с вилами. — Он усмехнулся. — Он мёртв. Я — нет. Так всегда будет.

Он расстегнул ремень. Брюки упали на пол. Под ними — серые кальсоны, обтягивающие бёдра и пах. Член уже проступал под тканью — длинный, толстый бугор, натягивающий хлопок.

— Татьяна, — сказал он. — Иди сюда.

Она поднялась — медленно, как во сне. Подошла к нему. Он взял её руку и положил себе на пах.

— Чувствуешь? — Она кивнула. — Что ты чувствуешь?

— Жар, — прошептала она.

— Ещё.

— Твёрдый.

— Ещё.

— Твой.

Он улыбнулся.

— Gut. А теперь — на колени. Здесь. — Он указал на пол перед собой. — И возьми в рот.

Татьяна опустилась. Её пальцы — те самые, которыми она вправляла вывихи и принимала роды, — потянули кальсоны вниз. Член вырвался наружу — красный, влажный на головке, с набухшими венами. Татьяна перекрестилась — быстро, почти незаметно, — и взяла его в рот.

— Глубже, — сказал Вернер, кладя ладонь ей на затылок. — До конца.

Она подавилась, закашлялась, но он не отпускал. Его пальцы сжались в её волосах, и он начал двигать её голову — вперёд-назад, вперёд-назад. Комната наполнилась влажными, хлюпающими звуками. Варя видела, как мать давится, как её горло сжимается, пытаясь исторгнуть, как из уголка рта течёт слюна, смешанная с каплями спермы — Вернер уже начал подтекать.

— Смотри на дочь, — приказал он Татьяне. — Смотри ей в глаза.

Татьяна скосила глаза в сторону Вари. В её взгляде было то, что Варя не смогла бы описать словами, — стыд, боль, мольба, и что-то ещё, что-то тёмное, постыдное, глубоко запрятанное. Что-то, что Татьяна сама в себе ненавидела.

— Теперь ты, — сказал Вернер, поворачиваясь к Варе. — Подойди. Встань с ней рядом. На колени.

Варя не двинулась.

— Варя, — голос Вернера стал тише, опаснее, — ты помнишь наш уговор? Ты пришла ко мне ночью. Ты сделала всё, что я сказал. — Он помолчал. — Или ты хочешь, чтобы я позвал солдат? Они ждут во дворе. Им скучно. И они ещё не пробовали... frische Ware. Свежий товар.

Слово «товар» ударило Варю сильнее, чем пощёчина. Она подошла и встала на колени рядом с матерью. Татьяна выпустила член изо рта — он выскользнул с влажным чмоканьем, мокрый от слюны, блестящий в сером свете из окна.

— Вместе, — скомандовал Вернер. — Одна сторона — мать. Другая — дочь.

Варя наклонилась первой. Её губы коснулись горячей, влажной кожи — она почувствовала вкус слюны матери, смешанный с солёным привкусом его смазки. И ещё что-то — что-то горькое, что осталось на коже после конца. Она провела языком по стволу снизу вверх, и Вернер застонал.

Татьяна прижалась губами к другой стороне. Они работали вместе — мать и дочь, — вылизывая его член с двух сторон, сталкиваясь языками, деля дыхание. Варя чувствовала тёплое дыхание матери на своей щеке. Однажды их губы встретились — случайно, на мгновение, — и обе вздрогнули.

— Kss sie, — приказал Вернер. — Поцелуй её.

Это было хуже всего. Варя отшатнулась, но Вернер схватил её за затылок — так же, как до этого держал Татьяну, — и толкнул лицом к лицу матери.

— Целуй. Или я заставлю вас целовать друг друга через мой член. По очереди.

Татьяна первая подалась вперёд. Её губы — сухие, потрескавшиеся — коснулись губ дочери. Вкус самогона. Соли. Спермы. Варя зажмурилась и ответила. Их языки встретились — робко, неумело, и это было самым отвратительным, самым унизительным, что с ней когда-либо случалось. Не потому что это было больно. А потому что мать целовала её так, как должна была целовать отца.

Вернер смотрел. Его рука двигалась — он мастурбировал медленно, сжимая ствол у основания, размазывая слюну по всей длине.

— Достаточно, — сказал он наконец. — Теперь на кровать. Обе. Татьяна — на спину. Ты, Варя, — сверху. Лицом к ней.

Они подчинились. Татьяна легла на простыни — те самые, которые она гладила неделю назад, когда ещё верила, что война обойдёт их село стороной. Её тело, большое, женственное, утопало в подушках. Варя легла сверху, и их груди соприкоснулись — большая, пышная матери и маленькая, упругая дочери. Их соски тёрлись друг о друга, и Варя почувствовала, как по телу матери пробежала дрожь.

— Так, — выдохнул Вернер. — Genau so.

