Утро пришло тяжёлым и серым.

Я проснулся от того, что в висках стучало, будто кто-то бил молотком. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Голова кружилась даже лёжа. Рядом на кровати Аня спала лицом в подушку, одна рука свесилась вниз. Она даже не накрылась одеялом. На её бедре и ягодице ещё виднелись засохшие белёсые следы.

Я сел. Комната качнулась. Воспоминания ночи накатили сразу — озеро, камыши, голые тела, стоны, то, как Семеныч кончил в неё, то, как Света сидела на мне. Всё было резко, ярко и до тошноты реально.

Аня застонала и медленно перевернулась на спину. Глаза открыла с трудом. Сначала она просто смотрела в потолок, потом её взгляд стал осмысленным. Она резко села, схватилась за голову и тихо выругалась.

— Блядь... что за голова...

Потом она посмотрела на себя — на голые ноги, на следы на коже — и лицо у неё изменилось. Она медленно провела ладонью между ног, поднесла пальцы к глазам и замерла.

Несколько секунд в номере стояла мёртвая тишина.

— Сань... — голос у неё был сиплый и очень тихий. — Это правда было?

Я кивнул. Говорить не хотелось. Во рту всё ещё стоял привкус ночи.

Аня откинулась обратно на подушку, закрыла лицо руками и долго лежала неподвижно. Потом глухо, сквозь ладони, сказала:

— Мне плохо. И не только от головы.

Аня лежала, закрыв лицо руками, и внутри у неё всё смешалось в один тяжёлый ком.

Стыд был первым и самым сильным. Он жёг щёки, даже несмотря на похмелье. Она помнила всё — как стояла голая, как раздвигала ноги, как просила «внутрь», как стонала под другим мужчиной, пока муж смотрел. Каждое воспоминание било остро и грязно. Хотелось провалиться сквозь кровать.

Рядом шёл страх. Не перед Семенычем и не перед Светой. Перед собой. Перед тем, что тело вчера ответило слишком быстро и слишком сильно. Что оргазм был настоящим. Что в какой-то момент ей действительно хотелось, чтобы это продолжалось. Этот страх был холоднее стыда — он говорил, что она больше не знает, какая она на самом деле.

И ещё было что-то третье, самое непонятное и оттого ещё более тяжёлое. Лёгкое, мерзкое облегчение. Будто какой-то внутренний замок, который она много лет держала закрытым, вдруг щёлкнул и открылся. И теперь обратно его не закрыть. Это чувство пугало сильнее всего.

Голова раскалывалась, во рту было сухо, тело ломило. Но физическое недомогание было почти приятным на фоне того, что творилось в груди и в голове. Она лежала и думала только об одном:

«Я вчера была не собой.

Я молча протянул ей бутылку воды с тумбочки. Она выпила почти половину залпом, не глядя на меня.

За стеной кто-то ходил. Двери хлопали. Санаторий просыпался. А мы сидели в нашем номере — с тяжёлыми головами, липкой кожей и пониманием, что вчерашнее уже никогда не получится сделать «просто сном».

Я предложил сходить в душ. Вода пошла тёплая. Аня стояла, опустив глаза.

На жопе темнели синяки от его пальцев. На шее — багровые засосы. Когда я развёл ей ноги, чтобы помыть, увидел её пизду в упор.

Спермы уже не было — всё вытекло за ночь. Но сама пизда изменилась. Раньше она была аккуратная, розовая, с плотно сомкнутыми губами. Теперь губы опухшие и стали толще, чуть отвисли, вход заметно шире. Выглядела пизда растраханной, потёртая, как у Светы — как у взрослой видавшей виды женщины. Всё ещё припухшая, тёмно-розовая, с чуть зияющей дыркой, которая уже не сходилась так плотно, как раньше.

Я провёл пальцами, раздвинул. Стенки внутри были мягкие, горячие, слегка разрыхлённые..

Аня тихо выдохнула, когда я это делал.

— Сань... а если я от него залечу? — сказала она глухо. — Он же кончил в меня.

Я продолжал грубовато раздвигать и промывать её уже не такую аккуратную пизду.

