Имя у нее было необычное – Ванда. Уже только в одно это имя можно было влюбиться и, конечно, Женька пропал. Когда новенькая вошла в класс и учительница предложила ей занять свободное место, то она направилась прямо к нему к Женьке. Он сидел один, потому что его напарник Мишка в этот день приболел и в школе его не было.

Ванда села рядом.

— Вообще-то тут обычно Мишка сидит, - робко сказал Женька.

— Пересядет. Мне тут нравится.

— Ладно, сиди...

— Разрешаешь? Ну, спасибо.

— Пожалуйста...

— Как зовут?

— Женька.

— Евгений значит. Хорошо. Будешь мне служить.

— Что значить служить?

— Потом узнаешь.

— Евгений, Ванда не разговаривайте! Урок идёт. – прервала их беседу учительница.

— Мальчики должны служить девочкам, - шепнула Ванда.

Женька все уроки до конца школьного дня осторожно поглядывал на Ванду и млел. Черноволосая девушка с утончёнными, аристократическими чертами лица. Она еще пару раз перекинулась с ним ничего не значащими фразами, а потом после уроков вдруг велела ему нести её сумку до её дома. Это было совсем в другую сторону от дома Женьки, но он не посмел возразить такой красавице.

Ванда сказала, что их семья переехала в Крым и теперь они будут жить здесь в Феодосии, потому что её отец офицер подполковник Стефанович получил назначение тут служить.

— А ты будешь служить мне.

— Почему? – спросил Женька.

— А потому что мужчины должны быть рыцарями, а мы женщины для вас прекрасные дамы. А рыцари служат дамам. Покорно.

— Покорно это как?

— На коленях.

Они шли мимо башен старинной генуэзской крепости, и Женька и вправду почувствовал себя немного в том самом средневековье.

— Ладно. Дальше я сама. Благодарю. Можешь поцеловать мне руку.

Ванда протянула Женьке руку, но опустила её так низко что ему пришлось низко к ней склониться.

— На колени встань, дурачок. Так тебе будет удобнее.

Женька опустился на колени и поцеловал руку красавицы.

Домой он летел, как на крыльях. Одно только огорчало его назвали дурачком, хотя и ласково...

Женька лежал на диване, уставившись в потолок, и всё ещё чувствовал на губах прикосновение к её руке. Тонкая кожа, лёгкий запах каких-то незнакомых духов — не то лаванда, не то что-то морское, солёное. Он повернул голову к окну. За окном темнело, зажигались первые звёзды, а он всё никак не мог перестать улыбаться, как дурак.

— Жень, ты уроки сделал? — крикнула мама с кухни.

— Ага, — соврал он, даже не пошевелившись.

— А чего тогда лежишь?

— Думаю.

— О чём это?

— О рыцарях.

Мама выглянула из кухни, вытирая руки полотенцем, и подозрительно посмотрела на сына.

— Ты температуру не мерил? Может, голову напекло?

— Нет, мам. Всё нормально. Просто... новенькая в классе появилась.

— А-а, — понимающе протянула мама и улыбнулась. — И как её зовут?

— Ванда.

— Ванда? — Мама приподняла брови. — Надо же. Красивое имя.

— Очень, — выдохнул Женька.

На следующее утро он пришёл в школу на полчаса раньше. В классе никого не было, кроме уборщицы, которая мыла полы. Женька сел за свою парту и стал ждать. Он то и дело поглядывал на дверь, поправлял воротник рубашки, проверял, чистые ли ногти. Сердце стучало где-то в горле.

Ванда вошла ровно в восемь. На ней было тёмно-бордовое платье до колен, чёрные гольфы и туфли с маленьким каблучком. Волосы, чёрные как смоль, падали на плечи мягкими волнами, а лицо — бледное, с тонкими чертами, с чуть вздёрнутым носом и длинными ресницами — казалось сошедшим с картины старых мастеров. Она шла по коридору, и мальчишки из параллельного класса провожали её взглядами. Женька почувствовал укол гордости: она ведь сядет рядом с ним. С ним!

— Привет, — сказала Ванда, опускаясь на стул.

— Привет, — ответил Женька, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Ты рано пришёл.

— Да так... не спалось.

— Волновался? — Она повернула к нему голову и улыбнулась одними уголками губ.

— С чего ты взяла?

