Неделя пошла кувырком. Лена появилась в опенспейсе во вторник — бледная, с лиловыми провалами под глазами, но глаза лихорадочно блестели.

Сослуживцы, конечно, похихикали: мол, загорела, отдохнула, сразу видно — баба при муже и при деле. Она только кивала в ответ, а сама в этот момент отчетливо чувствовала, как под юбкой снова становится влажно. В памяти не озеро плескалось - а джип, покачивающийся в такт движениям внутри. Не безобидные посиделки у костра, а три пары рук на своём теле. Не шашлык, а вкус спермы во рту.

С отчетами была беда. Цифры плыли, строчки двоились, а в ушах — навязчиво, как шлягер из радио — голоса. Армен, низкий, с нажимом: «Русская сучка хочет армянского члена». Карен, спокойный, режущий: «Смотри мне в глаза». Ашот, веселый, с подковыркой: «Сейчас мы тебе покажем армянский бутерброд». Она встряхивала головой, отгоняя наваждение, но оно возвращалось — в метро, когда поезд дёргался на стыках и её тело непроизвольно реагировало на ритмичную тряску; в душе, когда струи воды касались сосков и она вспоминала, как Армен брал их в рот. Дома уставший Максим чмокал ее в макушку и отворачивался к стенке, оставляя наедине с этой ломкой.

Муж за эти дни тоже переменился. Стал тише, задумчивее. Все так же заваривал чай, расспрашивал про дела, но взгляд... Взгляд стал цепким, изучающим. Словно он что-то вынюхивал. Или — от этой мысли внутри леденело — ему было глубоко плевать.

В среду они ужинали на кухне, и Максим вдруг сказал, помешивая чай, каким-то слишком уж безразличным тоном, от которого у Лены сразу ёкнуло под ложечкой:

— Странные ребята эти армяне, да?

Лена замерла с вилкой в руке. Сердце пропустило удар, в висках запульсировало: «Неужели догадался?» Но она тут же одёрнула себя — если бы догадался, не чай бы мешал, а крушил всё к чёртовой матери.

— В каком смысле странные? — голос всё-таки дрогнул, получился выше, чем обычно.

— Ну... — Максим пожал плечами, но глаз не отводил. — Гостеприимные. Щедрые. Коньяк, кстати, реально хороший был, да? Но есть в них что-то такое... не знаю, как объяснить. Взгляд у них особенный. Особенно когда они на тебя смотрели.

— На меня? — Лена чуть не поперхнулась воздухом, внутри всё сжалось в тугой, жаркий комок.

— На тебя, — Максим поднял глаза, и в них снова мелькнула та самая искра — смесь ревности, подозрения и какого-то мужского непонимания. — Смотрели так, будто ты не женщина, а... произведение искусства. Или трофей. Не знаю. Мне даже не по себе становилось иногда. Честно. Как будто они тебя глазами уже... присвоили, что ли.

Лена отложила вилку. Пальцы чуть подрагивали, но она заставила себя улыбнуться — медленно, тягуче, одними уголками губ, так, как улыбалась теперь, вспоминая кое-что совсем другое.

— Присвоили... — повторила она тихо, словно пробовала слово на вкус, и посмотрела мужу прямо в глаза. — А знаешь, Максим, искусство — оно ведь не всегда для того, чтобы просто глазеть. Бывает... интерактивное искусство. И зрителю иногда мало смотреть. Ему нужно прикоснуться. Изучить каждую деталь. Руками... и не только.

Максим нахмурился, но скорее озадаченно, чем подозрительно:

— В смысле? Потрогать картину? Так в музеях же нельзя. Охрана, сигнализация... Ты к чему это?

Лена тихо рассмеялась и подалась чуть вперёд, опершись локтями о стол. В декольте стало заметно влажно — она чувствовала, как от воспоминаний тяжелеет грудь.

— К тому, что эти ребята, похоже, не особо соблюдали музейные правила. Им, знаешь ли, важно было не только оценить... композицию, но и понять, каково это — быть внутри неё. Глубоко. Полностью. Без оглядки на «нельзя».

— Ты говоришь так, будто они тебя лапали, — Максим недовольно хмыкнул, но всё ещё не улавливал сути. — Хотя... эти их прикосновения на прощание — за плечи, за талию... Мне тоже не понравилось, если честно.

