Весь день Николай был по делам. Вернулся вечером, когда за окнами уже снова моросило. В доме горел свет, пахло ужином. Равшана сидела в комнате с каким-то шитьём, Сергей валялся на диване с телефоном, София мыла посуду. Николай разделся в прихожей, прошёл к себе, а через минуту вышел на кухню с небольшим тюбиком в руке.

— София, — позвал он.

Она обернулась, вытирая руки полотенцем. Он протянул ей тюбик — просто, буднично, как передают соль за столом.

— Держи. Это тебе.

Она взяла, не понимая. Повертела в руках. Крем. Аптечный, с каким-то сложным названием, от раздражения и трещин.

— Зачем? — спросила она тихо.

Николай не понизил голоса. Сказал ровно, как о погоде:

— Для попы твоей. Она ж у тебя, наверно, болит. Вчера ведь первый раз в зад поимели.

В кухне стало тихо. Равшана в комнате перестала шить. Сергей замер с телефоном в руке. София вспыхнула — щёки залило тёмным румянцем, она отшатнулась, замотала головой.

— Нет… я… вы что… ничего такого не было.

— Да ладно, — Николай усмехнулся. — А что ж, не первый раз был, признавайся?

Она молчала, опустив глаза. Полотенце мяла в руках. Потом еле слышно:

— Первый…

— Ну вот, — сказал он спокойно. — А после первого раза в задницу всегда болит. Мажь. Поможет.

Он развернулся и ушёл к себе. София стояла с тюбиком в руке, не зная, куда деться. Равшана смотрела на неё из комнаты — долго, не мигая. Сергей уткнулся в телефон, будто его тут не было.

Позже, когда все разбрелись по своим углам, Николай сидел на кухне с кружкой чая. Свет он не включал — горела только лампочка над плитой. Дождь шелестел по стеклу. Он услышал шаги раньше, чем она вошла.

София остановилась в дверях. Всё та же ночнушка, только теперь до колен, и халат поверх. Тюбик с кремом она держала в руке.

— Николай… — голос у неё дрожал. — А как вы узнали?

Он отхлебнул чаю, поставил кружку на стол.

— Ты спала без трусов, — сказал он просто. — Ночнушка задралась. А на заднице у тебя и на простыне — сперма. Всё видно было.

Она закрыла глаза. Потом шагнула в кухню, села на край табурета напротив него.

— Простите… — прошептала она. — Я не знаю, как так вышло. Я не хотела… оно само…

— Да ладно, — перебил он. — Чего ты извиняешься. Нормально всё.

Она подняла на него глаза — недоверчиво, как зверёк, который ждал удара, а его погладили.

— Правда?

— Правда. Дело молодое. С кем не бывает. У нас-то здесь к этому с пониманием относятся.

София выдохнула. Плечи опустились. Она всё ещё сжимала тюбик, но уже не так судорожно.

Николай отпил ещё. Посмотрел на неё поверх кружки.

— Ты ж девственница, так?

Она кивнула, краснея.

— Ну вот. А в задницу дала. На второй день, как приехала. Значит, натура у тебя такая. Как у Равшаны.

София вздрогнула.

— Я не… я не такая…

— Такая, — сказал он спокойно. — Чего уж там. Засвербело — и дала. Сама не заметила, как ноги раздвинулись. Так ведь?

Она молчала. Дышала часто, неровно. Грудь под халатом поднималась и опускалась.

— Так ведь? — повторил он тише.

— Да, — выдохнула она. — Засвербело. Я сама не знаю, что со мной.

— Вот и не мучайся, — сказал Николай. — Чего себя грызть. Ты живая, горячая. Это не стыдно.

Он накрыл её колено ладонью. Просто положил — по-отечески, успокаивающе. София вздрогнула, но не отодвинулась. Смотрела на его руку, как заворожённая.

— У тебя всё только начинается, — говорил он негромко. — Тело просыпается. Оно теперь будет просить. Это нормально. Ты же чувствуешь, как внизу тянет. Как там мокро, горячо. Прямо сейчас.