— По глазам видно. Ты вчера руку мне целовал, стоя на коленях. Это обязывает.

Женька покраснел до корней волос. К счастью, в класс начали заходить остальные ребята, и Мишка, его сосед по парте, тоже пришёл — правда, с температурой его всё-таки не пустили, и он сел через проход, оглядываясь на Женьку с немым вопросом: «Это что вообще?»

На первом уроке, литературе, учительница, Вера Павловна, спросила:

— Ванда, вы у нас новенькая. Расскажете о себе?

Ванда встала. Она держалась так прямо и спокойно, будто выступала перед публикой всю жизнь.

— Меня зовут Ванда Стефанович. Моя семья переехала в Феодосию из-под Мурманска. Мой отец — подполковник, получил назначение в местную часть. Мама — преподаватель музыки. Я люблю поэзию, верховую езду и историю. Особенно средневековую.

— Верховую езду? — удивилась Вера Павловна. — У нас в городе есть конюшня?

— Нет, — спокойно ответила Ванда. — Но это неважно. Я найду.

Класс притих. Даже отличница Лена Кузнецова, которая всегда всё знала лучше всех, смотрела на Ванду с открытым ртом.

После уроков Женька, как и вчера, ждал у выхода. Он даже не спрашивал — просто знал, что должен быть рядом. Ванда вышла последней, не спеша, с сумкой через плечо. Увидев его, она чуть приподняла бровь.

— Ждёшь?

— Ага. Ну... я подумал, может, проводить.

— Проводить. Это твоя святая обязанность, — она усмехнулась. — Хорошо. Неси сумку.

Женька взял её сумку — почему то сегодня тяжёлую, с какими-то дополнительными книгами и тетрадями, — и они пошли. Солнце клонилось к закату, и старые генуэзские башни на набережной отбрасывали длинные тени. Море шумело где-то внизу, за парапетом, и ветер приносил запах соли и водорослей.

— Красиво тут, — сказала Ванда, останавливаясь и глядя на море. — Я раньше думала, что Феодосия — это что-то вроде большой деревни. А тут... античность, средневековье, всё рядом.

— Ты поэтому согласилась переехать?

— Я не соглашалась. Отец получил приказ. Но... — она повела плечом, — я не жалею. Здесь интересно.

Они пошли дальше. Женька молчал, боясь сказать что-нибудь не то. Ванда тоже молчала, но её молчание было другим — спокойным, уверенным, будто она всё уже решила и знала наперёд.

— Женька, — сказала она наконец.

— Что?

— Ты когда-нибудь читал рыцарские романы?

— Ну... «Айвенго» читал. И про короля Артура что-то.

— «Айвенго» — это хорошо. Но лучше всего — «Тристан и Изольда». Там рыцарь служит даме всей своей жизнью. Он готов умереть за неё. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Женька, хотя не был уверен, что понимает.

— Вот и хорошо. Значит, будешь моим рыцарем.

— А что я должен делать?

— Носить сумку. Защищать. Выполнять просьбы. — Она помолчала. — И иногда стоять на коленях.

— Зачем?

— Потому что так правильно. Рыцарь преклоняет колено перед дамой. Это не унижение. Это... — она поискала слово, — признание. Признание её красоты и твоего служения.

Женька кивнул. Ему хотелось спросить, что он получит взамен, но он не решился. Впрочем, ответ он уже знал: он получит право быть рядом с ней. А это дорогого стоило.

Они дошли до её дома — нового, светло-жёлтого, с балконами и коваными перилами, на улице, где росли старые платаны. Ванда остановилась у подъезда.

— Дальше я сама.

— Ага. — Женька протянул ей сумку.

— Руку.

Он протянул руку. Ванда взяла её, чуть сжала и снова опустила низко-низко.

— На колени, — сказала она тихо.

Женька оглянулся. Улица была пустынна, только старик на лавочке вдалеке читал газету. Он опустился на колено прямо на асфальт.

— Целуй.

Он прижался губами к её руке. На этот раз он не спешил. Поцелуй был долгим, почтительным. Ванда смотрела на него сверху вниз, и в её глазах было что-то такое, от чего у Женьки перехватывало дыхание.

— Хорошо, — сказала она. — Завтра то же самое. И не опаздывай.

Она ушла. Женька поднялся, отряхнул колени и пошёл домой. Он шёл и улыбался. Он был рыцарем. А ещё она сказала «хорошо». И это уже победа.

