После того вечера, когда Женька впервые поцеловал маме ноги, что-то в доме изменилось. Он сам не мог объяснить, что именно, но чувствовал: теперь всё будет по-другому. И ему это нравилось.

На следующий день он пришёл из школы раньше матери. Быстро сделал уроки, потом убрал в квартире — пропылесосил, вытер пыль, помыл полы. Потом сел на диван и стал ждать. Он смотрел на часы. Мать возвращалась с работы обычно в половине седьмого. Он ждал. В половине седьмого щёлкнул замок. Женька встал и вышел в коридор. Мать вошла — усталая, с сумками, с красными от холода руками. Увидев сына, она удивилась.

— Ты чего не в комнате?

Он молча опустился на колени. Прямо в коридоре, перед ней. Мать замерла.

— Женька?..

— Дай я тебе помогу, — сказал он тихо.

Он снял с неё сапоги — осторожно, по одному. Потом взял её ступню в руки. Ноги были холодные, уставшие. Он поднял одну и прикоснулся губами к пальцам. Мать вздрогнула.

— Женька... не надо...

— Надо, мам. — Он поцеловал второй раз. — Ванда сказала: я должен служить тебе. Во всём.

— Ванда... — Мать покачала головой. — Что ж это за девочка такая?

— Хорошая. Она тебе понравится.

— Мне уже не нравится, что ты стоишь на коленях в коридоре.

— Привыкнешь.

Она хотела что-то сказать, но не сказала. Только вздохнула. Женька помог ей раздеться, повесил пальто, отнёс сумки на кухню. Потом вернулся.

— Мам, иди в комнату. Я тебе ноги помою.

— Что?

— Ноги. В тазу. Ты же устала.

— Женька, я сама...

— Нет. — Он сказал это твёрдо, как никогда раньше. — Я сделаю. Пожалуйста. Мне это... мне это в радость.

Мать смотрела на него. Потом махнула рукой.

— Ладно. Делай что хочешь.

Он принёс таз, налил тёплой воды, добавил немного мыла. Поставил таз у дивана. Мать села, вытянула ноги. Женька опустился на колени перед тазом. Взял одну ступню, опустил в воду. Потом вторую. Он мыл её ноги долго — намыливал каждую ступню, каждый пальчик, тёр мочалкой пятки, подошвы, подъём. Он просто мыл. Мягко, старательно, с какой-то почтительной нежностью.

Мать смотрела на него сверху. В её глазах было что-то сложное — смущение, благодарность, тревога. Она не понимала, что происходит. Но в глубине души — где-то очень глубоко — ей было приятно. Приятно, что сын заботится. Приятно, что он готов на всё ради неё. Приятно, что он смотрит на неё снизу вверх — так, как когда-то смотрел отец. Может быть, даже с большей нежностью.

Когда ноги были вымыты, Женька взял полотенце. Вытер каждую ступню — досуха, тщательно, не пропуская ни пальчика. Потом — по одному — поцеловал. Каждый палец. Медленно. Покорно. Мать закрыла глаза.

— Женька... — прошептала она.

— М?

— Никогда никому не рассказывай, что ты это делаешь.

— Не расскажу.

— Даже Ванде.

— Ванда знает. Она и велела.

Мать открыла глаза. Посмотрела на него.

— Она знает?

— Знает. И одобряет.

— Господи... — Мать покачала головой. — Что ж это за девочка такая...

— Королева, — сказал Женька. — Я же говорил.

Он вылил воду, убрал таз. Потом вернулся, сел на пол у дивана — у её ног. Мать смотрела на него.

— Ты почему на пол сел?

— Так правильно.

— Женька...

— Мам, не спорь. Мне так хорошо.

Она вздохнула. Потом сказала:

— Ладно. Раз тебе хорошо... — Она помолчала. — Тогда сделай ещё кое-что.

— Что?

— Посуду помой. И пол на кухне. Я сегодня не успела.

Он встал. Поклонился — чуть-чуть, незаметно. И пошёл на кухню. Мать осталась сидеть на диване. Смотрела ему вслед. И думала: что это? Счастье? Или что-то другое? Она не знала. Но ей было хорошо. Спокойно. И тепло. Так тепло, как не было уже много лет.