— И работа. Мы на одном заводе. Я его каждый день видеть буду...

Я выключил воду, поднял её лицо за подбородок.

— Сейчас об этом не думай. Это просто отдых. Ночь. Алкоголь. Здесь и оставим. Домой увезём только себя. Поняла?

Аня кивнула и уткнулась мне в плечо.

Из номера мы вышли медленно.

Аня шла, держась за мой локоть. Голова у обоих раскалывалась, глаза резало от дневного света. В коридоре пахло хлоркой и чьими-то завтраками. Мы почти не разговаривали — только иногда она тихо шипела, когда слишком резко поворачивала голову.

В столовой было уже людно. Мы взяли подносы, набрали что попало — кашу, чай, хлеб — и сели в дальнем углу. Аня сразу отодвинула тарелку. Я тоже почти не ел.

Через пару минут она тихо сказала:

— Мне кажется, ещё чуть-чуть — и меня скрутит.

Я кивнул, встал и подошёл к раздаче. Там за небольшую доплату наливали вино — дешёвое, столовое, но крепкое. Я взял два бокала, вернулся и поставил перед ней один.

— Пей. Может, отпустит.

Аня сначала поморщилась, потом всё-таки сделала несколько больших глотков. Я тоже. Вино обожгло горло, но через 5 минуту в висках стало чуть тише. Она выдохнула, откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

— Намного легче... — прошептала.

Мы сидели так ещё минут десять, медленно допивая. Голова уже не болела. Аня даже смогла съесть несколько ложек каши. Щёки у неё слегка порозовели — то ли от вина, то ли от того, что тело постепенно приходило в себя после ночи.

Именно в этот момент, когда вино уже немного размазало похмельную остроту, к нашему столу и подошёл Семеныч.

Он поставил поднос, сел и сразу наклонился ближе — так, чтобы слова оставались только между нами.

— Санёк, Ань... у меня после вчерашнего классика. Хуй стоит с похмелья и ноет так, что ходить невозможно. Света сейчас с мужем и детьми, не может. Ань, выручи старика. Беседка за кустами — две минуты..

Аня подняла глаза. Внутри у неё уже поднималось знакомое тяжёлое тепло. Вчерашняя растраханная пизда, которая ещё утром только ныла, сейчас снова начала медленно, предательски набухать и влажнеть от одного его голоса. Она это чувствовала и от этого ещё сильнее краснела.

Семеныч смотрел прямо на неё, не торопясь:

— Анюта, ты вчера была огонь. Страстная, горячая, как обхватывала... Я давно такого не чувствовал и Вам это тоже понравилось.

Я могу тебя брать трижды в день радовать. Утром, днём, вечером. Тело само просит. Я видел.

Аня сглотнула. Между ног стало совсем мокро. Ткань трусиков неприятно липла к коже. Она слегка сжала бёдра, и это движение отозвалось сладкой, тянущей пульсацией. Пизда, которую ещё ночью разъебал этот огромный хуй, сейчас снова хотела того же — грубо, глубоко, без жалости.

Я сидел и смотрел, как она ерзает, как часто дышит, как под тонкой кофтой обозначаются соски. Возбуждение поднималось и во мне — густое, тяжёлое, смешанное с ревностью.

Семеныч закончил совсем просто:

— Ну что? Пойдём?

Аня медленно перевела взгляд на меня. В глазах был стыд, страх и уже совершенно явное, грязное желание. Я кивнул.

Семеныч поднялся вместе с Аней. Его большая ладонь сразу легла ей на поясницу, но через несколько шагов сползла ниже — и уже открыто, не стесняясь чужих взглядов, легла на ягодицу. Пальцы медленно, собственнически сжали. Потом ещё раз — уже с поглаживанием.

Аня вздрогнула всем телом. Щёки вспыхнули так, что казалось, горят. Стыд ударил резко, почти физически — весь зал смотрел. Но вместе со стыдом между ног снова разлилось горячее, липкое тепло. Пизда, которую ещё утром ныло, сейчас предательски сжалась и увлажнилась от одного этого грубого прикосновения. Она шла, чувствуя его руку на своей заднице, и понимала, что трусики уже мокрые.