***

Всю неделю Женька жил как во сне. Каждое утро он приходил в школу раньше всех, ждал Ванду у входа, брал её сумку и шёл рядом с ней по коридору, чувствуя на себе завистливые взгляды мальчишек. Мишка сначала крутил пальцем у виска, потом махнул рукой и только иногда бурчал: «Ну ты и попал, Женька». А Женька не спорил. Он и сам понимал, что попал — и не хотел выбираться.

После уроков они всегда шли одной дорогой — мимо башен генуэзской крепости, вдоль набережной, где ветер пах солью и нагретым камнем. Ванда рассказывала ему о Мурманске, о том, как зимой там темно почти круглые сутки, о лошадях, на которых она училась ездить, о старинных книгах, которые собирает её мама. Женька слушал и запоминал каждое слово, будто готовился к экзамену.

А у её подъезда всё повторялось. Ванда протягивала руку, опускала её низко — и Женька, оглянувшись, опускался на колени и целовал тонкие пальцы. Иногда кто-то проходил мимо и удивлённо оборачивался, но Ванда не обращала внимания. Она смотрела на него сверху вниз, чуть склонив голову набок, и в её тёмных глазах светилось что-то среднее между нежностью и торжеством.

— Мой рыцарь, — говорила она тихо. — Хорошо. Завтра то же самое.

И Женька кивал. Ему хотелось спросить, когда закончится это «завтра» и начнётся что-то другое, но он боялся. Боялся, что она засмеётся, назовёт его дурачком и уйдёт. А так — так у него хотя бы было право быть рядом.

В субботу стояла жара. Сентябрь в Феодосии выдался на удивление тёплым, море не остыло, и купальный сезон ещё не думал заканчиваться. Женька с утра помогал отцу на даче — таскал ящики, подрезал виноград, — а потом, ближе к полудню, не выдержал, умылся, переоделся в чистую футболку и пошёл гулять. Ноги сами привели его к крепости. Он ходил здесь каждый день с Вандой, но теперь шёл один, и старые камни казались другими — выше, суровее, будто хранили какую-то тайну.

Он спустился к пирсу. Там было безлюдно — несколько рыбаков вдалеке, да чайки кружили над водой. И вдруг Женька остановился.

На камнях у кромки воды, подставив лицо солнцу, лежала Ванда. Она была в купальнике — тёмно-синем, почти чёрном, который резко выделялся на фоне светлых камней и золотистой от загара кожи. Чёрные волосы она собрала в небрежный пучок, но несколько прядей выбились и прилипли к влажным плечам. Глаза были закрыты. Она дышала ровно и глубоко, и Женьке показалось, что он никогда не видел ничего красивее.

Он стоял и не мог двинуться с места. Потом сделал шаг. Камень под ногой хрустнул, и Ванда открыла глаза. Она не вздрогнула, не удивилась — просто посмотрела на него, чуть прищурившись от солнца, и улыбнулась.

— Женька. Ты что тут делаешь?

— Гуляю. Я не знал, что ты здесь.

— Ну, теперь знаешь. — Она приподнялась на локтях. — Иди сюда.

Он подошёл ближе. Ванда села, обхватила колени руками и посмотрела на море. Вода была спокойной, прозрачной, у берега просвечивало дно — камни, водоросли, мелкая рыбёшка.

— Жарко, — сказала она. — Ты купался сегодня?

— Нет ещё.

— Раздевайся.

Женька моргнул.

— Что?

— Раздевайся, — повторила она спокойно, будто говорила о чём-то само собой разумеющемся. — И лезь в воду. Вон там, у камней. И жди меня.

Он хотел спросить зачем, но не спросил. Молча стянул футболку, скинул кроссовки, остался в шортах. Ванда оглядела его и чуть покачала головой.

— И шорты снимай. Не бойся, я не смотрю.

Она и правда отвернулась, глядя на море. Женька, чувствуя, как горит лицо, стянул шорты и быстро зашёл в воду и лёг у берега, скрывая своё естество. Вода оказалась тёплой, почти парной.

Ванда поднялась. Она шла по камням легко, не глядя под ноги, будто всю жизнь ходила босиком по такому берегу. У самой воды она остановилась.

Ванда стояла над ним. Её лицо закрывало солнце, и Женька видел только тёмный силуэт, обрамлённый ярким светом.