С того дня всё изменилось. Женька делал всё по дому. Убирал, мыл посуду, стирал. Даже мамины колготки — тонкие, капроновые — он стирал вручную, в холодной воде, с мылом. Осторожно, чтобы не порвать. Потом вешал их сушиться на балконе — аккуратно, расправив каждую складочку. Мать сначала смущалась. Потом привыкла. Потом стала воспринимать как должное.

Теперь она отдавала распоряжения — а он выслушивал их, стоя на коленях. Прямо в комнате, у её ног. Она говорила: «Женька, надо купить хлеб» — а он стоял на коленях и кивал. Она говорила: «Женька, завтра придут гости, убери в гостиной» — а он стоял на коленях и слушал. Она говорила: «Женька, я устала, сделай чай» — а он стоял на коленях и смотрел на неё снизу вверх. И потом шёл делать. Всё. Что скажет.

Иногда она спрашивала:

— Тебе не тяжело?

— Нет, мам.

— Тебе не стыдно?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я тебя люблю. И потому что Ванда сказала: мужчина должен служить женщине. А ты — женщина. Самая главная. После Ванды.

— После Ванды?

— Она королева. А ты... ты королева-мать. Так правильно.

Мать смеялась. Потом замолкала. Потом говорила:

— Ну, раз так... тогда принеси мне чаю. И печенье.

Он вставал и шёл. И мысленно благодарил Ванду. За то, что она подсказала ему такое поведение с матерью. За то, что он стал маминым рабом. За то, что теперь он всегда знает своё место. Внизу. У женских ног.

***

К весне всё изменилось. Ванда и Лена — две самые красивые девочки школы — стали не просто подругами. Они стали королевами. А мальчишки старшеклассники — их свитой. Особенно двое. Женька и Мишка.

Мишка сначала ничего не понимал. Он смотрел на Женьку, который носил сумку Ванды, стоял на коленях у её подъезда и целовал ей ноги, и крутил пальцем у виска. Но потом — постепенно — что-то в нём изменилось. Он видел, как Женька светится. Как он улыбается. Как он счастлив. И Мишка задумался.

Однажды после уроков они сидели на подоконнике в школьном коридоре. Мишка ел булку, Женька смотрел в окно.

— Жень, — сказал Мишка. — Можно спросить?

— Спрашивай.

— Тебе правда нравится? Ну... это всё. С Вандой. Стоять на коленях. Целовать ноги. Всё такое.

Женька повернулся к нему.

— Тебе кажется, что это странно?

— Ну... немного. Я не понимаю. Ты же парень. Спортсмен. На тебя девчонки смотрят. А ты... как собачка.

— Собачка? — Женька усмехнулся. — Может быть. Только собачка счастливая. Ты знаешь, что такое счастье, Мишка?

— Ну... не знаю.

— Счастье — это когда ты знаешь своё место. Когда ты точно знаешь, для чего ты живёшь. Вот я живу для Ванды. Я её рыцарь. Её слуга. Её раб. И мне это нравится. Мне это... — он поискал слово, — мне это даёт покой.

Мишка молчал. Жевал булку. Думал.

— А Лена? — спросил он вдруг.

— Что Лена?

— Она тоже теперь такая? Ну... как Ванда.

— Да. Они вместе. Они подруги. Ванда научила её. Лена теперь тоже... королева. Только поменьше.

— И у неё есть рыцарь?

— Пока нет. Но будет.

Мишка задумался. Лена Кузнецова. Отличница. Красивая. Он смотрел на неё с седьмого класса. Но она не замечала. А теперь... может быть, теперь...

— Жень, — сказал он.

— Что?

— А как это? Ну... стать рыцарем. Что для этого нужно?

Женька посмотрел на него. Долго. Потом улыбнулся.

— Ты серьёзно?

— Не знаю. Может быть.

— Тогда слушай. — Женька спрыгнул с подоконника. — Всё просто. Ты подходишь к ней. Встаёшь на колени. И говоришь: «Лена, я хочу быть твоим рыцарем. Твоим слугой. Твоим рабом. Разреши мне служить тебе». И если она согласится — ты целуешь ей ногу. И всё. Ты её.

— И всё?

— И всё.

Мишка молчал. Потом сказал:

— А если она засмеётся?

— Засмеётся — значит, не судьба. Но она не засмеётся. Она ждёт. Я знаю. Ванда говорила.

Мишка вздохнул. Потом встал.

— Ладно. Попробую.

