В обеденный перерыв после очередной ебли Ани в каптерке возле проходной Семёныч предложил за чаем:

— Я давайте переезжаю к вам жить. Твоя жена носит моего ребёнка. Я должен быть рядом. И как муж — к родам ее пизду готовить-заботиться.

Саша посмотрел на Аню. Она кивнула.

— А друзья?

— Петрович и Коля — по четвергам. Приходят «на чай».

— Одно условие. Я дома. Всегда.

— Будешь дома.

В субботу переезжали. Семёныч принёс два чемодана и пару коробок.

Первый раз — в коридоре, среди коробок. Семёныч прижал Аню к стене, вошёл сзади одним толчком. Аня стонала тихо стены в квартиры были тонкие. Дверь в гостиную открыта — Саша на диване, «работал».

В четверг в гости пришли Петрович и Коля.

— Анька, — сказал Семёныч. — Гости ждут.

Она прошла в спальню. Дверь не закрывала. Саша не отрывал взгляд от ноутбука.

Семёныч первым.

Он уложил Аню на кровать.

— Раком. Подушку под живот. Ноги шире.

Аня встала на четвереньки. Подушка под животом — беременность ещё срок небольшой, но он уже относился к ней бережно. Семёныч достал толстый член, провёл головкой по всей щели, сверху вниз.

— Насаживайся. Пусть муж смотрит.

Она расставила ягодицы. Он вошёл сзади одним длинным толчком до упора. Аня вскрикнула в подушку — резко, тянуще.

— Вот так... — выдохнул он, начиная двигаться.

Трахал её жёстко, каждый раз в самую шейку матки. Мокрые шлепки отдавались по всей квартире. Саша не отрывал рук от клавиатуры.

Семёныч схватил её за бёдра, притянул к себе, вошёл ещё глубже.

Аня стонала— Кончаю...

Он вжался до упора, зарычал сквозь зубы и начал лить — густо, пульсируя глубоко. Аня чувствовала каждую пульсацию, как горячее заполняет её и уже начинает вытекать. Он ещё несколько раз медленно двинул и вышел. Густая струйка потекла по бёдрам, капнула на простыню.

Петрович подшагнул к кровати.

— Моя очередь, — сказал. — Ты уже мокрая. От Семёныча.

Вошёл в неё. Короткий но очень толстый член растянул её сильнее, чем у Семёныча. Аня ахнула.

— Шире ноги... — выдохнул Петрович. — Боже, ты такая тугая. Даже беременная.

Держал её за бёдра и долбил коротко, жёстко, быстро. Каждый удар неглубокий, но плотный. Анина задница шлёпала по подушке.

— Хлюпает уже... слышишь, Санёк? — сказал он, глядя на дверь. — Твоя жена совсем мокрая как шлюха. Правда, Анька?

Аня могла только стонать.

Петрович схватил её за волосы, запрокинул голову, вошёл ещё жёстче

Вжался до упора, зарычал и начал лить — густо, сильно, пульсируя. Аня сжалась вокруг него, кончила — резко, со всхлипом. Петрович не остановился, трахал сквозь её оргазм и вышел. Две густые струйки потекли по бёдрам, смешались с семенем Семёныча.

Коля-сел спереди. Усатый, плотный, с тяжёлым взглядом. Заставил её перевернуться.

Коля достал член — не такой толстый, как у Петровича, не такой длинный, как у Семёныча, но твёрдый, в синеватых прожилках.

— Открывай рот, — сказал. — Сначала рот. Потом пизда.

Она взяла его в рот, сосала жадно, глядя вверх. Коля гладил её волосы.

— Хорошо. Глубже. Ещё чуть-чуть... вот так.

Потом вынул, поднял её и вошёл в пизду спереди, бедро к бедру. Она обхватила его ногами.

— Смотри на меня, — сказал он. — Пока я тебя ебу.

Трахал её медленно, глубоко, глядя в глаза. У Ани расширенные зрачки, слёзы на щеках.

— Кончаю, — выдохнула она.

Она кончила первой — громко, со всхлипом, выгнувшись. Коля догнал, вжался до упора и залил — глубоко, долго, с низким стоном. Аня чувствовала, как горячее заполняет её в третий раз.

Все трое.

Семёныч снова поставил её раком. Петрович в пизду Коля спереди, Семёныч — в зад.

— Теперь все трое, — сказал Семёныч. — Как в санатории.

Петрович вошёл в пизду. Коля сел спереди, сунул член до горла. Семёныч встал на колени сзади, взял её зад в ладонь, добавил слюны и начал медленно входить.

Аня всхлипнула — резко, тянуще..

— Расслабься, — шептал Семёныч. — Я отец. Буду аккуратно.

Вошёл полностью. Петрович начал двигаться в пизде, Семёныч — в жопе, медленно, глубоко. Коля спереди толкал хуй до горла, Аня подавалась, слюна текла по подбородку.

— Смотрите, — сказал Семёныч, глядя на дверь. — Санёк смотрит. Твоя жена как заправская шлюха на троих. И нашего ребёнка носит.