— Вот так, — сказала она негромко. — Снизу вверх должен смотреть рыцарь на свою королеву.

Женька смотрел. Вода качала его, чуть покачивая, и он чувствовал, как колотится сердце — где-то в горле, в висках.

— Запомни это, — прошептала она. — Ты — мой. Снизу вверх. Всегда.

Её красивые босые ноги стояли в полуметре от его головы. Ванда вошла в воду.

— Целуй, - просто сказала она.

И он прикоснулся губами к её стопе.

Она отпрянула и пошла к берегу. Женька перевернулся на спину и остался лежать в воде, глядя в небо, где кружили чайки. Солнце грело лицо. Море держало его, как на ладони. И где-то в глубине души он понимал, что теперь точно пропал. Окончательно и бесповоротно.

Женька лежал в тёплой воде, и сердце его колотилось так, что, казалось, море вокруг вибрирует. Он смотрел в небо, на чаек, на облака, но перед глазами стояли только её босые ноги — стройные, с аккуратными пальцами, с едва заметными капельками воды на коже. Он всё ещё чувствовал на губах это прикосновение. Оно было нежным, почти невесомым — и в то же время оно перевернуло в нём что-то такое, о существовании чего он даже не догадывался.

Он перевернулся на живот и уткнулся лицом в воду. Потом резко встал, вода потекла с волос, с плеч. Оглянулся. Ванда уже сидела на камнях, подставив лицо солнцу, и вид у неё был совершенно безмятежный, будто ничего особенного не произошло. Будто она каждый день заставляет мальчишек целовать ей ноги. А может, и заставляла. Женька вдруг подумал, что ничего о ней не знает. Ни о её прошлом, ни о том, что она любит, ни о том, целовал ли кто-нибудь до него её руку — или ногу — вот так, стоя на коленях или лёжа в воде.

Он вышел на берег, натянул шорты, потом футболку. Подошёл к ней. Ванда открыла глаза.

— Уже? — спросила она.

— Ага.

— Хорошо. — Она села, обхватила колени. — Ты понял, что сейчас было?

Женька замялся.

— Ну... ты сказала, что я твой. Снизу вверх.

— И?

— И... я поцеловал твою ногу.

— И как тебе?

Он хотел сказать «не знаю». Хотел сказать «странно». Хотел сказать «унизительно». Но вместо этого сказал правду:

— Понравилось.

Ванда посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах не было насмешки — только спокойное, внимательное любопытство.

— Понравилось, — повторила она. — Это хорошо. Это значит, что ты не просто мальчик, который таскает сумку. Ты — рыцарь. Настоящий.

Женька сел рядом с ней на камни. Море шумело, чайки кричали, где-то вдалеке играло радио. Он смотрел на воду и думал.

— Ванда...

— Что?

— А что ещё делает рыцарь?

Она улыбнулась — медленно, одними губами.

— Всё, что скажет его дама. Ты же сам видел: я говорю — ты делаешь. И тебе это нравится. В этом нет ничего плохого, Женька. Мужчины созданы, чтобы служить. А женщины — чтобы принимать служение. Так устроен мир. Просто не все это понимают.

— А если я не хочу... ну, не всегда хочу?

— Тогда ты не рыцарь. Тогда ты просто мальчик, который носит сумку, потому что влюбился. — Она пожала плечами. — Но ты ведь не такой, правда?

Женька молчал. Он и сам не знал, какой он. Но одно он знал точно: когда он целовал её ногу, пусть даже на глазах у чаек и всего мира, ему было не стыдно. Ему было... правильно. Как будто он наконец оказался там, где должен быть. У её ног. Внизу. Смотрящий снизу вверх.

— Я хочу ещё, — сказал он вдруг.

Ванда повернула голову.

— Что?

— Ещё. Поцеловать. Ногу. — Он запнулся, но договорил: — Обе.

Она смотрела на него несколько секунд. Потом засмеялась — негромко, мягко, без злобы.

— Ну надо же. Быстро ты учишься. — Она вытянула ноги. — Ладно. Целуй. Только не торопись. И не думай, что это игра.

Женька встал на колени. Первая нога — левая, у неё был чуть загнут большой палец. Он поцеловал его. Потом второй. Потом подъём стопы. Кожа была тёплой, гладкой, пахла солью и солнцем. Он закрыл глаза.

