Средиземное море в этот час было цвета расплавленного олова. За иллюминатором каюты вода дышала тяжело, маслянисто, и каждый удар волны о борт отдавался в переборках низким, глухим стоном — будто корабль и сам был живой, и его тоже имели, размеренно, глубоко, без пощады. Солнце уже клонилось к горизонту, но жара не спадала; кондиционер гнал прохладу, а из скрытых динамиков лилась тягучая, обволакивающая музыка — саксофон, контрабас, чей-то хриплый женский голос, который пел не слова, а одно сплошное «ещё».

Андрей и Настя вошли в каюту Сергея Петровича и Кристины ровно к двум. Их ждали — расслабленные, полураздетые, с бокалами в руках, и сам воздух здесь был гуще, чем в коридоре: пахло дорогим парфюмом, кожей дивана и чем-то ещё, тёплым, женским, тем самым, что узнаёшь раньше, чем успеваешь понять. Жуков махнул рукой в сторону стола:

— Проходите, проходите. Пригубите.

Официант, будто выросший из-под палубы, поставил перед ними два бокала. В них плескалось что-то рубиновое, густое, с тонкой масляной плёнкой на поверхности — оно лениво ползло по стеклу, оставляя за собой дорожку.

— Это лёгкий возбудитель, — сказал Жуков, поигрывая своим бокалом, и рубиновая волна внутри качнулась, лизнула край. — Мы уже выпили. Так что и вам предлагаем — чтобы при сексуальном контакте впечатления были полнее. Никакой химии, никаких наркотиков. Только биологическое, чистое. Не бойтесь. Андрей посмотрел на Настю. Она едва заметно кивнула — и он произнёс:

— Раз контракт, согласие дали, подписали — давайте попробуем.

Вино было терпким, с пряной, чуть жгучей ноткой, которая не оставалась во рту, а сползала ниже, оседала где-то внизу живота тёплым угольком. Минут через пятнадцать Андрей почувствовал, как по телу разливается тянущая, ленивая волна — от затылка вниз, по позвоночнику, в пах. Рука сама потянулась под стол, к колену Насти, поползла выше, под тонкую ткань, и нащупала её жар — и её влагу, такую обильную, что подушечки пальцев сразу стали скользкими. Настя вздрогнула, прижалась бедром к его ладони, и он услышал, как у неё перехватило дыхание на середине вдоха. А напротив уже начиналось своё: Кристина запрокинула голову, подставляя шею, Жуков гладил её — от подбородка вниз, по горлу, по ключице, — и её губы приоткрылись в беззвучном вздохе, а грудь под тонким шёлком натянулась двумя острыми точками. Жуков поднялся и молча махнул в сторону огромного дивана — того, что мог вместить всех четверых разом. Сам он, раздеваясь на ходу, притянул Кристину за затылок, впился в её рот поцелуем — грубым, глубоким, с языком, — и повалил на подушки, не разрывая поцелуя. Она застонала ему в рот и вцепилась в его спину.

Андрей с Настей двинулись следом. Одежда слетала на пол — платье, рубашка, бельё, — и прохладный воздух каюты облепил кожу. Они опустились рядом, и Андрей, ещё не веря, что всё это происходит наяву, начал ласкать жену — рукой, как всегда, уверенно, зная каждую её точку наизусть. Но в этот раз пальцы скользили по ней иначе: влаги было столько, что она текла по запястью, и он понял — это от напитка. Он провёл по клитору, и Настя выгнулась, вцепилась ему в предплечье, толкнулась бедром в его ладонь, торопя.

Он спустился ниже, уложил её на спину, развёл колени и припал ртом. Сосал жадно, глубоко, губами и языком одновременно — так, что она вскрикнула и попыталась свести ноги ему на голову. Язык бил по клитору короткими, частыми движениями, губы втягивали, и через минуту Настя уже не стонала, а всхлипывала, комкая простыню, а её пальцы впились ему в волосы и тянули.

Рядом Жуков вошёл в Кристину. Она вскрикнула и подалась навстречу, обхватила его ногами. Несколько тяжёлых, ровных толчков, от которых диван подрагивал и в каюте устанавливался влажный, хлюпающий ритм, — и Жуков, не останавливаясь, повернул голову к Насте. Глаза у него были шалые, мокрые.