Она не ответила. Но колени её чуть разошлись, и ладонь Николая скользнула выше - по бедру, под подол халата. Он продолжал говорить, не меняя тона:

— Ты ж сама не своя, когда засвербит. Всё внутри горит, и хочется, чтобы кто-то тронул. Вот как сейчас.

Пальцы его поднялись выше, по внутренней стороне бедра. София должна была его оттолкнуть. Должна была вскочить, закричать, убежать. Но она сидела не двигаясь, глядя на его руку, и ждала, а колени сами по чуть-чуть расходились в стороны.

— Горячая какая, — пробормотал Николай. — Вся горишь.

Он поддел трусы за резинку и потянул их вниз - она сама чуть приподнялась, сама, чёрт возьми, - и пальцы легли на мокрую, распухшую пизденку. София всхлипнула, закусила губу. Он начал водить пальцами - медленно, по кругу, по клитору, по раскрытым складкам.

— Вот так, — шептал он. — Вот так, хорошая. Какая ты мокрая. Какая горячая. Вся течёшь.

Она стонала - тихо, сквозь зубы, упираясь руками в табурет. Николай ввёл в неё палец, потом второй. Двигал ими, нажимал на клитор большим пальцем. София выгнулась, задышала часто-часто.

— Нравится? — спросил он. — Скажи.

— Да… — выдохнула она. — Да, нравится…

— Вот и не сдерживайся. Пусть выходит. Ты ж хочешь кончить. Хочешь, чтобы я довёл тебя до конца.

Он ускорил. Пальцы хлюпали в ней, ладонь билась о лобок. Она поняла, что когда видела как сестре было хорошо на нём, она тоже так захотела. Она хотела почувствовать его в себе. София уже не сдерживалась - стонала в голос, запрокинув голову, и в этом стоне был и стыд, и страх, и наслаждение. Она кончила резко, содрогнувшись всем телом, сжав бёдра вокруг его руки. Николай не останавливался, пока она не обмякла.

— Вот и всё, — сказал он тихо. — Вот и всё.

Он вытащил руку. София сидела, тяжело дыша, со спущенными трусиками, раскрасневшимися губами и задранным халатом. В кухне пахло ею — терпко, сладко.

Равшана услышала звук из кухни. Не стон даже - какой-то всхлип, шорох, скрип табурета. Она встала с кровати, вышла в коридор. Дверь на кухню была открыта.

Она увидела сестру - раскрасневшуюся, со спущенными трусиками и с задранным халатом. И Николая, который стоял рядом, вытирая руку о штаны.

Он взглянул на Равшану, усмехнулся — коротко, понимающе, — и вышел из кухни. В коридоре стало тихо.

Равшана смотрела на сестру. София не поднимала глаз. Она дрожащими руками натянула трусы, одёрнула халат. Лицо её горело.

— Ты что, — сказала Равшана тихо. — Совсем уже?

София молчала. Слёзы стояли в глазах, но она не плакала. Ей было стыдно — так стыдно, что хотелось провалиться сквозь пол. Но между ног всё ещё пульсировало, и внутри, глубоко, что-то томилось — тёмное, голодное, не утолённое до конца.

Она ничего не могла с собой сделать. И знала это.

Равшана стояла в дверях кухни и смотрела на сестру. Взгляд у неё был тяжёлый, не мигающий — так смотрят на человека, которого только что застали за тем, чего он сам себе не простит.

— Значит, вот как, — сказала она негромко. — Пока я за стенкой, ты тут ноги раздвигаешь.

София вскинулась, прижала ладони к горящим щекам.

— Я не… Равшана, я не хотела. Он сам. Я не знаю, как так вышло.

— Сама не знаешь, — повторила Равшана. — А трусы кто спустил? Тоже он?

София опустила голову. Ей хотелось сказать, что она и правда не понимает, как всё дошло до этого, — но слова застревали в горле, а между ног всё ещё было мокро, горячо, и это молчало громче любых оправданий. Она сжала бёдра, но от этого стало только хуже: внутри снова потянуло, низко, сладко, и она чуть не всхлипнула от стыда за собственное тело.