— Хорошо, — сказала Ванда сверху. — А теперь правую.

Он перешёл к правой. Поцеловал пальцы — один за другим, медленно. Потом пятку. Потом косточку на щиколотке. Ванда не двигалась. Она смотрела на него, и Женька чувствовал этот взгляд кожей, спиной, затылком. Ему было хорошо. Так хорошо, что он забыл, где находится. Забыл, что он школьник, что скоро первое сентября, что у него есть мама, папа, Мишка, уроки, футбол. Осталась только она. Её ноги. Её взгляд. Её власть.

— Достаточно, — сказала она наконец.

Женька выпрямился. Лицо у него горело. Он смотрел на неё и не мог наглядеться.

— Ты теперь понял, кто ты? — спросила Ванда.

— Понял.

— Кто?

— Твой... Навсегда.

Она кивнула.

— Хорошо. Завтра в школу. Не опаздывай. И сумку не забудь.

Она встала, надела сандалии и пошла по пирсу к берегу. Женька остался сидеть на камнях. Солнце клонилось к закату, море темнело, но ему было всё равно. Он смотрел ей вслед и думал о том, что теперь его жизнь разделилась на «до» и «после». До — он был просто Женькой. После — он был её рыцарем. И это было самое лучшее, что с ним случалось.

Домой он шёл медленно. Ноги сами несли его по набережной, мимо крепости, мимо старых платанов. Он улыбался. Люди оглядывались. Он не замечал.

Дома мама спросила:

— Ты чего такой счастливый? Клад нашёл?

— Нашёл, — сказал Женька. — Ещё какой.

И ушёл в свою комнату. Лёг на кровать. Закрыл глаза. И снова, и снова, и снова вспоминал, как её нога лежала у него на коленях, как он целовал её пальцы, как она смотрела на него сверху вниз. Унизительно? Может быть. Но ему было всё равно. Он хотел ещё. И ещё. И ещё. Он хотел стоять перед ней на коленях. Хотел лежать у её ног. Хотел смотреть снизу вверх. Всегда.

***

В понедельник Женька ждал её у подъезда. Ванда вышла в семь тридцать, в тёмно-зелёном платье и с той самой сумкой, которую он уже привык носить. Она посмотрела на него, кивнула и молча протянула сумку. Он взял. Они пошли. По дороге в школу Ванда сказала:

— Сегодня после уроков пойдём в библиотеку. Мне нужно найти одну книгу.

— Какую?

— О рыцарях и дамах. Про трубадуров. Ты когда-нибудь слышал о таком?

— Ну... что-то слышал. Они песни пели.

— Не просто песни, Женька. Они служили дамам. По-настоящему. Писали стихи, посвящали им жизнь, шли за ними хоть на край света. И считали это высшей честью.

Женька кивнул. Он уже привык к тому, что Ванда говорит о рыцарях и дамах так, будто это не история, а что-то живое, происходящее прямо сейчас. Может, для неё так оно и было.

После уроков они пошли в городскую библиотеку — старую, с высокими потолками и запахом пыли и старой бумаги. Ванда уверенно прошла между стеллажами, будто бывала здесь раньше. Женька шёл за ней, держа её сумку. Она остановилась у полки с книгами по истории Средневековья, провела пальцем по корешкам и вытащила толстый том в тёмно-коричневом переплёте.

— Вот. «Куртуазная любовь и рыцарство». То, что нужно.

Они сели за стол у окна. Ванда открыла книгу, полистала и нашла нужную главу. Женька сидел рядом, смотрел на страницы, но больше смотрел на неё — на то, как она водит пальцем по строчкам, как хмурится, как иногда чуть улыбается.

— Слушай, — сказала она. — Вот здесь написано: «Дама есть высшее существо, ради которого рыцарь совершает подвиги. Он служит ей не за награду, но из любви. И чем смиреннее его служение, тем выше его честь».

Она подняла глаза.

— Понимаешь? Чем больше ты унижаешься ради дамы, тем ты благороднее. Это не слабость. Это сила.

Женька нахмурился.

— Как это — унижаешься?