— Всё, Андрей. Меняемся. — Он выдохнул, и голос сорвался. — Я хочу Настю. Шесть лет хочу. И сейчас уже не выдержу.

Он потянул её к себе за руку, а Кристину толкнул в сторону Андрея — ладонью в поясницу, без церемоний. Кристина засмеялась, перекатилась, перекинула через Андрея ногу и уже садилась на него — сверху, медленно, глядя ему в глаза, скользя по нему мокрым, горячим. Настя оказалась у Жукова на коленях. Он сразу взял её за бёдра, посадил на себя — без подготовки, без пальцев, без предисловий. Просто приставил свой член — тяжелее андреева, толще, девятнадцать-двадцать сантиметров, — и опустил её. Настя охнула, упёрлась ладонями ему в грудь, выгнулась дугой — и потом сама, подавшись задом, начала насаживаться, ища угол, поворачиваясь, скучая по тому, что не находилось. Найдя, отпустила одну руку вниз, к клитору, и Жуков под ней заворчал, задрал ей бёдра выше, вбиваясь снизу навстречу. Кристина двигалась на Андрее — всё ускоряясь, всё злее, — и когда он вошёл в неё весь, до конца, она задержала дыхание и задохнулась, а потом сжалась и кончила минуты через три — молча, только сведя брови и вцепившись ему в плечи так, что ногти оставили следы. И он, глядя на неё, почувствовал, как подхватывает его самого, и кончил следом, глубоко, до последней судороги, в чужую жену.

А потом повернул голову — и сердце у него упало. Ревность колыхнулась в груди, мутная, тяжёлая: эти несколько десятков минут не могли вытравить того, что Жуков провернул с ними. Ревность кипела, но он оставил её внутри, не выплеснул. Кристина, кончив, легла на Андрея полностью, расслабившись, всей тяжестью, и так же, не поднимая головы, наблюдала, как её муж натягивает на себя Настю. Настя была далеко. По её телу он видел это безошибочно: по напряжённой спине, по тому, как она искала, искала и не могла найти ритм. Жуков же, не отрываясь, смотрел на неё снизу, взял за груди, смял — и вдруг кончил. Резко, с хрипом, вжав её в себя до упора. И замер. Настя ещё секунду двигалась, будто надеясь, что он не остановится. Потом оттолкнулась ладонями от его груди, слезла и сказала — почти обиженно:

— Сергей Петрович. Вы... вы быстрый. Вы меня даже толком не возбудили.

Оттолкнув Жукова и, не оглядываясь, пошла к Андрею. Кристина ещё не отошла, ещё лежала на нём, и Настя её чуть спихнула — бережно, но решительно, — и тут же оседлала мужа и начала скакать, вцепившись ему в плечи, с тем отчаянным, злым старанием, с каким добирают упущенное. Андрей после оргазма не спадал. У него всегда было так: минут пятнадцать-двадцать он оставался в полной эрекции, готовый, — а когда твёрдость уходила, мог возбудиться заново спустя полчаса. За день он выдерживал пять-шесть раз, проверено Настей, а ещё по молодости — пару молодых студенток. Жуков сел на диване, округлив глаза. Он смотрел на них и, кажется, ничего не мог с собой поделать — ни возразить, ни вклиниться. Просто откинулся, потянулся рукой к бокалу и выпил, не отрывая от Насти взгляда, в котором было что-то новое: уже не похоть, а растерянность. Настя кончила минуты через три-четыре — так же обильно и судорожно, как Кристина, с долгим всхлипом, — и потом, обмякнув, сползла с Андрея, подползла к мужу и положила голову ему на бедро. В каюте пахло сексом и вином. Музыка всё играла, море за иллюминатором так же билось о борт — только теперь в этом ритме чудилось что-то насмешливое. Андрей встал, подошёл к столу, взял два бокала и подал их Кристине и Насте.

— Ну как тебе первый свинг-опыт? — спросил он.

Настя глотнула вина и сказала, не глядя на Жукова:

— Ты лучше. Тебя мне хватает. Я больше никого и не хочу — я кончаю только от твоего члена.

И, будто спохватившись, снисходительно кивнула в сторону Сергея Петровича:

— Ну, как вибратор — может, и потянет. Но от него кончать тяжело.