Я сидел и смотрел. Когда его пальцы сжали её жопу прямо при всех, у меня внутри всё оборвалось и одновременно вспыхнуло. Ревность была острой, почти злой. Но сильнее было тяжёлое, густое возбуждение. Член мгновенно напрягся. Я видел, как люди смотрят на мою жену, как этот бугай спокойно лапает её на глазах у всего санатория — и от этого мне стояло так, что было больно.

Семеныч чувствовал её реакцию под ладонью — как напряглись мышцы, как она чуть подалась назад, вместо того чтобы отстраниться. Ему это нравилось. Нравилось, что она краснеет, но не убирает руку. Нравилось, что муж сидит и смотрит. Нравилось, что весь зал видит, чья она сейчас. Он чуть сильнее сжал пальцы, проведя ими по округлости, и низко, только для неё, сказал:

— Хорошая жопа. Упругая. Сейчас в беседке ещё лучше будет.

Аня только тише выдохнула и продолжила идти. Его рука так и осталась у неё на заднице до самой двери.

Они вышли из корпуса и пошли по тропинке к беседке. Кусты уже начинались через десяток метров. Семеныч шёл рядом, держа руку у Ани на пояснице, и говорил спокойно, почти буднично: — Снимай трусы. Потом некогда будет возиться. И больше не надевай, пока здесь. Так проще. Аня несколько секунд молчала, глядя под ноги. Потом медленно кивнула. Правой рукой залезла под юбку, зацепила край и потянула трусики вниз. Ткань сползла по бёдрам, потом по ногам. Она чуть приподняла сначала одну ногу, потом другую, сняла их и сжала в кулаке. Именно в этот момент сбоку, из-за поворота тропинки, показались два мужика, которые вчера были на дискотеке. Они шли им навстречу и оказались достаточно близко, чтобы всё видеть. Семеныч даже не удивился. Он просто приподнял край Аниной юбки, развернул её бёдрами чуть в сторону и спокойно показал им её возбуждённую пизду — уже влажную, чуть припухшую, с блестящими от смазки губами. — Гляньте, мужики, — сказал он ровно. Аня закрыла глаза. Два чужих взгляда легли прямо между ног — тяжёлые, голодные. Стыд жёг лицо, но пизда предательски сжалась и стала ещё мокрее под этими взглядами. Мужики замерли. Один тихо выругался от удивления. Второй только тяжело сглотнул, не в силах отвести глаз от того, как блестит чужая раскрытая плоть. Семеныч чуть развёл пальцами её губы, чтобы было видно лучше, и добавил всё так же спокойно: — Хотите угоститься? Аня резко открыла глаза. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Она посмотрела на Семеныча, потом на двоих мужчин. они вчетвером пошли в строну беседки.

Аня шла, и внутри у неё всё раскалывалось на части.

Одна часть кричала, что это безумие. Что ещё вчера она была просто женой, которая приехала отдохнуть с мужем. Что сейчас она идёт без трусов в окружении трёх мужчин, один из которых уже имел её всю ночь, а двое других только что видели её пизду и получили разрешение «угоститься». Стыд был горячим, почти тошнотворным. Хотелось остановиться, вырваться, вернуться в номер, запереться и никогда больше не выходить.

Но рядом с этим стыдом жило другое чувство — тяжёлое, липкое, предавшее её. Тело не слушалось головы. Пизда, которую ещё утром ныло после Семеныча, сейчас снова набухла и текла. Каждый шаг, каждая складка юбки, касающаяся голой кожи, только усиливали это. Она чувствовала взгляды двоих мужчин за спиной — и от этих взглядов становилось ещё мокрее. Этого хотелось. И именно это пугало сильнее всего.

Она думала о Сане. О том, что он сидит в столовой и знает, куда она ушла. О том, что он сам кивнул. И о том, что после этого между ними уже ничего не будет прежним. Эта мысль причиняла боль. Но даже боль не могла перебить тупую, животную необходимость дойти до беседки и получить то, чего тело уже требовало.