На следующий день после уроков Мишка подошёл к Лене. Она стояла у окна с Вандой — обе красивые, обе спокойные, обе королевы. Мишка остановился в двух шагах. Потом — медленно — опустился на колени. Прямо в коридоре, при всех.

— Лена, — сказал он. Голос дрогнул. — Я хочу быть твоим рыцарем. Твоим слугой. Твоим рабом. Разреши мне служить тебе.

В коридоре стало тихо. Все смотрели. Лена посмотрела на Ванду. Ванда чуть кивнула.

— Хорошо, — сказала Лена. — Ногу поцелуй.

Мишка наклонился. Поцеловал её ногу — быстро, неумело. Потом выпрямился. Лена улыбнулась.

— Молодец. Теперь ты мой. Не подведи.

Так у каждой из них появился свой рыцарь. У Ванды — Женька. У Лены — Мишка. И они служили им верно. Носили сумки. Подавали куртки. Стояли на коленях. Целовали руки. Целовали ноги. Делали всё, что скажут.

А в мае, когда море прогрелось и на набережной стало людно, Ванда сказала:

— В субботу пойдём на пляж. Все вместе. Я, Лена, Женька, Мишка. Устроим... ритуал.

— Какой? — спросила Лена.

— Покажем всем, кто здесь королевы.

В субботу они пришли на пляж. Солнце, море, песок. Ванда и Лена расстелили покрывало. Сели. Женька и Мишка стояли рядом.

— Садитесь, — сказала Ванда.

Они сели — на песок, у их ног.

— А теперь, — сказала Ванда, — покажите всем, кто вы.

Женька и Мишка переглянулись. Потом — одновременно — опустились на колени. Перед девушками. На песке. При всех. На пляже было полно народу — мамы с детьми, старики, молодёжь. Кто-то обернулся. Кто-то засмеялся. Кто-то достал телефон.

Женька наклонился и поцеловал правую ногу Ванды. Потом левую. Медленно. Почтительно. Мишка — неумело, но старательно — поцеловал ноги Лены. Сначала одну. Потом другую.

— Хорошо, — сказала Ванда. — А теперь — ещё раз. И скажите, кто мы для вас.

— Вы — наши королевы, — сказал Женька.

— Вы — наши госпожи, — сказал Мишка.

— И кто вы для нас?

— Ваши рыцари.

— Ваши рабы.

— Навсегда.

Они поцеловали ноги снова. Долго. Медленно. Смотря снизу вверх. Ванда и Лена смотрели на них сверху. Улыбались. Ветер трепал их волосы. Море шумело. Чайки кричали. И Женька чувствовал: вот оно. Счастье. Настоящее. На глазах у всех. И это правильно. Так и должно быть.

***

К концу мая Лена всё чаще жаловалась Ванде:

— Он какой-то... не такой. Мишка. Слушается, да. Носит сумку, целует ноги. Но нет в нём этой... — она поискала слово, — покорности. Настоящей. Женька — он как будто весь твой. А Мишка — как будто играет. Будто ждёт, когда это кончится.

Ванда кивала. Она видела то же самое. Мишка старался, но в нём не было той глубины, той выучки, той внутренней надломленности, которая делает раба рабом. Его нужно было сломать. По-настоящему. Как когда-то сломали Женьку.

— Его надо высечь, — сказала она однажды.

Лена округлила глаза.

— Высечь? Как Женьку?

— Да. Сто розог. Может, меньше. Но больно. Очень больно. Чтобы запомнил навсегда.

— Но за что? Он же слушается. Он не сделал ничего плохого.

— Найдём повод, — сказала Ванда. — Повод всегда найдётся.

Она позвала Женьку. Он пришёл, встал на колени у её ног — как всегда.

— Женька, — сказала Ванда. — Мне нужно узнать кое-что о Мишке.

— Что?

— Чем он занимается... сам с собой. Ну, ты понимаешь.

Женька моргнул.

— Ванда...

— Не строй из себя дурачка. Ты знаешь, о чём я. Спроси его. Как друга. Выведай. И расскажи мне.

Женька помолчал. Потом кивнул.

— Хорошо.

Он поговорил с Мишкой на следующий день — в раздевалке бассейна, после тренировки. Мишка сначала отнекивался, потом засмеялся, потом махнул рукой.

— Ну да, — сказал он. — Бывает. А что?

— На что? — спросил Женька.