Саша переключил вкладку в браузере. Не обернулся.

Петрович кончил первым — вжался до упора в пизду, зарычал, залил глубоко. Аня чувствовала, как горячее заполняет её.

Семёныч догнал — в зад, долго, с низким стоном. Аня кончила — огромно, с судорогами, со слезами.

Коля спереди кончил последним — до горла, Аня подавилась, проглотила.

Когда всё закончилось, Аня лежала на кровати, обессиленная. Мокрая. Полная. Три порции внутри.

Саша.

Встал, подошёл, перевернул её на спину. Раздвинул ноги вытер сперму полотенцем и одним толчком вошёл в горячую, скользкую, переполненную чужим пизду. Аня обхватила его ногами и простонала:

— Саш...

Он трахал глубоко, жёстко, глядя в глаза.

— Ты моя. Даже такая. Даже после троих. Скажи.

— Твоя... только твоя...

Он кончил внутрь сильно, добавляя свою порцию к остальным. Аня кончила вместе с ним — уже окончательно обессиленная.

Отдышавшись, Аня встала с кровати первая, голая, и пошла в душ. За ней, не торопясь, поднялся Семёныч.

— Я помогу, — сказал он просто, как про работу. — Ты на ногах не стоишь.

Аня стояла под струёй спиной к воде, запрокинув голову, и вода текла по горлу, по ключицам, по груди, между ног, и она ни о чём не думала — только гудела внутри ровно, как провод.

Семёныч зашёл в душ Он был большой, тяжёлый, с брюшком, с седыми волосами на груди, и вода катила по его плечам. Он взял мочалку, намылил её руки и стал мыть — спокойно, по-хозяйски, без спешки: плечи, спину между лопаток, поясницу, ягодицы, заднюю сторону бёдер.

Потом намылил свою ладонь и раздвинул ей ноги, и стал мыть там, изнутри бёдер, большим пальцем, и она непроизвольно подалась к нему и задохнулась.

— Нравится? — спросил он без всякой хитрости, деловито.

— Да — сказала Аня честно.

Она взялась за его руки, отвела их и медленно, держась за его плечи, опустилась на колени. Вода лила ей на макушку, по лицу, в рот, по подбородку, стекала по груди и по рукам, которыми она держала его.

Семёныч не сказал ни слова. Он только раздвинул ноги шире, чтобы ей было удобнее.

Она взяла его еще вялый хуй в рот. Она сосала медленно, глубоко, до горла, и вода попадала ей в рот вместе с ним, и она глотала воду и его по очереди, и у неё ныла челюсть, и ныли колени, и всё это было так хорошо, что она сама не понимала почему.

— Семеныч — сказала она, оторвавшись на секунду, и вода потекла по подбородку ниткой. — Спасибо тебе.

— За что?

— За вечер. — Она обхватила его губами снова, глубоко, и проговорила в него глухо: — За то, как выеб... хорошо. И за подушку. И за то, что ты... аккуратно.

Он засмеялся вниз, ей на макушку, и вода от этого рассыпалась.

— Ты меня за что благодаришь-то, Ань? Я же для себя старался.

Семёныч перестал смеяться. Он постоял так, с ладонью у неё на голове, под водой, и сказал в потолок:

— Ты ребёнка нашего носишь..

И потом:

— Глубже давай. И руками работай. У тебя челюсть уже не может, я слышу.

Она работала руками и ртом вместе, и вода мешала — мыло с мочалки, которое он смахнул рукой, — и она глотала мыльную воду и не морщилась. Пар стоял такой, что зеркало стало сплошным белым, и в нём было видно только размытое: его живот, её светлые мокрые волосы у его бёдер, струи воды в воздухе.

— Я кончаю, — сказал он заранее, ровно, как предупреждает о маневре. — Держи всё. Ты же хозяйка, ты знаешь.

Она кивнула и взяла глубоко, до упора, и держала, и чувствовала через рот, как его всего трясёт под водой, долго, в несколько приёмов, и он придерживал её голову обеими руками, не давая отстраниться, и не давил, — держал ровно столько, сколько нужно.

Она проглотила всё, сидя на коленях под струёй, и потом ещё минуту сидела, обхватив его бёдра руками и уткнувшись лицом в живот, а вода лила ей на спину и смывала мыло в слив.

.

Он поднял её за обе руки, как ребёнка, и она чуть не поскользнулась, и он придержал её за локоть. Потом повернул её к себе, намылил мочалку заново и вымыл ей лицо, и уши, и шею, и грудь, как моют того, о ком заботятся.

Они вышли из душа одновременно,.

Саша как раз поднимался: он курил внизу и не стал торопиться. Он открыл дверь ключом, вошёл, увидел их — мокрых, красных от пара, в одном полотенце, — и ничего не спросил. Он знал, где была его жена последние полчаса, и это было частью того же порядка, который он сам же и держал.

Он повесил куртку, прошёл на кухню, поставил чайник и позвал их голосом, обычным, домашним:

— Ань! Семеныч! Чайник ставлю. Идите чай пить.

603   113   +10 [7]