— Я ничего не могу с собой сделать, — прошептала она. — Правда. Мне стыдно, но оно… оно само.

Равшана усмехнулась — коротко, зло, без веселья.

— Само у тебя только начинается, сестрёнка. Дальше будет хуже. Теперь он знает, какая ты. И ты знаешь.

Она шагнула к столу, взяла кружку с остывшим чаем, выплеснула в раковину. Вода ударила о метал, зашумела, унося остатки вечера. София не двигалась. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и чувствовала, как внутри неё — там, где только что были пальцы Николая, — всё ещё пульсирует, тянет, требует. Ей было стыдно до тошноты, но она ничего не могла с собой сделать. И от этого было ещё стыднее.

Равшана выключила воду, вытерла руки о халат и повернулась к сестре.

— Иди умойся. И не вздумай реветь - сама всё допустила, теперь нет смысла жалеть.

София поднялась на негнущихся ногах, одёрнула халат, поправила трусы. Она прошла мимо сестры, не поднимая глаз, и скрылась в ванной. Равшана осталась на кухне одна. Постояла, глядя на тёмное окно, за которым всё так же моросил дождь, потом села на табурет, где только что сидела София. От сиденья ещё шло тепло — чужое, влажное. Равшана не отодвинулась. Она положила ладонь на то место и долго сидела так, слушая, как в ванной шумит вода.

В этот вечер София не дала Сергею. Он пристроился сзади, уже твёрдый, уже горячий, прижался к её ягодицам, и она сжалась, отодвинулась, прошептала:

— Не надо. Сзади всё болит.

Сергей замер. Потом откинулся на спину, уставился в потолок. Член стоял, упираясь в трусы, и он не знал, куда деть руки. София лежала рядом, натянув одеяло до подбородка, и слушала, как он дышит — часто, сбивчиво, как после бега.

— Может, по-другому? — спросил он тихо.

— Не сегодня, — ответила она.

И назавтра не дала. И послезавтра. Каждый раз одно и то же: болит, не зажило, не сейчас. Сергей сначала злился, потом обижался, потом перестал просить. Просто лежал рядом, слушал её дыхание и думал, что, наверное, дело не в боли. Что он что-то сделал не так. Что она попробовала с ним и не захотела больше.

Два раза он выиграл джек-пот. Первый раз — когда она впервые позволила ему войти сзади, и он почувствовал, как её тело сжимается вокруг него, как она стонет, уткнувшись лицом в подушку. Второй — когда она кончила под его пальцами в ту ночь, когда смотрела на сестру. Но такое везение не может длиться вечно. Он это понимал. Понимал и то, что удача — штука капризная: сегодня есть, завтра нет. И от этого становилось тошно.

Вечером Николай вернулся домой, не разуваясь, прошёл на кухню, выпил воды из-под крана. Потом позвал Равшану. Она вышла из комнаты, запахивая халат, и он протянул ей сложенный вдвое листок.

— Сходи в магазин. Тут список.

Равшана развернула бумагу. Список был длинный, на пол-листа, — крупы, масло, стиральный порошок, ещё какая-то мелочь, которую можно было покупать неделями. Она подняла глаза на Николая. Он смотрел спокойно, как человек, который не привык объяснять.

— Это всё? — спросила она.

— Всё. Иди.

Она догадывалась, что он просто хочет убрать её из дома. Но вспомнила, что дома Сергей, и ей стало спокойнее. Если Николай что-то задумал, Сергей хотя бы рядом. Она надела куртку, сунула список в карман и вышла, хлопнув дверью.

Николай постоял в прихожей, прислушался. Шаги Равшаны стихли на лестнице. Тогда он прошёл в свою комнату, сел на кровать, снял ботинки, поставил их ровно у двери. Потом, не повышая голоса, позвал:

— София.

Она появилась через минуту — встала в дверях, тонкая, в своей мятой футболке, с испуганными глазами.

— Заходи, — сказал Николай. — Дверь прикрой.