Она понимала, что ущемляет Жукова. Знала его амбициозность и понимала, что эти слова ранят. Но остановиться не могла — и, поймав его взгляд, ждала ответа. Жуков отпил вина, чуть усмехнулся:

— Что ж. Ваша эмоциональная связь даёт вам такую разрядку. Но дальше, в течение этих десяти -двенадцати дней, мы будем вас ебать вдвоём, втроём, и все на корабле будут иметь доступ к твоей пизде. И я буду этим наслаждаться, о чём мечтал шесть лет, глядя на тебя через стол. А сейчас продолжим. Андрей удивлённо посмотрел на него — они ведь договорились без экстремальных оргий.

— Вы же подписали согласие и конфиденциальность, ну а остальное всё уже можно, — сказал Жуков неспешно, чуть усмехаясь и глядя Андрею прямо в глаза. — С вами теперь можно развлекаться по полной. Сегодня отдыхаем вчетвером. А завтра будет день — и мы тебя так раскрепостим, что ты будешь звёзды ловить. И без них, без задней части тела, ваши дырочки поплывут натёртые — и вы запомните, блядь, эмоции на всю жизнь. А потом всё равно вернётесь. Он отставил бокал, и в его глазах зажглось что-то новое, охотничье. Рука Жукова скользнула Насте между ног, пальцы нашли клитор и начали его бить — коротко, размеренно, в такт саксофону из динамиков. Настя выгнулась дугой, вцепилась в подушку, а Кристина, будто по команде, опустилась на колени перед Андреем и взяла его в рот — глубоко, умело, так что он застонал и запрокинул голову. Сцена распалась на четыре тела и одно общее дыхание. Жуков развернул Настю спиной к себе, наклонил, вошёл сзади — и одновременно потянул Андрея за руку, заставляя пересесть так, чтобы Настя могла достать его губами. Андрей оказался между двух женщин: Кристина под ним, Настя над ним, а в неё вбивался Жуков, и от каждого его толчка Настя подавалась вперёд, и её рот на Андрее сбивался с ритма. Море за стеклом гудело, музыка нарастала, воздух в каюте стал плотным, как сироп. Кристина под Андреем кончила второй раз — с криком, который никто не пытался заглушить. Настя, слыша это, застонала на его члене и через минуту сорвалась сама, судорожно, до слёз, уткнувшись лбом ему в живот. Жуков за её спиной глухо рычал, вбиваясь всё жёстче, и кончил почти следом, вжимая её бёдра в себя. К семи вечера они были выжаты. В каюте стоял густой, сладкий запах — вино, пот, женская влага, мужское семя. Одеваться не стали, лениво. Настя прильнула к Андрею, пока он застёгивал рубашку, и он почувствовал, как она дрожит — не от холода.

— Ну что, — сказал Жуков на прощание, уже у двери, — завтра в девять утра продолжим. А сейчас идите посмотрите, как Соловьёвы развлекаются. Илья уже от членов кончает больше, чем от вагины жены.

Андрей с Настей вышли в коридор. Корабль жил вечерней жизнью: приглушённый свет, музыка из общего салона, чьи-то голоса. Проходя мимо, они невольно замедлили шаг — за приоткрытой дверью салона тел было больше, чем мебели. Оргия сегодня разлилась по всей палубе, и не осталось почти места, где бы не трахались: на кушетке, у бара, на подушках у панорамного окна. Марина стояла на четвереньках, и кто-то брал её сзади, а она, поймав взгляд Андрея, улыбнулась и облизнула губы. Илья стоял неподалёку и трахал Жанну Павел сидел под женой и ласкал её, иногда перехватывая член Ильи, который выпадал от амплитуды, которую давал один из чёрных как смоль матросов с большим и толстым членом — в жопе Ильи.

Дойдя до своей каюты, Андрей закрыл дверь и прислонил Настю к ней спиной. Не говоря ни слова, взял её грудь, сжал, потом опустился на корточки, задрал ей платье и провёл языком по влагалищу — и сразу почувствовал на губах чужой запах, мужской, Жукова. Настя вздрогнула и отстранилась. Он вернулся к ней языком, нашёл клитор и повёл по нему — и Настя сдалась, обмякла о дверь, запустила пальцы ему в волосы. Она кончила быстро, сдавленно, толкнув его в плечо, и сползла по двери, тяжело дыша.

— Ну как? — спросил он, вытирая губы.