— В смысле?

— Ну... когда ты это делаешь. Ты о ком думаешь?

Мишка пожал плечами.

— Да ни о ком. Порно смотрю. В интернете. Там всякое есть.

— А Лена?

— Что Лена?

— Ты о ней думаешь? Когда... ну, это.

Мишка замялся.

— Ну... иногда. Но чаще — порно. Там проще. Не надо... не знаю. Не надо стараться.

Женька кивнул. Он всё понял. И в тот же вечер рассказал Ванде. Стоя перед ней на коленях. В её комнате. Лена сидела рядом — на диване, положив ногу на ногу. Она слушала.

— Значит, порно, — сказала Ванда. — Пошлые порноактрисы. А не наша Лена.

— А не я, — тихо сказала Лена. Лицо у неё стало жёстким. — Значит, я для него — не главное. Он целует мне ноги, а потом идёт домой и дрочит на каких-то тёток из интернета.

— Это измена, — сказала Ванда. — Настоящая измена. Не телом. Мыслью. Он должен думать только о тебе. Мечтать только о тебе. А он... — она покачала головой. — Он оскверняет своё служение.

Лена встала.

— Его надо высечь.

— Да, — сказала Ванда. — Сто розог.

Женька поднял голову.

— Ванда...

— Что?

— Может... может, не сто? Он же не... он же не знал.

— Он знал, — сказала Ванда. — Он дал клятву. Он стал рыцарем. А рыцарь не дрочит на порно. Рыцарь думает только о своей даме. Это правило. Он его нарушил. Значит, будет наказан.

На следующий день Женька и Мишка пошли в парк. Женька сказал, что нужно нарезать прутьев. Мишка не понял.

— Зачем?

— Для тебя.

— В смысле?

— Тебя будут сечь. Лена и Ванда. За то, что ты дрочишь на порно.

Мишка побледнел.

— Откуда они знают?

— Я рассказал.

— Ты?.. — Мишка уставился на него. — Ты предал меня?

— Я не предал. Я служу Ванде. Она спросила — я ответил. Так надо. Ты поймёшь. Потом.

Мишка хотел возмутиться. Хотел уйти. Хотел сказать, что это бред. Но что-то в голосе Женьки — спокойное, уверенное — остановило его. Он вспомнил, как Женька стоял на коленях перед Вандой. Как целовал ей ноги. Как смотрел на неё снизу вверх. И как он был счастлив. По-настоящему счастлив. Может быть, и ему это нужно? Может быть, и ему это поможет?

Они нарезали прутьев — двадцать штук, длинных, гибких, свежих. Принесли к Ванде. Она ждала их в гостиной. Лена была рядом. Табуретки уже стояли — две, поставленные вместе.

— Мишка, — сказала Ванда. — Ты знаешь, за что?

— Знаю, — сказал он тихо.

— Скажи.

— Я... я дрочил на порно. Вместо того чтобы думать о Лене.

— Правильно. Ты дал клятву. Ты стал рыцарем. А рыцарь думает только о своей даме. Только о ней. Всегда. А ты... — она взяла прут, согнула, отпустила. Прут свистнул. — Ты осквернил своё служение. И будешь наказан.

— Сто розог, — сказала Лена. — Как Женьку.

Мишка посмотрел на Женьку. Женька кивнул.

— Ложись, — сказала Ванда. — Животом. Лицом вниз.

Мишка расстегнул ремень. Спустил штаны. Лёг на табуретки. Головой вниз. Он смотрел в пол и слышал, как девушки ходят за его спиной. Как они берут прутья. Как пробуют их — свист, свист, свист.

— Считай, — сказала Лена.

Первый удар. Мишка вздрогнул. Больно. Очень больно. Как будто по спине провели раскалённой проволокой.

— Один, — сказал он.

Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Девушки секли его в две руки — с обоих сторон. Ванда — слева, Лена — справа. Удары сыпались один за другим. Мишка сначала терпел. Стиснул зубы. Сжал кулаки. Но на десятом ударе — застонал. На пятнадцатом — вскрикнул. На двадцатом — заплакал. По-настоящему. Как ребёнок.

— Простите! — кричал он. — Я больше не буду! Я не знал! Я думал, это ничего! Простите!