— Ну смотри. — Ванда откинулась на стуле. — Вот едет дама на коне. А рыцарь идёт рядом. Пешком. По грязи, по пыли, по камням. Он не садится на коня, потому что недостоин ехать рядом с ней. Он держит её за стремя — вот за эту железку, за которую ногу ставят. И когда она спешивается, он целует её сапожок. Не руку, не щёку — сапожок. Потому что даже обувь его дамы для него священна.

Она замолчала и посмотрела на Женьку.

— Вот это я понимаю. Вот это любовь.

Женька молчал. Внутри у него что-то отзывалось на её слова — что-то, что он и сам не мог назвать. Он вспомнил субботу, воду, её ногу у своих губ. И понял, что хочет этого снова.

— А у тебя раньше был тот, кто держал тебя за стремя? — спросил он.

Ванда чуть приподняла бровь.

— А ты как думаешь?

— Думаю, что был. И сапожок тебе целовал...

Ванда засмеялась. Негромко, но так, что на них оглянулась библиотекарша. Она прикрыла рот ладонью и покачала головой.

— Женька, ты иногда такой наивный, что это даже мило. — Она помолчала. — Да, был. В Мурманске. Мальчик один. Старше меня на два года. Красивый, между прочим. Он мне сумку носил. И руку целовал. И на колени вставал. А один раз мы пошли в парк, и я сказала: «Хочу на карусели». А он сказал: «У меня денег нет». И я сказала: «Тогда я пойду одна». И он пошёл. Пешком. Рядом. Пока я каталась. Двадцать минут. А потом я вышла, и он стоял у выхода. И знаешь, что он сделал?

— Что?

— Встал на колени. Прямо там, на глазах у всех. И поцеловал мне туфли. И сказал: «Прости, что не смог тебя покатать». — Ванда улыбнулась. — Вот это был рыцарь.

Женька слушал и чувствовал, как в груди что-то сжимается. Ревность? Может быть. Но не только. Ему вдруг захотелось сделать то же самое. Прямо сейчас. Встать на колени в библиотеке, среди стеллажей и старых книг, и поцеловать её туфли. Чтобы она знала, что он тоже так может. Что он тоже готов.

— А почему вы расстались? — спросил он вместо этого.

— Потому что он вырос. Уехал в Питер учиться. А я.... я переехала сюда. — Она пожала плечами. — Так иногда бывает. Рыцари вырастают и забывают своих дам. Но пока они рыцари — это прекрасно.

Она закрыла книгу.

— Ладно. Хватит на сегодня. Пойдём.

Они вышли из библиотеки. Солнце уже клонилось к закату, и город стал золотистым. Ванда шла впереди, и Женька смотрел на её туфли — тёмные, с ремешком на щиколотке. Ему хотелось остановить её. Опуститься на колени прямо на тротуар. Поцеловать каждую туфельку. Он не сделал этого. Но он знал, что сделает. Рано или поздно.

У её подъезда всё было как обычно. Он взял её руку. Опустился на колено. Поцеловал пальцы.

— Хорошо, — сказала Ванда. — Завтра после уроков пойдём на набережную. Я хочу мороженого. Купишь.

— Куплю.

— И ещё кое-что. — Она чуть наклонилась. — В субботу мы пойдём на конюшню. За городом есть одна. Я узнала. Я буду ездить. А ты... ты будешь держать меня за стремя. Понял?

Женька сглотнул.

— Понял.

— И сапожок поцелуешь. Как тот мальчик. Сможешь?

— Смогу.

Ванда улыбнулась.

— Молодец. Мой рыцарь.

Она ушла. Женька стоял на коленях ещё несколько секунд, глядя на закрытую дверь. Потом медленно поднялся. Отряхнул брюки. И пошёл домой счастливый.

***

В пятницу Ванда сказала Женьке после уроков:

— Сегодня вечером приходи ко мне. Родители уехали в Симферополь, вернутся завтра. Есть разговор.

Женька весь день не находил себе места. Дома он сказал маме, что идёт к Мишке готовиться к контрольной по геометрии. Мама поверила — Мишка действительно часто помогал ему с математикой. Женька надел чистую рубашку, причесался перед зеркалом, потом ещё раз причесался. Сердце колотилось где-то в горле.

Дверь открыла Ванда. На ней было простое домашнее платье — серое, с длинными рукавами, — и босиком. Волосы она собрала в хвост. В квартире пахло чем-то сладким — кажется, выпечкой.

— Проходи, — сказала она. — Разувайся. У нас тепло.