— Интересно, — честно сказала Настя. — И приятно. Но он скорострел, Андрюш. Он меня ни разу не довёл. Только ты — и язычком, и членом.

Андрей хмыкнул, но в груди шевельнулось что-то двойственное: гордость — и тревога. Они сели друг напротив друга. Игра, в которую их втянули, — Жуков, Кристина и его команда — пока была для них с Настей афродизиаком, они решили это вместе, раз их готовы насиловать, они просто расслабятся и будут получать удовольствие. А после круиза будет разговор — и с Жуковым, и со всеми участниками. Со всеми. Андрей вспомнил вчерашнее, как после подписания согласия и бумаг о неразглашении, после денег, он был злой, а Настя — в растерянности от всей этой ситуации. Их чистая, непорочная любовь уходила — и уходила не просто так, её насильно выгоняли из их жизни, их чистый брак сгорал в амбициях и жажде власти Жукова. И он ещё ответит за это. Просто им надо выжить. Ну и, смеху ради, получить удовольствие.

— Ну как, Настя, выдержим? Или будем биться? — спросил он, когда дыхание у обоих выровнялось.

— Давай попробуем. Пока не больно, терпимо. Можно чуть поразвращаться. Главное — выжить.

А в каюте на другом конце палубы Жуков разливал по бокалам коньяк. Кристина, закутавшись в халат, сидела на подоконнике.

— Ты видел её лицо, когда она сказала про вибратор? — спросил он, усмехаясь. — Она меня опустила. При муже.

— Она права, Серёж. Ты кончил и слез.

— Права, — согласился он спокойно и отпил. — А знаешь, что самое сладкое? Она права сейчас. А через неделю будет скулить подо мной и просить, чтобы не останавливался. Андрей её не вывезет — десять дней, по два-три раза в день, вчетвером, впятером будем её ебать, с игрушками. Он сломается первым, а она останется. И тогда она придёт ко мне сама.

— А если не сломается?

Жуков поставил бокал.

— Сломается, — сказал он. — Но даже если нет — он всё равно будет насажен на мой член.

Он усмехнулся собственному каламбуру и погасил свет. Ночь на корабле не желала стихать. В общем зале, куда Андрей с Настей так и не зашли, творилось то, что не снилось ни одному борделю Средиземноморья. Марина и Илья уже трахались у самой стойки бара — она лежала на ней животом, Илья брал её сзади, и её сиськи раскачивались над бокалами. К ним, не сговариваясь, подошли двое матросов — огромные, лоснящиеся от пота, с болтающимися тяжёлыми членами. Один подхватил Марину за бёдра, второй подставил Илье в рот. И пошло-поехало: Марина, зажатая между ними, стонала на два голоса, Илья мычал с чужим членом в горле, а рядом уже сплетались другие тела — тридцать, сорок человек, перепутанные руки и ноги, чьи-то губы на чьей-то шее, чья-то ладонь между чужих бёдер. Зал превратился в один живой, дышащий клубок, где уже не разобрать, кто кого, где кончается один и начинается другой. В воздухе стоял густой, тяжёлый смрад — секс, сперма, женские выделения, пот, — и он висел под потолком, как дым. Кто-то кончал с криком, кто-то просто мычал, и всё это сливалось в один общий, непрерывный оргазм. А в каюте на другом конце палубы ночь только начиналась. К Жукову с Кристиной, не стучась, вошёл капитан — Олег Семёнович, и с ним ещё трое из экипажа. Кристину уложили на стол и насадили сразу на все члены, какие нашлись; она принимала их по очереди и разом, хрипло смеясь. Жукова согнули над диваном и оттрахали в жопу, а он, не прекращая, сам взял Олега Семёновича в рот — и потом, развернувшись, оттрахал и его, вбиваясь зло и размеренно, будто вымещая на капитане всё, что сегодня не получилось с Настей.

— десять дней, — проговорил он, не сбавляя темпа. — Мы их доведём. До бесчувствия. Чтобы после оргазмов они даже имя своё забывали. Смех, стоны, звон бокалов — и всё это ушло в ночь, растворилось в ней. А утром солнце поднялось из-за горизонта прямо из воды, красное, тяжёлое, и в дымке вдалеке проступил берег — остров Крит. Корабль шёл к нему, и никто на борту ещё не знал, что ждёт их на этой земле.