Утро после бани тянулось медленно. Ваня проснулся с ноющей попой и гудящей головой, будто самогон всё ещё кружил в крови. За окном блеяла коза Марфа, белая, с кривым рогом и выменем, что волочилось по земле. Дед уже копошился у сарая, бросая сено в загон. "Вставай, Ванюша, дело ждёт", — крикнул он, и Ваня, морщась, поплёлся наружу. Попа болела при каждом шаге — тупая, тянущая боль, будто что-то внутри всё ещё натянуто, и он старался идти ровно, чтобы дед не заметил.

"Пойдём Марфу доить, научу тебя", — сказал дед, подмигнув так, как вчера в бане. Ваня кивнул, хотя внутри всё сжалось. Они зашли в сарай, где пахло навозом и тёплым звериным духом. Дед поставил табурет, сунул Ване ведро: "Держи её за рога, а я покажу". Ваня неловко ухватил Марфу, чувствуя, как её шерсть колет ладони, грубая и слипшаяся от грязи, а дед присел сзади, сжимая вымя. Молоко брызнуло в ведро, тонкой струйкой звеня о металл, и дед хмыкнул: "Она у меня умница, всегда выручает". Ваня заметил, как старик погладил козу по боку, почти ласково, пальцы задержались на её шерсти чуть дольше, чем надо, и что-то в этом жесте кольнуло его — слишком похоже на вчера, когда дед гладил его самого.

День прошёл в работе. Ваня таскал воду, колол дрова, стараясь не смотреть деду в глаза. Тот вёл себя как обычно — шутил, похлопывал по плечу, но каждый раз, когда говорил "молодец", Ване чудился намёк. К вечеру дед достал самогон: "Выпьем, внучек, за наш труд". Ваня отпил глоток, чувствуя, как горло жжёт, а дед смотрел на него долго, будто прикидывая что-то. "Марфа-то, — начал он, — она мне после бабки как подруга была. Выручала частенько, когда тоска брала". Ваня замер, не понимая, что старик имеет в виду, но спросил: "Как выручала?" Дед усмехнулся, махнул рукой: "Да так, "компанию" мне составляла".

Ночью Ваня проснулся от шума. За стеной скрипели доски, слышалось глухое блеяние Марфы и тяжёлое дыхание деда, с хрипотцой, как будто он задыхался. Ваня сел на кровати, сердце заколотилось, и он прислушался — блеяние стало громче, резче, почти жалобным. Он встал, босиком прошёл к окну, но сквозь мутное стекло ничего не разглядел — сарай был тёмным пятном за домом. Пот стекал по спине, хотя ночь была прохладной, и Ваня, сам не зная зачем, натянул штаны и прокрался к двери. Луна светила тускло, бросая длинные тени от забора, и он тихо двинулся к сараю, откуда доносились звуки — ритмичный скрип, шорох сена, прерывистое дыхание деда.

Дверь сарая была приоткрыта, щель пропускала слабый свет от фонаря внутри. Ваня заглянул, и ноги будто приросли к земле. Дед стоял голый, потный, спиной к нему, кожа блестела в тусклом свете, капли пота стекали по спине, цепляясь за седые волосы. Он был слегка сгорблен, ноги расставлены, а перед ним — Марфа, привязанная к столбу верёвкой. Её зад был приподнят, хвост мотался из стороны в сторону, и она блеяла, мотая головой, пытаясь вырваться. Дед держал её за рога одной рукой, крепко, костяшки побелели, а второй рукой упирался в её бок. Его движения были медленными, неровными, член старика — длинный, толстый, с открытой головкой — входил в козу, и каждый толчок сопровождался влажным звуком и скрипом сена под ногами. Марфа дёргалась, но дед прижимал её сильнее, бормоча: "Хорошая ты, Марфа, всегда выручишь, тихо, моя". Его голос был низким, сиплым, и Ваня заметил, как яйца деда качаются в такт движениям, тяжёлые, блестящие от пота, хлопая о шерсть козы.