Внутренний конфликт разрывал её на каждом шаге:

«Я не такая» — и одновременно — «я уже такая».

«Остановись» — и — «быстрее бы дошли».

«Это унижение» — и — «мне нужно, чтобы они смотрели и брали».

Аня сжимала кулаки до боли в пальцах и шла дальше. Потому что остановиться было уже страшнее, чем продолжать.

Они шли к беседке. Семеныч держал руку у Ани под юбкой, пальцы иногда лениво гладили голую кожу. Двое мужчин шли чуть сзади — молча, но уже не так напряжённо, как минуту назад. Между ними чувствовалась какая-то привычная, почти рабочая лёгкость.

Семеныч вдруг коротко усмехнулся и бросил через плечо:

— Не первый раз, да, мужики?

Один из них хрипло ответил:

— Давно не было такой молодой и свежей.

— Светку вон сколько раз драли вместе, — добавил второй. — Надеюсь эта молодая пизда не сильно разъебана.

Аня услышала. Поняла. Эти двое уже не раз ходили с Семенычем по этому же маршруту. Уже не раз ебали здесь отдыхающих женщин. И Светлану — тоже. Ту самую Свету, которая вчера сама опускалась перед Семенычем на колени и сегодня утром сидела дома с мужем и детьми.

Внутри у Ани всё сжалось. Стыд стал ещё острее: она теперь не просто «случайно» оказалась в этой ситуации. Она шла по накатанной дорожке. Одна из многих. И эти мужчины смотрели на неё уже не как на чудо, а как на очередную, которую сейчас будут делить.

Но тело снова предало. От этой мысли — что Свету тоже вот так вели, тоже показывали, тоже ебали втроём — между ног стало ещё горячее и мокрее. Пизда сжалась так сильно, что Аня почти споткнулась.

Семеныч почувствовал её реакцию под ладонью и тихо, только для неё, сказал:

— Слышала? Ты не первая. И не последняя. Но сегодня — твоя очередь.

Аня молчала. Только шла быстрее. Потому что останавливаться было уже невозможно.

Они продолжали идти к беседке. Семеныч вдруг коротко усмехнулся и бросил через плечо двум мужчинам:

— Это, кстати, наша заводская бухгалтерша. С третьего корпуса. Так что, мужики, с вас ящик пива за такой подгон. Ебать её теперь можно будет не только здесь. И на работе как-нибудь подвернётся.

Аня услышала каждое слово. Ноги на мгновение стали ватными. «Заводская бухгалтерша». «На работе». Теперь это было не просто случайное приключение в санатории. Теперь эти двое знали, кто она. Где она работает. Что её можно будет найти и после возвращения домой.

Стыд ударил новой, ещё более тяжёлой волной. Но вместе с ним — острый, почти болезненный спазм возбуждения. Пизда сжалась так сильно, что Аня чуть не застонала вслух. Её только что оценили как удобный объект, который можно будет использовать и дальше. И тело от этой мысли снова потекло.

Один из мужчин хрипло ответил:

— Ящик так ящик. Стоит того.

Второй тихо добавил:

— Бухгалтерша... ебать.

Семеныч снова сжал ладонь на её голой заднице и чуть подтолкнул вперёд.

— Слышала? Теперь ты не только здесь. Но сегодня — сначала беседка. Потом уже будем думать, как на заводе устраивать.

И в этот момент внутри Ани что-то резко оборвалось.

Она остановилась. Резко вывернулась из-под его руки и шагнула назад.

— Нет, — сказала она осипшим голосом. — Хватит. Я не пойду.

Семеныч повернулся к ней, всё ещё спокойный.

— Ань...

— Нет! — уже громче. — Я не хочу. Отстаньте. Все.

Она развернулась и побежала обратно по тропинке — к корпусу, к столовой, к Сане. Юбка развевалась, под ней было пусто, но ей было уже всё равно. Главное — убежать. Пока ещё можно. Пока слова «на работе» не стали реальностью.

За спиной послышались тяжёлые шаги и голос Семеныча:

— Ань, стой...