Он обошёл кровать и встал сзади. Варя лежала на животе, и её ягодицы были прямо перед ним — всё ещё влажные, со следами смазки от страпона. Он раздвинул их пальцами — не грубо, но властно, как хозяин осматривает товар. Его большой палец коснулся её ануса, и Варя замерла.

— Нет, — прошептала она. — Пожалуйста. Nicht da. Не туда.

— Nicht da? — переспросил Вернер, и она услышала в его голосе усмешку. — А куда? Сюда?

Он провёл членом по её промежности — от ануса вверх, к влагалищу, — и Варя почувствовала, как её тело предаёт её снова. Она была мокрой. Горячей. Готовой. Её бёдра раздвинулись сами, без приказа, и Вернер рассмеялся.

— Вот так, — сказал он. — Тело не лжёт. Der Krper lgt nicht.

Он вошёл в неё — одним толчком, до конца. Варя вскрикнула, и её крик смешался с дыханием матери. Татьяна лежала под ней, и Варя видела её лицо так близко, что могла сосчитать морщинки в уголках глаз. Каждую ресницу. Каждую слезинку, которая скатывалась по виску и падала на подушку.

— Держи её, — приказал Вернер Татьяне. — Обними. Крепче.

Татьяна подняла руки и обхватила дочь — одну ладонь положила на лопатки, другую на поясницу. Их тела прижимались друг к другу, и каждый толчок Вернера отдавался в обеих. Варя чувствовала, как мать вздрагивает под ней, как её грудь сжимается, как её живот напрягается в такт движениям.

— Скажи ей, — сказал Вернер, наращивая темп. — Скажи дочери, что ты чувствуешь.

— Я... — голос Татьяны дрожал. — Я не могу...

— Можешь. Говори.

— Я чувствую... — она зажмурилась. — Как он в тебе. Через тебя. Я чувствую его.

Варя застонала. Эти слова — голос матери, признающей это, — сделали что-то внутри неё. Шлюз открылся. Она перестала сдерживаться и позволила телу отвечать — бёдра толкались навстречу, мыцы сжимались вокруг его члена, и она слышала влажный, скользящий звук при каждом движении.

— Gut, — рычал Вернер. — Sehr gut. Очень хорошо.

Он трахал Варю долго — так долго, что её руки, упиравшиеся в матрас по бокам от матери, начали дрожать от напряжения. Потом вышел — резко, без предупреждения, — и в ту же секунду вошёл в Татьяну. Она охнула, её тело выгнулось навстречу, и ногти впились в спину Вари, оставляя красные полосы.

— Обе, — задыхался Вернер. — Обе мои. Мать и дочь. Mutter und Tochter. Meine.

Он переходил от одной к другой — три толчка в мать, три в дочь, — и с каждым разом его движения становились всё более рваными, бешеными. Варя чувствовала, как его член пульсирует, как набухает, готовый взорваться, и она знала, что он кончит в неё, в них обеих, и они будут лежать здесь, пропитанные его запахом, его семенем, и ничто, ничто никогда это не смоет.

И тогда в дверь постучали.

— Herr Hauptmann! — Это был голос Штайнера. — Entschuldigung, но оберст-лейтенант Краузе прибыл. Он ждёт в горнице.

Вернер замер. Его член всё ещё был внутри Вари — она чувствовала, как он дёргается, пульсирует, на грани. Ещё секунда — и он бы кончил.

— Scheie, — выдохнул он. — Сейчас.

Он вышел из неё — медленно, с влажным звуком, — и Варя почувствовала, как его сперма, та, что уже начала вытекать, осталась на её бедре, тёплая и липкая. Вернер начал одеваться — быстро, по-военному сноровисто, застёгивая пуговицы и затягивая ремень.

— Оставайтесь здесь. Обе. — Он взял со стула китель и набросил на плечи. — Я скоро вернусь. С Краузе. И тогда... — он помолчал, глядя на двух женщин, распластанных на кровати, — тогда мы продолжим. По-настоящему.

Он вышел, и дверь за ним закрылась.

В спальне воцарилась тишина. Татьяна и Варя лежали, не двигаясь, всё ещё обнимая друг друга. Их тела были мокрыми от пота, слюны, смазки — смеси, в которой нельзя было отличить, где чьё. Где-то в горнице звучали голоса — немецкая речь, резкая, гортанная, и раскатистый смех Краузе.

— Мам, — прошептала Варя, не открывая глаз. — Мам, я больше не могу.

Татьяна не ответила. Её рука лежала на спине дочери, и пальцы чуть подрагивали — то ли от напряжения, то ли от того самого, что она ненавидела в себе.

Варя повернула голову и посмотрела на комод. Фотография отца всё ещё стояла там — он улыбался, в своей старой косоворотке, и его глаза, карие, тёплые, смотрели прямо на неё.

Нож остался в брюках. В горнице.

А за дверью Краузе допивал второй стакан самогона и спрашивал Вернера, готова ли девочка.