Ваня замер, чувствуя, как кровь стынет в жилах, а желудок скручивает. Он видел, как член деда то исчезает в Марфе, то появляется снова, скользкий, с тонкой ниткой слизи, тянущейся к шерсти. Коза блеяла громче, её копыта скребли по земле, оставляя борозды в грязи, а дед дышал всё тяжелее, с присвистом, как будто задыхался от жары. Ваня не мог отвести глаз — это было не доение, не уход, а что-то дикое, животное, и в голове мелькнула мысль: "Он и со мной так же". Ноги подкосились, он отступил назад, и пятка задела старое ведро, что валялось у стены. Глухой звон разнёсся в тишине, и дед резко обернулся: "Кто там?"

Ваня рванул к дому, сердце колотилось в горле, но дед догнал его у крыльца, схватил за плечо рукой: "Ты что, Ванюша, подглядывал?" Его голос был хриплым, глаза блестели в темноте, лицо красное, потное, с каплями, застрявшими в морщинах. Ваня выдохнул, голос дрожал: "Дед, ты что с ней делал?" Дед хмыкнул, потёр шею, глядя в сторону: "А ты думал, я один тут пять лет жил? Марфа выручала, когда бабки не стало, тебя у меня еще не было, деревня почти пустая человек 100 осталось, а у меня тоже потребности есть. Сегодня хотел тебе отдых дать, не трогать, вот и пошёл к ней". Он замолчал, глядя на Ваню, и добавил: "Не болит у тебя ничего, Ванюша? Вчера-то я тебя хорошо погрел".

Ваня сглотнул, чувствуя, как стыд жжёт щёки: "Болит, дед, попа ещё ноет". Дед кивнул, будто это нормально, и положил руку ему на плечо: "Ничего, привыкнешь, первый раз всегда так. Ты мне внучек роднее всех теперь, а Марфа — она, выручает, когда надо. Хочешь, я тебя с ней познакомплю, если любопытно?" Ваня замер, сердце заколотилось сильнее — в голове мелькнула картинка из сарая, и что-то внутри шевельнулось, странное, тёмное любопытство. Он промямлил: "А как это, дед?" Старик хмыкнул, потрепал его по волосам: "Потом разберёмся, внучек, не сейчас. Пойдём спать, я устал. Будешь возле меня спать, места хватит".

Дед обнял Ваню, крепко, но не грубо, его рука легла на спину, тёплая и тяжёлая. Они зашли в дом, легли на широкую кровать деда, пахнущую старым одеялом и самогоном. Ваня чувствовал тепло деда рядом, его хриплое дыхание, и, несмотря на стыд и боль, уснул, прижавшись к старику, а дед обнял его сильнее, будто боялся, что внук исчезнет.

Утро пришло с холодным ветром, что гудел в щелях старого дома. Ваня проснулся, чувствуя тепло деда рядом — старик спал, раскинув руку поперёк кровати, и его хриплое дыхание пахло самогоном и табаком. Одеяло сползло, открыв худую грудь деда, покрытую седыми волосами, и Ваня невольно вспомнил ночь — сарай, Марфу, потную спину деда. Попа всё ещё ныла, но уже меньше, и он лежал тихо, глядя в потолок, где паук ткал паутину в углу. В голове крутились слова деда: "Хочешь, я тебя с ней познакомлю?" — и что-то тёмное, липкое шевельнулось внутри, будто любопытство тянуло за ниточку.

Дед зашевелился, кашлянул, сплюнул в сторону и сел, потирая глаза: "Ну что, парень, выспался?" Ваня кивнул, чувствуя, как щёки горят, и промямлил: "Да, дед". Старик глянул на него, прищурившись: "А ты вчера любопытный был, про Марфу спрашивал. Не забыл?" Ваня сглотнул, сердце заколотилось, но он всё же выдавил: "Дед, а как ты с ней это делал? " Дед хмыкнул, потёр шею, и в его глазах мелькнула искра: "Интересно тебе, значит? Ну, свои же, покажу, раз спрашиваешь. В деревне всякое бывает, Ванюша, если бабы нету, мужики ищут разные способы спасения".