Но она уже не слушала. Бежала изо всех сил, чувствуя, как по внутренней стороне бёдер стекает влага, и молясь только об одном — успеть добежать до столовой и до мужа. Аня бежала по тропинке обратно к корпусу, не разбирая дороги. Юбка хлопала по голым бёдрам, сердце колотилось так, что в ушах стоял звон.

Сзади раздался спокойный, почти ленивый голос Семеныча:

— Ань! Стой. Есть фото.

Она споткнулась, но продолжила бежать.

— Успели сфоткать, — крикнул он громче. — Как я тебе юбку задирал и показывал пизду этим двоим. Всё чётко видно. Лицо, дырка, всё. Хочешь — пусть гуляют по заводу. Не хочешь — возвращайся.

Аня резко остановилась. Ноги стали ватными. Она стояла посреди тропинки, тяжело дыша, и чувствовала, как холодный пот стекает по спине.

Фото.

Её пизда.

Её лицо.

Эти двое уже снимали, пока Семеныч её демонстрировал.

Она медленно обернулась. Семеныч стоял в десяти метрах, руки в карманах, совершенно спокойный. Двое мужчин чуть поодаль — один действительно держал телефон.

Аня смотрела на них и понимала, что убегать уже бесполезно. До столовой было ещё далеко. А фото уже существовали.

Она стояла и дрожала. Не от холода. Аня стояла посреди тропинки и не могла пошевелиться.

«Есть фото.»

Слова Семеныча крутились в голове, как заевшая пластинка. Лицо. Дырка. Всё чётко видно. Она представила, как это выглядит: её, с задранной юбкой, ноги чуть врозь, мокрая пизда на фоне утренних кустов. И эти двое, которые уже держат это в телефоне.

«Если это попадёт на завод...»

Картинки вспыхивали сами: очередь в столовой, смешки за спиной, взгляд начальника отдела, Светин муж, который вдруг узнаёт, что его жену тоже... А потом Санька. Санька, который и так уже всё видел, но фото — это другое. Фото можно пересылать. Фото остаётся.

Она медленно обернулась. Семеныч стоял спокойно. Один из мужчин чуть приподнял телефон — специально, чтобы она видела.

«Я могу убежать. Прямо сейчас. До столовой. До Сани. Сказать всё. Пусть удаляют. Пусть делают что хотят.»

Но ноги не двигались. Потому что следующий же голос в голове говорил другое:

«А если не удалят? Если уже отправили кому-то? Если это только начало?»

Стыд жег лицо и шею. Но вместе с ним поднималось что-то ещё — тяжёлое, липкое, ненавистное. Возбуждение. От собственной беспомощности. От того, что её поймали вот так — с голой пиздой на фото, с обещанием «на работе». Пизда снова сжалась и потекла. Аня это почувствовала и возненавидела себя ещё сильнее.

«Я уже не могу вернуться. Даже если сейчас убегу — фото останутся. Они уже есть. Значит, выбора нет. Есть только цена.»

Она сжала кулаки до боли в пальцах. Сделала вдох. Выдох. И первый шаг обратно — к ним.

«Просто дойти. Просто пережить. Потом... потом как-нибудь.»

Семеныч даже не улыбнулся. Просто кивнул, когда она приблизилась, и снова положил ладонь ей на голую задницу. Аня подошла ближе. Ноги всё ещё дрожали, но голос она постаралась держать ровнее.

— Не в беседке, — сказала она тихо. — Пойдём в номер. Мой. Там никто случайно не зайдёт. И... не кончайте в меня. Пожалуйста. Везде, только не внутрь.

Семеныч посмотрел на неё тяжеловато, чуть прищурившись. Потом перевёл взгляд на двоих мужчин. Те молчали, ожидая его решения.

— В номер, значит, — медленно повторил он. — Чтобы уютнее было?

Аня кивнула, не поднимая глаз.

— И без... внутрь. Я серьёзно.

Семеныч помолчал несколько секунд. Потом коротко усмехнулся:

— Хорошо. В номер. А насчёт «не внутрь» — посмотрим, как себя покажешь. Если будешь слушаться и не выёбываться — может, и пощадим. Нет — будете все трое кончать туда, куда решим.