Она вошла, прикрыла дверь, но не до конца — оставила щель. Николай это заметил, но ничего не сказал. Он сидел на кровати, расставив колени, и смотрел на неё снизу вверх.

— Как попа? — спросил он. — Мазь помогает?

София вспыхнула. Опустила глаза, переступила с ноги на ногу.

— Да, — тихо сказала она. — Помогает.

— Перестала болеть?

— Почти.

Николай кивнул, будто услышал что-то важное. Потом сказал:

— Ну, это непонятно, если не посмотреть.

София подняла голову. Удивление было такое откровенное, что Николай едва не улыбнулся.

— Что? — переспросила она.

— Говорю, надо посмотреть. Как заживает. Вдруг там что-то не так, а ты молчишь. Потом хуже будет.

Она стояла, не зная, куда деть руки. Николай говорил мягко, спокойно, как врач, как человек, который просто хочет помочь. Он не давил, не тянул к себе. Просто ждал.

— Я не знаю, — прошептала София.

— А чего тут знать? Ляг, покажу. Ты же мне не чужая. Сестра Равшаны — значит, и моя забота.

Он ещё поговорил с ней — про то, что стесняться нечего, что он уже видел её, что здоровье важнее стыда. София слушала, и внутри у неё всё дрожало. Но в конце концов она кивнула.

— Хорошо. Только… быстро.

— Как получится, — сказал Николай.

София легла на живот. Николай взял подушку, подложил ей под бёдра, поправил футболку, задрав её до поясницы. Трусы он снял сам — медленно, не спрашивая. София вздрогнула, но не остановила его. Она уткнулась лицом в сгиб локтя и закрыла глаза.

Николай открыл тумбочку, достал другой крем — не тот, что давал раньше, а новый, в белой банке без этикетки. Открыл, зачерпнул пальцем. Крем был холодный, и когда он коснулся её ануса, София дёрнулась.

— Тихо, — сказал он. — Сейчас согреется.

Он начал мазать — медленно, круговыми движениями, вокруг, потом по самому краю. София сжималась, и он чувствовал, как мышцы сопротивляются, как тело отказывается пускать его. Но он не торопился. Втирал крем, пока кожа не стала скользкой, потом надавил кончиком пальца.

— Расслабься, — сказал он. — Иначе не проверить.

София закусила губу. Она старалась дышать ровно, но палец уже входил — сначала одна фаланга, потом глубже. Он двигался осторожно, растягивая её изнутри, поворачивая, разводя края. София сжималась, но с каждым движением всё слабее. Тело помнило. Тело знало, что будет дальше, и откликалось раньше, чем она успевала испугаться.

— Вот так, — шептал Николай. — Хорошо. Уже легче?

— Да, — выдохнула она.

Он добавил второй палец. София застонала — тихо, сквозь зубы. Николай двигал пальцами медленно, растягивая, поглаживая изнутри. Она чувствовала, как по низу живота разливается тепло, как ноги сами разъезжаются шире, как внутри всё становится влажным и голодным. Стыд никуда не делся, но теперь он был где-то далеко, за стеной удовольствия.

— Хорошая девочка, — сказал Николай. — Совсем уже мягкая.

Он всё уточнял — не больно ли, не тянет ли, не холодно ли. София отвечала односложно, не открывая глаз, и голос у неё был плывущий, сонный, как у человека, который тонет в тёплой воде. Она уже не сжималась. Она сама подавалась назад, навстречу его пальцам, и когда он вынул их, внутри стало пусто и обидно.

Николай расстегнул штаны. София услышала, как звякнула пряжка, как он высвободил член. Она не обернулась. Она знала, что он делает, и не хотела видеть.

— Теперь самое главное, — сказал Николай. — Проверим, как работает.

Она хотела отказаться. Правда хотела. В голове мелькнуло: это же парень сестры, это неправильно, нельзя. Но тело уже горело, и между ног всё было мокро, и пустота внутри требовала заполнения. Похоть прорвала плотину. София кивнула, не поднимая головы.

— Да, — прошептала она. — Давай.