Они вышли во двор, где Марфа уже блеяла у сарая, тыкаясь мордой в пустое корыто. Утро было серым, небо затянуло тучами, и ветер гнал пыль по земле. Дед взял верёвку, бросил Ване: "Держи её, внучек, пойдём внутрь". Ваня ухватил Марфу за рога, чувствуя, как она дёргается, её шерсть была жёсткой, с комками грязи, а запах — резким, звериным, смешанным с навозом. В сарае было темно, только свет пробивался через щели в досках, рисуя полосы на полу. Дед закрыл дверь, задвинул засов и повернулся к Ване: "Смотри, Ванюша, всему научу. Коза привыкла, не бойся, ей тоже нравиться".

Дед скинул рубаху, бросил её на сено, и Ваня заметил, как его кожа обвисла на боках, но руки всё ещё были крепкими, с узлами вен. Он подошёл к Марфе, привязал её к столбу, похлопал по заду: "Стой смирно, старая". Ваня стоял рядом, держа верёвку, и чувствовал, как пот проступает на ладонях. Дед глянул на него: "Раздевайся, не стесняйся, я уже все видел". Ваня замялся, но стянул штаны и рубаху, оставшись в трусах, холодный воздух сарая обжёг голые ноги. Дед хмыкнул: "Снимай всё, не мямли". Ваня, краснея, скинул трусы, и его писюн дрожал от холода, мягкий и маленький.

Дед присел рядом с Марфой, погладил её по спине: "Она меня пять лет выручала, Ванюша, когда бабки не стало. Привыкла ко мне, а теперь и к тебе привыкнет". Он встал, расстегнул штаны, и Ваня увидел, как член деда твердеет, головка приоткрылась, блестя от утренней сырости. Дед шагнул к Марфе, прижал её к себе, и Ваня услышал влажный звук — член старика вошёл в козу, легко, будто она ждала его. Марфа заблеяла, дёрнув головой, но не вырывалась, а дед двинулся пару раз, тяжело дыша: "Вот так, Ванюша, смотри, как надо". Пот стекал по его шее, капая на сено, и Ваня смотрел, как член деда скользит в Марфе, толстый, с синей жилкой, но дед быстро отстранился, выдохнул: "Ладно, внучек, тебе уступлю, пробуй".

Ваня замер, чувствуя, как сердце колотится в горле: "Дед, я не знаю, как..." Старик хмыкнул, хлопнул его по плечу: "Ничего, я помогу. Держи её". Он взял Ваню за руку, подвёл к Марфе, и Ваня упёрся ладонями в её бока — шерсть была тёплой, влажной от пота козы и деда. Дед встал сзади, придержал Марфу за рога: "Стой смирно, старая, дай парню попробовать". Ваня чувствовал, как его писюн встаёт, дрожа от холода и страха, но дед шепнул: "Давай, она после меня мягкая, войдёшь легко".

Ваня шагнул ближе, ноги подкашивались, и дед направил его, грубо, но уверенно, прижав Марфу к столбу. Ваня надавил, и его писюн вошёл в козу — тепло, скользко, тесно, но не так, как он боялся. Марфа не дёрнулась, только блеяла тихо, будто привыкла, и Ваня выдохнул, чувствуя, как жар разливается по телу. "Вот так, внучек, двигайся", — сказал дед, держа её крепче, его голос был хриплым, но довольным. Ваня толкнулся, сначала неуклюже, потом быстрее, и каждый раз Марфа принимала его легко, растянутая после деда. Шерсть тёрлась о бёдра, копыта скребли землю, а Ваня слышал своё дыхание — быстрое, рваное, и шлепки кожи о шерсть.