Но девушки не останавливались. Ванда секла методично, размеренно, безжалостно. Лена — сначала неумело, потом всё увереннее, всё жёстче. Она входила во вкус. Ей нравилось. Нравилось чувствовать власть. Нравилось слышать его крик. Нравилось видеть, как он корчится.

На пятидесятом ударе Мишка уже не считал. Он просто лежал и плакал. Тихо. Беззвучно. Слёзы капали на пол. Он не сопротивлялся. Не пытался встать. Он просто ждал. Ждал, когда они закончат. Когда они решат, что хватит.

На сотом ударе Ванда остановилась. Лена — тоже. Прутья в их руках дрожали. Они дышали тяжело.

— Всё, — сказала Ванда. — Ты прощён.

Мишка не двигался. Он лежал на табуретках, и попа у него горела так, что он не чувствовал ничего, кроме огня. Лена подошла, присела рядом. Положила руку ему на голову.

— Встань, — сказала она. — Встань, если можешь.

Он встал. Медленно. С трудом. Штаны упали на пол — он их не поднимал. Стоял перед ними, голый ниже пояса, с красной, исполосованной задницей. Ванда и Лена смотрели на него.

— Теперь ты понял? — спросила Лена.

— Понял, — прошептал он.

— Что ты понял?

— Что я твой. Что я не могу ничего без тебя. Что даже мысли — твои. Что я не имею права думать о других. Только о тебе.

— Хорошо. — Лена протянула ему руку. — Поцелуй.

Он наклонился. Поцеловал руку. Долго. Почтительно. Потом опустился на колени — прямо на пол — и поцеловал её ноги. Сначала одну. Потом другую. Медленно. Трепетно. Как будто благодаря.

Ванда смотрела на них. Потом сказала:

— Молодец, Лена. Теперь он твой. По-настоящему.

Лена улыбнулась. Погладила Мишку по голове.

— Встань, — сказала она. — Одевайся. Пойдём.

Он встал. Натянул штаны — медленно, осторожно, стараясь не потревожить спину. Взял куртку. У двери обернулся.

— Лена.

— Что?

— Спасибо.

С того дня Мишка стал другим. Шёлковым. Абсолютно покорным. По одному щелчку пальцев Лены он падал перед ней на колени. По одному взгляду — целовал ноги. По одному слову — делал всё, что она скажет. В школе это заметили сразу. Мальчишки удивлялись. Девчонки завидовали. А некоторые парни — втайне — завидовали Мишке. Потому что у него была хозяйка. Настоящая. Которая знала, что с ним делать. Которая могла его наказать. И простить. И он был счастлив. Как Женька. Как рыцарь. Как раб.

***

Иногда, лёжа дома на диване, Женька мечтал. Он закрывал глаза — и видел будущее. Своё будущее. Их будущее. С Вандой.

Он представлял, как заканчивается школа. Как Ванда собирает чемодан и уезжает в Санкт-Петербург — в тот самый город, где учится Вадим. Как она поступает в университет — на исторический, как и мечтала. Как они снова встречаются. Как всё у них закручивается. И как через год — или через два — она рожает. Дочку. Маленькую, черноволосую, с тонкими чертами лица и тёмными глазами — как у Ванды. Как у королевы.

А он, Женька, остаётся в Крыму. Заканчивает школу, поступает в институт — на заочное, чтобы работать. Работает. Много. Где-нибудь на стройке, или в порту, или водителем. Копит деньги. Ждёт. Пишет ей письма. Она не отвечает. Он не обижается. Он знает: она занята. Она строит свою жизнь. Свою настоящую жизнь. С Вадимом. Но он ждёт.

А потом — через три года, через четыре, через пять — она возвращается. С дочкой. Одна. Потому что Вадим — он такой же, как все. Он не выдержал. Не вынес. Может, ушёл к другой. Может, просто испугался. Может, не захотел ребёнка. Или захотел, но не такого. Или — просто устал. Как все. Все, кроме Женьки.

Она приезжает — красивая, взрослая, уставшая. С маленькой девочкой на руках. И Женька встречает её. На перроне. Стоит на коленях. Прямо на платформе. При всех. И говорит:

— Ванда. Я ждал.

— Знаю, — говорит она. — Ты всегда ждёшь.

— Выходи за меня.

— Что?

— За меня. Замуж. Я буду работать. Я буду обеспечивать. Я буду любить тебя. И её. Я усыновлю её. Она будет моей дочкой. Я буду целовать ей ножки. Каждый день. Как тебе. Я буду служить вам обеим. Всю жизнь.