Николай пристроился сзади. Он не торопился — приставил головку к растянутому, скользкому от крема входу, надавил. София застонала, когда он начал входить. Медленно, по сантиметру, давая ей привыкнуть. Она вцепилась пальцами в простыню, выгнула спину, и он вошёл глубже, до конца.

— Вот так, — выдохнул Николай. — Теперь всё правильно.

Он начал двигаться. Сначала медленно, длинными, тягучими толчками, потом быстрее, жёстче. София стонала в подушку, и её стоны становились громче, свободнее. Она уже не думала ни о сестре, ни о стыде, ни о том, что это неправильно. Она чувствовала только его — как он заполняет её, как трётся о стенки, как его живот хлопает по её ягодицам. И внутри, глубоко, что-то нарастало — горячее, тугое, незнакомое.

Николай ебал её долго и сладко. Он менял ритм, то замедляясь, то ускоряясь, и София плыла, теряла себя, подавалась назад. Когда он накрыл её ладонью за шею и прижал к кровати, она застонала так, что у самой зазвенело в ушах.

— Кончай, — сказал он. — Давай, я чувствую.

И она кончила. Впервые от анала — так, как не кончала раньше. Волна прошла по всему телу, выгнула её дугой, вырвала из горла крик. Она задрожала, сжалась вокруг него, и Николай, не сдерживаясь больше, вбился до конца и залил её порцией спермы — глубоко, горячо, до самого нутра.

Он вышел не сразу. Постоял над ней, переводя дыхание, глядя, как сперма вытекает из растянутого ануса на простыню. Потом отстранился, вытер член о её футболку.

И в этот момент дверь открылась.

Равшана стояла на пороге с пакетом в руке. Она смотрела на них — на сестру, лежащую на животе с задранной футболкой, на Николая, застёгивающего штаны, на простыню в мокрых пятнах. Николай напрягся. Он ждал крика, слёз, скандала.

Но Равшана не закричала. Она поставила пакет на пол, прислонилась к косяку и покачала головой.

— Ну и зачем было меня в магазин гонять? — сказала она спокойно, почти ласково. — Захотелось сестрёнке присунуть — так и сказал бы. Я бы сама ушла.

Николай удивлённо моргнул. Он открыл рот, но Равшана не дала ему сказать.

— Я же вижу, — продолжала она. — Мне с тобой хорошо. Я принимаю тебя таким, какой ты есть. И если тебе нужно это, — она кивнула на Софию, — значит, нужно. Только не надо меня выпроваживать, как дуру.

София не шевелилась. Она лежала, уткнувшись лицом в подушку, и не могла поднять голову. Ей было стыдно так, что хотелось умереть. Но даже сквозь этот стыд она слышала голос сестры — спокойный, ровный, без злости.

Николай смотрел на Равшану. Впервые за долгое время он не знал, что сказать. Он ждал скандала, а получил понимание. Ждал упрёков, а получил разрешение. И от этого что-то в нём дрогнуло — не то чтобы нежность, но что-то похожее.

— Может, это и есть любовь, — сказал он тихо, будто сам себе.

Равшана услышала. Она подошла к нему, поправила воротник его рубашки, посмотрела в глаза.

— Именно такая жена тебе и нужна, — сказала она. — Которая не пилит, а понимает.

Николай сглотнул. Он смотрел на неё — на её тёмные глаза, на спокойное лицо, на руки, которые только что поправляли ему воротник, — и думал, что, может быть, впервые в жизни получил то, чего не просил. И это оказалось больше, чем он мог просить.

София наконец пошевелилась. Она медленно сползла с кровати, натянула трусы, одёрнула футболку. Ноги у неё дрожали, между ягодиц было мокро и липко. Она прошла мимо Равшаны, не поднимая глаз, и скрылась в ванной.

Равшана проводила её взглядом, потом снова посмотрела на Николая.

— Ужинать будешь? — спросила она.

— Буду, — ответил он.

И впервые за долгое время в доме стало тихо — не той тишиной, что перед грозой, а другой, сытой, как после дождя.