"Дед, это... странно и приятно, мне нравиться", — выдавил он, но старик хмыкнул: "Ничего странного, все нормально, в деревне свои уроки и законы ". Ваня двигался быстрее, чувствуя, как внутри всё сжимается, жар поднимался от живота к груди, и Марфа вдруг затихла, будто ей было всё равно. Дед придерживал её, бормоча: "Хороший ты, внучек, мужик растёт, весь в деда". Ваня задрожал, ноги напряглись, и через минуту вскрикнул — горячее выплеснулось из него, прямо в Марфу, и он чуть не упал, цепляясь за её бока. Ноги дрожали, дыхание сбилось, но внутри разлилось что-то тёплое, приятное, как после бани, только сильнее, и Ваня выдохнул: "Дед, это было супер...мне понравилось".

Старик усмехнулся, потрепал его по волосам: "То-то же, свои дела, привыкнешь". Он глянул на Марфу, её круглые глаза, и хмыкнул: "Ладно, внучек, теперь моя очередь, мне тоже надо кончить, а твоя попа пускай пока отдохнет". Дед шагнул к козе, плюнул на ладонь, с шумом, и размазал слюну по члену, всё ещё твёрдому, блестящему. "

Дед прижался к Марфе, вошёл в неё с влажным звуком, легко, растянутая после них обоих. Он двинулся быстро, тяжело дыша, его руки сжали её бока: "Ох, старушка моя". Ваня смотрел, как член деда скользит, шерсть Марфы липла к его ногам, и каждый толчок сопровождался скрипом сена под ногами. Марфа блеяла тихо, не сопротивляясь, а дед ускорился, пот стекал по его шее, капая на землю. "Хороша ты, после внука, еще мокрее стала ", — прохрипел он, толкаясь глубже, и через минуту напрягся, выдохнув с долгим стоном — горячее выплеснулось в козу, и он отступил, вытирая лоб.

Ваня натянул штаны, чувствуя, как холод сарая пробирает голые ноги, а в голове всё ещё шумело от Марфы — её тепла, скользкости, от того, как дед закончил после него. Марфа блеяла тихо, мотая головой, а дед, уже застёгивая рубаху, буркнул: "Одевайся, Ванюша, холодно тут. Пошли в дом, чайник поставлю". Ваня кивнул, ноги дрожали, и он пошёл за дедом, ступая по земле, что липла к босым пяткам. Внутри всё путалось — стыд, жар, что-то новое, чего он не мог назвать.

Они зашли в дом, где пахло старым деревом и самогоном. Дед бросил пару поленьев в печь, звякнул чайником, ставя его на огонь, и сел за стол, глядя на Ваню. Тот стоял у порога, теребя край рубахи, пока старик не хлопнул ладонью по лавке: "Садись, внучек, чего столбом стоишь?" Ваня сел, чувствуя, как доски скрипят под ним, и уставился в стол, где ножом были вырезаны чьи-то кривые буквы. Дед кашлянул, потёр шею и начал, голос хриплый, но твёрдый: "Слушай сюда. В такой деревне, как наша, это нормально, когда люди одни. Маленькое место, баб нет, соседей считай по пальцам, да и те свои заботы имеют. Вот и выручают себя за счёт животных, как я с Марфой".

Ваня поднял глаза, сердце ёкнуло: "Дед, ты серьёзно?" Старик хмыкнул, глядя в окно, где тени от забора тянулись по двору: "А то. Сосед мой, Андрей, со своей сукой Мушкой так же одиночество скрашивал, как я с козой. Да и мужики тут друг другу помогают, как ты мне. Не только задом, Ванюша, но и ртом могут, и руками — главное желание иметь. Ничего постыдного в этом нет, просто в секрете держать надо, не для чужих ушей". Ваня сглотнул, чувствуя, как щёки горят, но дед продолжил, прищурившись: "Ты мне сделаешь хорошо, и я в долгу не останусь. К Марфе тебе доступ обеспечу, да и к себе, может, позже тоже, если ты меня выручать будешь".

Чайник засвистел, пар вырвался из носика, и дед встал, плеснув кипяток в две кружки с заваркой. Он сунул одну Ване, сел обратно и добавил, глядя в сторону: "Ты парень молодой, крепкий, а я старик, но хочу ещё. Сегодня ты с Марфой попробовал, а дальше сам решай, с дедушкой, с козой — руками, или ещё как, лишь бы хотел".