— Не только лапали, — еле слышно выдохнула Лена, опуская ресницы. Внутри всё дрожало: если бы он сейчас понял, чем на самом деле закончилось «изучение искусства» на заднем сиденье джипа, этот ужин превратился бы в кровавое месиво. Но возбуждение от близости разоблачения было острым, почти болезненным. — Искусство, Максим, требует жертв. Иногда — полной самоотдачи. И знаешь... внутреннее содержание им очень понравилось. Оценили. Сказали — шедевр, — она усмехнулась, и в усмешке этой смешалось: стыд, адреналин, мстительное торжество и что-то совсем грязное. «Если бы ты знал, что твою „Джоконду“ два часа имели во все дыры, ты бы сейчас не чай мешал, а разнёс эту кухню к хуям».

Максим вдруг улыбнулся — широко и почти довольно:

— Характер у тебя и правда огонь. Поэтому и смотрят, и тянутся. Ну и ладно, пусть завидуют. Главное, что ты домой вернулась.

— Вернулась, — эхом откликнулась Лена. «Только вот возвращалась я с чужой спермой внутри и с диким желанием, чтобы ты ничего не заметил». — Давай лучше про твою работу, а? Как там этот контракт?

Она снова взяла вилку и принялась за остывший ужин. Максим, ничего не заподозрив, заговорил о цифрах, а Лена кивала, мысленно досматривая ту самую сцену — как её, разгорячённую, вытолкнули из машины и как она, шатаясь, оправляла платье, прежде чем войти в подъезд.

К четвергу Лену накрыло по-настоящему. Не просто мандраж — а липкое, жаркое, непрерывное томление, от которого сводило низ живота даже за складыванием белья. В боковом кармане летней сумки, под старой помадой и чеком из «Пятёрочки», лежала позолоченная визитка Армена. Она её не выбросила. Не смогла. Хранила, как хранят запретную эротическую открытку, от которой стыдно, но сладко. И с каждым днём этот кусок картона будто набирал вес.

Он жёг пальцы, когда она, озираясь, доставала его в ванной, чтобы просто вдохнуть едва уловимый запах чужих сигарет и дорогого парфюма. Визитка пульсировала в ладони, как маленькое чёртово сердце, и каждый удар требовал: «Набери. Ну же. Они ждут». Лена запихивала её обратно, закусывала губу до боли и шла готовить ужин мужу, чувствуя, как между ног становится предательски мокро от одной мысли о наборе этих десяти цифр.

В четверг вечером Максим прислал короткое: «Аврал. Буду поздно, не теряй». И Лену будто током ударило. Она метнулась в спальню, задёрнула шторы, хотя за окном ещё не стемнело, и дрожащими руками выудила визитку из сумки. Села на край кровати, зажав её в пальцах. Золотое тиснение «Армен Г.», блядь, горело под лампой, как расплавленный металл. Она поднесла картонку к лицу — вдохнула, прикрыв глаза, и перед внутренним взором тут же вспыхнула картина: его пальцы на её затылке, его хриплый шёпот: «Ещё, ещё, умница...» Рука сама потянулась к телефону.

Она разблокировала экран, открыла звонилку. Десять цифр, которые выжглись в мозгу наизусть, — она набрала их по памяти, не глядя на визитку. Экран светился вызовом. Палец завис над зелёной трубкой. Внизу живота сладко и больно скрутило, сердце лупило где-то в горле. Она представила, как скажет: «Армен, привет. Я соскучилась. Приезжай». Или просто молча подышит в трубку, а он сам всё поймёт. Ей хотелось этого так, что трусы стали мокрыми насквозь.

Лена резко нажала «отбой» и швырнула телефон на подушку. Потом снова схватила, зашла в журнал вызовов и стёрла набранный номер, будто заметая следы. Визитка осталась лежать на тумбочке — как приглашение, как обещание, как ебучая угроза всей её прежней жизни.

Она обхватила себя за плечи и зашептала в пустоту: «Что я, сука, творю? У меня муж. Хороший, надёжный, Максик... У нас брак, ипотека, планы на осень. Я же люблю его. Люблю ведь, ну?..» Но внутри что-то зло и пьяно рассмеялось. Потому что ответ уже жил внизу живота — горячий, тёмный, бесстыдный. Тот самый, что родился там, на озере, под чужим телом, когда её вдавили лицом в кожаный подголовник джипа и ебали так, что искры из глаз.

