Свеча на туалетном столике бросала дрожащий жёлтый свет на скошенный потолок мансарды. Элизабет стояла босая на холодных досках пола, и каждый вдох давался ей теперь легко — полной грудью, без привычного сопротивления китового уса. Тяжёлое верхнее платье лежало скомканным на спинке единственного стула. Корсет — серый, с потёртыми шнурками — поверх него, и красные полосы от швов всё ещё отпечатались на её коже: на рёбрах, под грудью, на боках, словно кто-то провёл по ней раскалённой линейкой. Нательная рубашка лежала у её ног, и Элизабет только что переступила через неё, протягивая руку к ночной рубашке, висевшей на крючке у кровати.

Она уже занесла руку — и замок скрипнул.

Элизабет дёрнулась, прижала ночную рубашку к груди, обернулась. Дверь открылась, и в проёме стоял Джеймс. Он шагнул внутрь, не торопясь, закрыл за собой дверь, повернул ключ в скважине и оставил его там — торчащим, как маленький медный стержень.

— Я же закрыла на ключ, — сказала Элизабет, и голос её прозвучал глуше, чем она рассчитывала.

Джеймс подошёл к ней. От него пахло сигарным дымом и чем-то древесным, терпким — его собственным запахом, который она узнавала с закрытыми глазами.

— У меня есть запасной, — ответил он просто, как говорил бы о хозяйской привилегии.

Он взял её за запястье — ту руку, которой она прижимала рубашку к себе, — и отвёл вниз, в сторону. Ткань соскользнула и упала на пол. Элизабет осталась стоять перед ним голой, с красными следами корсета на коже, с тёмными волосами, уже распущенными по плечам. Она не пыталась прикрыться. Он смотрел на неё так, как смотрел всегда — не мигая, с тяжёлым, неспешным обладанием, и от этого взгляда по её телу прошла волна, начавшаяся где-то под рёбрами.

— В деревне праздник, — сказал Джеймс. — Я отпустил всех слуг. Никто не помешает нам.

Он обнял её — одной рукой обхватив спину, другой затылок, — и наклонился к груди. Поцеловал жёстко, собственнически, не лаская, а забирая: губы сомкнулись на левом соске, зубы слегка сжали, язык прошёлся по ореоле. Элизабет запрокинула голову и застонала — коротко, негромко, но звук вырвался раньше, чем она успела его удержать. Он целовал её груди по очереди — одну, потом другую, впиваясь, посасывая, оставляя на бледной коже красные следы, которые наливались теплом и саднились.

Потом он отстранился. Расстегнул халат — тёмный, бархатный, — сбросил его на спинку стула, поверх её платья. Снял рубашку через голову, и в свечном свете обнажилась его грудь, широкая, с тёмными волосами, плечи, на которых лежала тень от ската крыши. Он стоял перед ней и смотрел вниз.

— Иди ко мне, — сказал он.

Элизабет подошла. Опустилась на колени прямо на холодные доски, и её пальцы потянули вниз его кальсоны. Он был уже наполовину твёрдым, и когда она обхватила его член ладонью, он дрогнул и налился сильнее. Она наклонилась и взяла его в рот — медленно, до основания, прижав язык к нижней стороне, а потом оттянулась, обводя головку, и снова вниз. Сосала опытно, ритмично, работая языком по уздечке, одной рукой придерживая ствол, другой касаясь яичек. Джеймс втянул воздух сквозь зубы — дыхание у него перехватило, и его рука легла ей на затылок, пальцы вплелись в волосы, не направляя, но удерживая.

Она работала ртом, и его бёдра начали подаваться навстречу — мелко, сдержанно, как у человека, привыкшего контролировать себя. Его член пульсировал у неё на языке, солёный, тёплый, живой.

Потом он отстранил её — взял за плечи, поднял. Повёл к кровати, узкой, с жёстким матрасом, накрытой грубым льняным бельём. Повалил её на спину, и она упала, раскинув руки, волосы разметались по подушке. Он взобрался на неё, раздвинул ей ноги коленом — резко, без церемонии — и вошёл. Один толчок, до конца, и Элизабет выгнулась, вцепившись пальцами в его плечи.

Он трахал её — размеренно, глубоко, каждый толчок вбивая её спину в матрас. Одной рукой он мял её грудь — сжимал, оттягивал сосок, снова сжимал, и от этого прикосновения, совпадающего с ритмом его бёдер, она стонала, не сдерживаясь, громко, с открытым ртом, и звук её голоса заполнял тесную мансарду, отражаясь от скошенного потолка. Свеча дрожала от их движений, тени метались по стенам.

— Да... Джеймс... — вырвалось у неё, и он ускорился, вколачиваясь в неё, и она чувствовала, как внутри нарастает, сворачивается тугим узлом, и разворачивается, и накрывает её волной, и она сжимается вокруг него, и он с последним толчком замирает, вжимается в неё до предела и кончает — глубоко, горячо, толчками, которые она ощущает внутри себя.

Он лёг рядом. Дыхание его выравнивалось медленно. Грудь поднималась и опускалась. Элизабет лежала на спине, с закрытыми глазами, и его семя медленно вытекало из неё на грубое льняное бельё.

Джеймс повернул голову, протянул руку и провёл пальцем по её лицу — от виска к скуле, по щеке, к линии челюсти. Медленно, как если бы очерчивал контур чего-то, что ему принадлежало.

Элизабет не открыла глаза. Но её губы дрогнули — едва заметно, в уголке — и потянулись за его пальцем, прежде чем он убрал руку.

Свеча горела ровно. За окном мансарды, далеко внизу, в деревне, невидимой отсюда, гремел праздник — музыка, смех, фейерверки, — а здесь, в тесной комнате под крышей, пахло воском, сигарным дымом и близостью. Ключ торчал в замочной скважине. Дверь была заперта. И в этой запертой тишине Элизабет лежала голая рядом с лордом, которому принадлежала — не по контракту, не по праву, а по чему-то, что ни один из них не называл вслух, и что не требовало имени.

15502   55 40   +10 [3]