Женька вошёл. Квартира была большая, светлая, с высокими потолками и мебелью, которая явно помнила ещё советские времена. На стенах висели фотографии — военные в форме, женщина за пианино, сама Ванда на лошади. Женька остановился перед последней.

— Это ты?

— Я. В Мурманске. Мне тогда двенадцать было.

— Красиво.

— Это не просто красиво. — Ванда подошла и встала рядом. — Это породистый орловский рысак. Его звали Гром. Я на нём ездила каждую субботу. Пока не переехали.

Она отвернулась от фотографии и посмотрела на Женьку.

— Пойдём в гостиную. У меня для тебя кое-что есть.

В гостиной, на журнальном столике, лежал длинный тёмный предмет в кожаных ножнах. Женька сначала не понял, что это. Потом присмотрелся — и узнал.

— Это... кортик?

— Да. — Ванда взяла его в руки. — Папин. Морской офицерский кортик. Ему его вручили при выпуске из училища. Он с ним не расстаётся. Но сегодня он в Симферополе, а кортик — здесь.

Она медленно вытащила клинок из ножен. Сталь блеснула в свете люстры — холодная, острая, красивая. Женька невольно отступил на шаг.

— Не бойся, — сказала Ванда. — Он не заряжен.

Она улыбнулась своей шутке. Женька не засмеялся. Он смотрел на клинок и чувствовал, как внутри всё сжимается — не от страха, а от чего-то другого. От торжественности момента. От того, что сейчас произойдёт что-то важное.

— Встань на колени, — сказала Ванда.

Женька опустился на колени. Прямо посреди гостиной, на ковре. Ванда подошла к нему. Она была босиком, и её ноги — те самые ноги, которые он целовал на пирсе, — оказались совсем близко. Она подняла кортик и возложила клинок ему на голову. Холодная сталь коснулась волос.

— Женька, — сказала она. Голос у неё был серьёзный, без тени улыбки. — Слушай меня внимательно.

— Слушаю.

— Ты готов служить мне? Защищать меня? Подчиняться мне во всём? Преклоняться передо мной?

— Готов.

— Говори полностью.

— Я готов служить тебе. Защищать тебя. Подчиняться тебе во всём. Преклоняться перед тобой.

— Клянёшься?

— Клянусь.

Ванда помолчала. Клинок на его голове чуть дрогнул — она перехватила рукоять. Потом сказала:

— Хорошо. Я принимаю твою клятву. С этого момента ты — мой рыцарь. Не просто мальчик, который носит сумку. Рыцарь. Настоящий.

Она убрала кортик. Женька поднял голову. Ванда смотрела на него сверху вниз — так, как всегда, смотрела. Он протянул руку и взял её ладонь. Поцеловал. Потом наклонился и поцеловал вторую руку. Потом — её ноги. Сначала одну, потом другую. Медленно, почтительно, не пропуская ни пальца, ни подъёма стопы, ни щиколотки. Ванда стояла неподвижно. Она позволяла.

Когда он закончил, она сказала:

— А теперь ещё кое-что. Опусти голову к полу.

Он подчинился.

Она подняла босую ногу и поставила её ему на голову. Прямо на склонённый затылок. Женька замер. Нога была тёплая, лёгкая, но он чувствовал её вес — и чувствовал, что не может пошевелиться. Не потому, что не хотел. Потому, что не смел.

— С этого момента, — сказала Ванда негромко, — ты не только мой рыцарь. Ты мой раб. Понимаешь? Рыцарю за счастье быть рабом своей дамы. Это не унижение. Это высшая честь. Ты согласен?

Женька молчал. Он смотрел в пол и чувствовал её ногу на своей голове. И где-то в глубине души — там, где ещё неделю назад было что-то вроде гордости, что-то вроде «я же мальчик, я же не должен» — что-то щёлкнуло. Как выключатель. И стало тихо. И легко.

— Согласен, — сказал он.

Ванда убрала ногу. Опустилась перед ним на корточки, взяла его лицо в ладони и посмотрела в глаза.

— Молодец. Теперь ты мой. По-настоящему. И я тебя не отпущу.

Она поцеловала его в лоб. Женька закрыл глаза. Ему хотелось плакать — от счастья, от облегчения, от чего-то, чему он не знал названия. Он стал её рабом. И это было самое лучшее, что с ним случалось. Но это было только начало...