Ванда смотрит на него. Долго. Потом улыбается — той самой улыбкой, которой он ждал годы.

— Ты сумасшедший, Женька.

— Знаю.

— Ты понимаешь, что я не буду верной женой?

— Понимаю.

— Я буду изменять тебе. С красивыми мужчинами. С морскими офицерами. С теми, кто мне понравится. Ты понимаешь это?

— Понимаю.

— И ты не будешь ревновать?

— Нет. Я буду любить тебя ещё больше.

— Почему?

— Потому что ты — королева. А королевы делают что хотят. А рыцари... рыцари принимают всё. И благодарят.

Ванда смеётся. Потом замолкает. Смотрит на него. Потом говорит:

— Хорошо. Я подумаю.

— Правда?

— Правда. Может быть, всё так и будет. Может быть — нет. Но я подумаю.

Он кивает. И целует ей руку. Долго. Почтительно. Потом — ноги. Потом — маленькую ножку её дочки. Девочка смеётся. Ванда смотрит.

— Ты будешь хорошим отцом, — говорит она.

— Я постараюсь.

— Только не балуй её слишком.

— Не буду. Она будет расти как принцесса. Но слушаться тебя. И меня. Но больше тебя.

— Правильно.

Он встаёт. Берёт её чемодан. Берёт девочку на руки. Идёт за ней. По перрону. По улице. По городу, который стал их городом. И думает: вот оно. Счастье. Наконец-то.

Он открыл глаза. Диван. Потолок. Тишина. Он лежал в своей комнате и улыбался. Это была всего лишь мечта. Но кто знает? Может быть, когда-нибудь...На следующий день он рассказал Ванде. Они шли по набережной. Он держал её сумку. Говорил тихо, глядя в землю. Про Питер. Про Вадима. Про дочку. Про то, как он будет ждать. Про то, как он будет работать. Про то, как он примет её с ребёнком. Про то, как он попросит её стать его женой. Про то, как она будет изменять ему. И про то, что он будет любить её за это ещё больше.

Ванда слушала. Не перебивала. Не смеялась. Когда он закончил, она остановилась. Посмотрела на море. Потом на него.

— Женька, — сказала она.

— Что?

— Ты понимаешь, что это бред?

— Понимаю. Но это мой бред. Мне с ним хорошо.

— Ты понимаешь, что я могу не вернуться?

— Понимаю.

— Что я могу остаться в Питере. С Вадимом. Или с кем-то другим. Навсегда.

— Понимаю. Но я всё равно буду ждать.

— Почему?

— Потому что ты — моя королева. А рыцарь ждёт свою королеву. Даже если она никогда не вернётся.

Ванда молчала. Потом — медленно — улыбнулась. Не насмешливо. По-другому. Мягко.

— Ты правда такой? — спросила она.

— Какой?

— Преданный. До конца. До самого дна.

— Да.

— Я подумаю, Женька. — Она сказала это серьёзно. Без иронии. — Правда подумаю. Может быть, всё так и будет. Может быть — нет. Но я подумаю.

Она пошла дальше. Он пошёл за ней. Держа её сумку. Смотря на её спину. На её волосы. На её ноги. И думал: «Она подумает. Она сказала — подумает. Значит, надежда есть. Значит, всё может быть. Когда-нибудь. Не сейчас. Но когда-нибудь».

Он догнал её. Пошёл рядом. Она взяла его под руку — сама. Впервые. Он вздрогнул.

— Что? — спросила она.

— Ничего. Просто... ты никогда так не делала.

— Делаю. Сегодня.

Они шли по набережной. Солнце садилось. Море шумело. Чайки кричали. И Женька думал: «Пусть будет как будет. Пусть она уедет. Пусть она вернётся. Пусть она изменит. Пусть она родит от другого. Я буду ждать. Я буду любить. Я буду служить. Потому что я — её. Навсегда. До конца. До самого дна».

P.S.

Выпускные экзамены прошли. Аттестаты получены. Впереди — взрослая жизнь. Ванда уезжала в Санкт-Петербург в начале июля. Поступать на исторический факультет. Женька провожал её на вокзале — стоя на коленях на перроне, при всех, с букетом роз. Она поцеловала его в лоб и сказала:

— Не скучай. Я вернусь...