Ваня смотрел в кружку, где чай крутился тёмным пятном, и чувствовал, как слова деда оседают внутри — тяжёлые, но тёплые, как печной жар. Он сглотнул, поднял глаза и тихо сказал: "Я готов учиться, дед, только... если всё будет более ласково, а то грубо слишком". Дед замер, глядя на него, потом хмыкнул, потрепал по голове, не так грубо, как обычно: "Ласково, значит? Ну, парнишка, уговорил. Буду помягче, внучек. ".

День пролетел быстро, вечером Ваня пошел спать, а дед пошел в гости к соседу, пить самогон.Ночью Иван проснулся от шума.Пьяный дед ввалился в комнату, пошатываясь, с мутными от самогонки глазами. Он был крупным — широкие плечи, массивные руки, загорелая кожа обвисла на груди, покрытой густыми седыми волосками, а живот выпирал тяжёлым бугром. От него разило спиртом и банным жаром, и голос был хриплым, пьяно-развязным. Ваня рядом с ним казался мелким — невысокий, полненький, с мягкими бёдрами и округлой попой, больше похожей на девичью, чем на мужскую. Его пухлые щёки горели от стыда, когда дед плюхнулся на кровать, скрипнув пружинами.

— Ванька, сынок, пожалей деда, — пробормотал старик, хлопнув его по плечу тяжёлой ладонью. — Один я тут… надоела коза, хочу человека?

Ваня сжался, чувствуя себя ещё меньше рядом с громадиной деда. "Он пьяный, не соображает", — подумал он, но жалость к старику пересиливала. Дед придвинулся, почти навалившись, и рубаха задралась, обнажая его член — твёрдый, побольше Ваниного, с морщинистой, тёмной кожей и седыми завитками у основания. Головка блестела, пахло резко — потом, старостью, землёй. Ваня мельком подумал, что его собственный член, маленький и скромный, даже в таком состоянии не сравнится с дедовым.

— Деда, я… не знаю, идем спать, утром поговорим, ты пьян — выдавил он, но старик, покачиваясь, уже сжал его плечо и потянул вниз, к груди, потом к животу.

— Давай, Ванька, не бойся, я нежно, я же тебе говорил, что можна и ртом сделать хорошо, попа пускай отдохнет — прохрипел дед, запутав пальцы в его волосах. Он давил на затылок, опуская Ванину голову к своему паху, и пьяно бормотал: — Ну же, сынок, побалуй дедушку.

Ваня упёрся пухлыми руками в матрас, но дед был сильнее, и вскоре его лицо оказалось у члена. Он зажмурился, вдохнул резкий запах и нехотя открыл рот. Член был горячим, солёным, с грубой кожей, и внучек чуть не поперхнулся, когда седые волоски защекотали губы. Он двигался медленно, неумело, обхватывая головку губами, чувствуя, как она заполняет рот. Дед хрипел, гладя его по голове, а потом его вторая рука поползла ниже. Старик пьяно ухмыльнулся, засунул ладонь Ване в трусы, и его грубые пальцы нашли маленький член внука. Он начал гладить его, слегка поддрачивая, сжимая тёплую, мягкую плоть, отчего он невольно вздрогнул.

— Вот так, Ванька, вот так, — бормотал дед, а его рука в трусах двигалась всё смелее. Потом он вытащил пальцы, плюнул на них — слюна была липкой, тёплой — и скользнул обратно, к мягкой попе Вани. Он сжал её, а затем начал массировать анус, теребя его грубым пальцем. Парень напрягся, сжимая бёдра, но дед тёр сильнее, пробуя засунуть палец внутрь. Кожа натянулась, и Ваня невольно сжал губы вокруг члена, отчего дед застонал громче.

— Не дёргайся, сынок, расслабься, — прохрипел старик, толкая палец глубже. Ваня чувствовал жжение, но продолжал сосать, то замедляясь, то ускоряясь, пока слюна не потекла по подбородку. Дед дышал рвано, его член пульсировал, и Ваня ощущал каждый изгиб, каждую вену под языком. Старик гладил его попу, пьяно бормоча что-то про молодость, пока сцена не дошла до предела.