Он снова положил ладонь ей на задницу и слегка подтолкнул в сторону корпуса.

— Веди. И трусы обратно не проси. Они теперь мои.

Аня молча развернулась и пошла первой — обратно к корпусу, резко остановилась у входа в корпус. Голос дрожал, но она всё-таки выговорила:

— Не внутрь. Пожалуйста. Я не хочу забеременеть. Можно куда угодно — только не в пизду.

Один из мужчин сразу хмыкнул. Второй коротко бросил:

— Не, так не интересно.

Семеныч посмотрел на неё спокойно, почти добродушно, и ответил без повышения голоса:

Давно пора Анька уже брюхатой бы ходить, не 18 лет, а пусть и муж в тебя кончает. Кто последний, тот и папа.

Аня побледнела. Слова «кто последний — тот и папа» ударили сильнее любой угрозы. Она несколько секунд стояла молча, чувствуя, как внутри всё обрывается. Потом очень тихо, почти беззвучно выдохнула:

— Хорошо...

Семеныч кивнул, удовлетворённый.

В номере Семеныч закрыл дверь на защёлку, достал телефон и сразу приказал:

— Раздевайся. Быстро. Полностью. И встань посередине комнаты.

Аня сняла одежду. Семеныч кивнул одному из мужчин — тот тоже включил запись. Оба телефона были направлены на неё.

— Раком. Руки на кровать. Ноги шире.

Он подошёл сзади, грубо развёл ей ягодицы пальцами до предела и держал, пока оба снимали крупным планом.

— Смотрите. Заводская бухгалтерша. Жопа ещё плотная, дырка узкая. Сейчас будем растягивать. Можно и сюда потом.

Потом он резко перевернул её на спину, подхватил под колени и заставил прижать их к груди. Сам двумя пальцами растянул половые губы так сильно, что вход полностью открылся — розовый, влажный, слегка припухший после вчерашнего.

— Вот главная дырка. Вчера я её уже разъебал. Видите, губы отвисли, дырочка шире стала? Раньше была аккуратная. Теперь — после меня. Сейчас сделаем ещё шире.

Один из мужчин снимал, тихо посмеиваясь:

— Пизда уже как у дешёвой шлюхи. А ещё вчера, небось, только муж ебал.

Семеныч наклонился к её лицу и приказал жёстко:

— Смотри в камеру. И скажи, чья ты пизда. Грязно. Полностью.

Аня молчала. Он шлёпнул её по внутренней стороне бедра.

— Говори.

Голос у неё дрожал, но уже был мокрый от возбуждения:

— Моя пизда... сейчас ваша. Можете ебать, растягивать, снимать. Я... заводская шлюха.

— Ещё. Громче. И подробнее.

— Я шлюха... хочу чтобы вы все в меня кончили... моя дырка для вас... можете делать что хотите...

Семеныч заставлял её повторять это в разных позах: на четвереньках с задницей в камеры, сидя с ногами за головой, стоя согнувшись и сама раздвигая себе губы пальцами. Каждый раз, когда она произносила грязь про себя, её пизда предательски сжималась и текла сильнее. Стыд жёг до слёз, но возбуждение било волнами — от собственных слов, от щелчков камер, от того, как трое мужчин смотрят на неё как на вещь.

В конце Семеныч поставил её на колени перед ними, заставил открыть рот и сказал в камеру:

— Хватит показывать товар. Теперь будем пользоваться. И всё запишем. Кто первый лезет в эту бухгалтерскую пизду? Аня стояла на коленях, красная, с мокрыми глазами и ещё более мокрой пиздой. Камеры продолжали снимать. Семеныч уже расстёгивал ремень, когда она вдруг тихо, сорвавшимся голосом сказала:

— Ебите... только потише. Стены тонкие. Соседи услышат.

Семеныч замер на секунду, потом низко усмехнулся.

— Сама просит. Слышали, мужики? Бухгалтерша уже не терпит.

Один из мужчин хрипло ответил:

— Потише так потише..

