Тихий вечер заканчивался, когда в кухне звенела последняя тарелка. София, размякшая на диване, произнесла небрежно, не отрываясь от экрана:

«Завтра вечером навестишь мою мать. У неё протекает кран. И сделаешь всё, что она пожелает».

Сердце забилось учащенно от знакомого сладкого предчувствия. «Всё» — это был наш с Еленой Сергеевной тайный язык, означавший часы почтительного обожания, завершавшиеся моим преклонением перед самой её сущностью.

«Как прикажешь, любимая».

«И не спеши возвращаться. У меня будет... компания», — добавила она, и свет телефона выхватил лёгкую улыбку на её губах.

Понял. Тот самый мужчина, чей образ заставлял меня сжиматься от стыда и странного восторга, снова здесь.

«Хочешь, я подготовлю спальню к его приходу? Постелю шёлковое бельё, что ты так любишь?»

Она подняла на меня удивлённые глаза, и усмешка стала шире: «Какой ты у меня прозорливый. Сделай это. И охлади вино».

Утро началось с чувства, будто паришь над миром. Я выбрал цветы с особым тщанием: для Софии — пышные, страстные пионы; для Елены Сергеевны — изысканные, томные орхидеи. Я был слугой двух богинь, и в этом заключалась моя свобода.

К вечеру я уже натирал до блеска мебель в гостиной её матери. Когда всё сверкало, я поставил орхидеи в хрустальную вазу — символ моего подношения.

Ровно в семь прозвучал ключ в замке. Вошла Елена Сергеевна. Сняв туфли на тончайшем каблуке, она бросила взгляд на цветы.

«Здравствуй, милый. Не думала, что ты так изысканно помнишь о деталях».

«Это лишь малая толика моего почтения к своей Повелительнице», — прошептал я, опускаясь на колени и касаясь губами её руки, пахнущей осенним воздухом и дорогими духами.

«Встань, дорогой. Сначала практическое, потом... эстетическое».

Неисправность была ничтожной. Я справился быстро, стараясь, чтобы каждая деталь была безупречна. Вернувшись, я застыл на пороге.

Она восседала в кресле, подобно царице, облачённая в струящийся шёлк. Халат лишь намечал контуры её зрелой, но всё ещё изумительной фигуры, открывая линию бедра.

«Справился?»

«Да, Елена Сергеевна».

«Тогда приступим к главному», — она протянула мне ногу. Стопа была изваянием — с высоким подъёмом и бледно-розовыми, ухоженными пальчиками.

Я начал, как всегда, с благоговейного преклонения. Каждый палец был предметом отдельного поклонения, целого ритуала поцелуев и лёгких укусов, от которых по её телу пробегала дрожь. Я исследовал языком каждую линию на её подошве, ощущая под губами её расслабление. Пятку я ублажал особенно долго, чувствуя, как её дыхание становится глубже.

«Довольно... Теперь приступай к главному... », — её шёпот был похож на шелест шёлка.

Она распахнула халат. Тело, хранившее следы времени, было прекрасно своей уверенной силой. А между бедер — влажный, тёплый центр её власти, уже ожидающий. Мысль о том, что в этот самый миг другой проникает в мою Софию, а я служу её источнику, её матери, опьяняла сильнее любого вина.

Я приник к ней не как любовник, а как путник к роднику. Сначала лишь губы, нежные поцелуи вдоль внутренней поверхности бёдер, чувствуя, как кожа там покрывается пупырышками. Потом я позволил языку говорить. Я выписывал им слова обожания вокруг сокровенного бутона, ласкал, проникал внутрь, ища ту скрытую точку, что заставляла её тело изгибаться. Её стоны были музыкой, её пальцы, вцепившиеся в мои волосы, направляли меня.

«Да, вот так... мой преданный... пей соки своей тёщи!»

Я служил ей ртом и душой, стараясь уловить каждый вздох, каждое движение. Её кульминация накрыла её волной — она затрепетала, закричала, её бедра прижали меня к себе, а я жадно пил её нектар, солёно-сладкий и бесконечно желанный.

Когда волны спали, я ещё долго лежал у её ног, целуя внутреннюю сторону её бедра, пока она приходила в себя, гладя мою голову.

«Иди... приведи себя в порядок. Твоя Госпожа ждёт», — сказала она устало и благосклонно.

Дорога домой была полета в тумане. В прихожей витало смешение ароматов: чужая парфюмерия, дорогой табак и что-то плотное, животное. София полулежала в гостиной, закутанная в мой халат. Два пустых бокала стояли на столе как немые свидетели.

Она посмотрела на меня глазами, тёмными от усталости и глубокого удовлетворения.

«Ну, что, угодил маме?» — в её голосе звучала мягкая, снисходительная усмешка.

«Я старался, Владычица».

«И она... насытилась?»

«Я отдал всё, чтобы достичь её благоволения».

«Хороший мальчик. А теперь... подойди».

Я приблизился на коленях.

«Поцелуй. Здесь», — она указала на свою шею, где красовалось небольшое багровое пятно — метка другого.

Я прижался губами к этому знаку, чувствуя смесь своей ревности, смирения и странной гордости. Я целовал следы чужого обладания.

«Теперь... очисть меня. Он был неаккуратен».

Она скинула халат. Её тело источало терпкий, знакомый и одновременно чужой запах — смесь её страсти, пота и семени другого мужчины. Это был самый священный аромат моего мира.

Я погрузился в него с трепетом, вылизывая следы соперника из её влагалища с таким же благоговением, с каким пил нектар её матери. Я служил обеим, связывая их в круг моего вечного обожания. Она стонала, её пальцы спутывались в моих волосах, то притягивая, то слегка отталкивая.

«Ты... совершенный муж...» — прошептала она, и в её голосе была только правда.

И в тот миг, с её сущностью и сущностью другого на моих губах, с унижением, которое было моей высшей наградой, я знал — она абсолютно права. Это был мой рай, сотканный из покорности, и в нём я был по-настоящему счастлив.