Вдруг член напрягся, и дед, сжав Ванин затылок, выдохнул: — Дотерпи, Вань! — Горячая, густая сперма ударила в горло — горькая, с кислым, резким привкусом, липкая и тяжёлая. Ваня дёрнулся назад, кашляя, но дед держал его, пока последние капли не вытекли. Только тогда он отпустил, откинувшись на подушку с пьяным вздохом.

— Спасибо, внучок, — пробормотал старик, щурясь. Его взгляд упал ниже, и он хмыкнул: — Ого, Ванька, да у тебя самого встал, хоть и махонький.

Ваня отвернулся, чувствуя, как жар заливает лицо. Штаны и правда натянулись — маленький бугорок выдал его, несмотря на стыд и смятение. Он хотел встать, уйти к ведру, но дед вдруг протянул руку и схватил его за бедро.

— Погоди, Вань, — прохрипел старик, притягивая его обратно. — Ты мне помог, теперь я тебя отблагодарю.

— Деда, не надо, я… я не знаю, — выдавил Ваня, голос дрожал от смущения. Он замахал руками, пытаясь отстраниться

Но дед, всё ещё пьяный, но с неожиданной настойчивостью, уже тянул его штаны вниз. Его большие, грубые руки двигались уверенно, и парень, растерявшись, не успел вырваться. Маленький член внука, напряжённый и розовый, оказался на виду, и дед, не слушая возражений, наклонился к нему.

— Да ладно тебе, Ванька, расслабься, все будет хорошо, — буркнул старик и взял его в рот. Дед делал это умело — не так, как Ваня, неуверенно и робко, а с опытом, будто знал, как надо. Его тёплые, шершавые губы обхватили Ванин член, язык закрутился вокруг головки, и он невольно выдохнул, чувствуя, как жар пробегает по телу. Он всё ещё краснел, бормотал "не надо, деда", но ноги подгибались, а руки вцепились в простыню.

Дед сосал жадно, но аккуратно, то ускоряясь, то замедляя, и его хрипловатое дыхание смешивалось с тихими стонами Вани. А потом старик плюнул себе на пальцы — слюна была густой, липкой — и потянулся к попе внука. Он медленно ввёл палец в анус Вани, сначала осторожно, но настойчиво. Он напрягся, чувствуя дискомфорт — жжение и давление были непривычными, почти болезненными, и он дёрнулся, сжимая бёдра.

— Потерпи, — пробормотал дед, не вынимая член изо рта, и продолжил двигать пальцем, глубже, медленнее. Постепенно дискомфорт сменился странным теплом, а когда дед нашёл нужную точку, Ваня невольно застонал громче. Это было впервые — когда ему было хорошо, от того что у него что то в попе, и он не знал, куда деться от стыда и удовольствия. Его маленький член пульсировал во рту деда, а палец внутри только усиливал всё, что он чувствовал. Тело дрожало, и вскоре он понял, что не выдержит — жар накатил волной, и Ваня кончил, выплеснув горячую струю прямо в рот деду. Оргазм был резким, мощным, усиленным движением пальца, и Ваня задрожал, хватая ртом воздух.

Дед проглотил, вытер губы тыльной стороной ладони и хмыкнул, вытаскивая палец. — Ну вот, Ванька, и тебе хорошо, — сказал он, хлопнув его по бедру. — Ложись спать возле меня, трусы не надевай. Будем голые спать, так полезнее, воздух кожу дышать заставляет.

Ваня, тяжело дыша, натянул было штаны, но дед уже тянул его к себе, пьяно ворча. Смущённый, с гудящей головой, Ваня поддался — сбросил одежду и лёг рядом, чувствуя, как голая кожа деда касается его. Старик захрапел почти сразу, а Ваня так и лежал, глядя в темноту, пытаясь понять, что только что произошло, пока ночь не укрыла их обоих.