Семеныч подошёл к ней, поднял за подбородок и сказал спокойно:

— Раз просишь — будем ебать. Но раз стены тонкие, будешь стонать в подушку.. Поняла?

Аня кивнула. Голос совсем сел:

— Поняла... только начните уже меня муж ждет в столовой.

Один из мужчин лёг на кровать. Семеныч кивнул Ане:

— Садись на него. Лицом ко мне.

Аня послушно перекинула ногу и медленно опустилась. Тонкий но очень длинный член вошёл в неё с мокрым звуком у уперся острой залупой прямо в матку. Она тихо всхлипнула и сразу прикусила губу — стены тонкие. Мужчина снизу схватил её за бёдра и начал коротко двигать тазом вверх.

Семеныч встал перед её лицом, взял за волосы и сунул свой член ей в рот.

— Соси. И не стони громко.

Аня приняла его до середины, стараясь не издавать звуков. Слюна уже стекала по подбородку.

Второй мужчина встал сзади. Аня почувствовала, как он сплёвывает на пальцы, проводит между ягодиц и начинает вставлять второй хуй ей в пизду. Она дёрнулась, но Семеныч только крепче держал её за волосы.

— Расслабься. Сейчас войдёт.

Через минуту головка прошла. Аня издала глухой стон прямо в член Семеныча. Мужчины начали двигаться — сначала медленно, потом жёстче, подстраиваясь друг под друга. Кровать тихо скрипела. Аня старалась молчать, но иногда сдавленные звуки всё равно вырывались.

Семеныч снял всё на телефон: как два члена входят в неё одновременно, как она красная, слюнявая, с зажмуренными глазами принимает обоих.

Семеныч в конце сказал хрипло:

— Сейчас все трое кончим в неё. Как договаривались. Кто последний — тот и папа.

Аня только глуше застонала, когда первые толчки стали хаотичнее. Она уже не могла контролировать ничего — только принимала и текла. Когда всё закончилось, Аня ещё долго лежала на кровати, тяжело дыша. Семеныч и двое мужчин уже застёгивали ремни и просматривали снятое.

Аня села, вытерла рот тыльной стороной ладони и тихо сказала:

— Спасибо... правда.

Трое посмотрели на неё.

— Удалите фото и видео, — продолжила она. — Пожалуйста. Я и так буду давать. Вам всем. Когда скажете. Здесь и... потом на заводе. Мне... мне очень понравилось. Правда. Только удалите.

Семеныч прищурился, потом кивнул одному из мужчин. Тот показал экран — файлы удалялись.

— Умно, — коротко сказал Семеныч. — Раз понравилось — будем пользоваться. Без записей. Но если вдруг передумаешь — новые снимем за пять минут. Поняла?

Аня кивнула.

— Поняла.

Она медленно оделась. Юбка снова легла на бёдра. Семеныч открыл дверь и выпустил её первой.

Аня вернулась в столовую и села напротив Сани. Волосы растрёпаны, губы припухшие и чуть красные, на шее свежие следы. Она смотрела прямо на него и тихо, без предисловий сказала:

Слова Ани прозвучали буднично, почти устало: «Он меня выебал. Но я не успела кончить. А он кончил мне в рот». Саша можешь доебать меня прямо сейчас чтобы я тоже кончила?

Внутри у него всё сжалось. Первым ударила ревность — острая, злая. Потом картинка: Аня на коленях, чужой член у неё во рту, то, как она глотает. Он почувствовал, как кровь ударила в лицо и ниже.

Саня поставил чашку на стол слишком осторожно, будто боялся, что разобьёт. Несколько секунд молчал, просто глядя на её припухшие губы. Потом голос нашёлся — хриплый, низкий:

— Вставай.

Он поднялся первым. Взял её за запястье сильнее, чем нужно, и повёл к выходу, уже не глядя по сторонам. Внутри горело всё сразу: злость, возбуждение, желание стереть чужой вкус и оставить свой. И странное, тёмное удовлетворение от того, что после всего она всё равно пришла именно к нему.

753   73   +9.27 [11]