Этот ответ не знал слов «мораль» и «верность». Он просто хотел. Хотел снова ощутить, как внутри пульсирует не родной член мужа, а чужой, наглый, заполняющий до упора. Хотел услышать гортанный шёпот с акцентом. Хотел быть не Леной-женой, а просто мокрой, жадной самкой, которой выебли все мозги.

Лена застонала, уткнулась лицом в подушку и изо всех сил сжала бёдра, пытаясь унять дрожь. Ладонь сама скользнула в трусы — там было горячо, скользко, невыносимо пусто. «Позвони ему. Просто позвони. Скажи, что хочешь повторить». Она до крови прикусила костяшку пальца, чтобы не заорать от этого желания. Потом встала на ватных ногах и пошла в душ — смывать с себя этот позор. Но визитку с тумбочки не убрала. Оставила. Как маяк.

В пятницу она сорвалась.

Не выдержала — внутри будто натянулась и лопнула раскалённая струна. Рабочий день тянулся, как кисель, каждая минута отдавалась вязкой пульсацией в клиторе. Лена тупо пялилась в монитор, но вместо Excel-таблиц перед глазами расплывалась картина: её голая задница на кожаном сиденье джипа, три пары наглых рук на её теле, гортанный шёпот: «Хорошая девочка, принимай до конца». Она ёрзала на офисном стуле, сводила бёдра под столом, и трусы предательски намокали при каждом воспоминании.

В обеденный перерыв её буквально вытолкнуло на улицу. Она выбежала в сквер, села на лавку подальше от чужих ушей, дрожащими пальцами извлекла телефон из чехла. Визитка лежала там же — плотная, золотистая, как кусок порнографической иконы. Сердце колотилось в горле, в висках стучало: «Не смей. Ты замужем. Это разрушит всё». Но пальцы уже набирали проклятые десять цифр — как будто отдельно от мозга. Ладони вспотели, дыхание сбилось, низ живота свело судорогой чистого, животного голода. Она зажмурилась, нажала «вызов» и прижала телефон к уху, чувствуя, как внутренняя сторона бёдер становится горячей и влажной.

Гудки. Один. Второй. Третий. На четвёртом — щелчок, и в ухо ударил тот самый голос: низкий, обволакивающий, с лёгкой хрипотцой и мягким «р», от которого внутри всё перевернулось.

— Алло?

Лена чуть не выронила телефон. Голосовые связки перехватило спазмом.

— Армен? — пискнула она, и собственный голос показался ей противно-тонким, чужим. — Это... это Лена. Ну... мы отдыхали на озере. Неделю назад. С мужем. Помните?

Секундная пауза — и смешок. Узнающий. Тёплый, но с такой откровенной, сытой ноткой, будто он прямо сейчас перебирает в памяти её голое тело.

— Лена... — протянул он, и она физически ощутила, как его улыбка расползается в трубке. — Конечно, помню. Русская замужняя блядь с красным купальником. Такое тело не забывается. Я всю неделю вспоминал, как ты подо мной извивалась, как просила трахнуть сильнее, как мужу потом улыбалась. Сладкая такая, жадная.

Лена задохнулась. Щёки вспыхнули так, что, казалось, телефон сейчас расплавится. От слова «блядь» низ живота прострелило острой, позорной истомой. Она сжала ноги под лавкой, пальцы свободной руки вцепились в край скамейки. Хотелось провалиться сквозь землю — и одновременно чтобы он говорил дальше, грязнее, жёстче.

— Хорошо. Всё хорошо. Я... — голос дал петуха, она запнулась, сглотнула вязкую слюну. Слова царапали горло, как сухая трава. — Я хотела... ну, вы говорили... что у вас выезд. На природу. В эти выходные.

Она несла чушь про выезд, чувствуя, как колотится сердце и как мокрые трусы липнут к телу.

— В горы, — подтвердил Армен с явной усмешкой. — Погода хорошая, компания подбирается. А что, хочешь, чтобы тебя снова вдвоём, а может, и втроём? Или уже без мужа, просто как шлюху на шашлыки?

Лена всхлипнула, закусила губу, слёзы стыда выступили на глазах — но вместе с ними накатила волна такой острой похоти, что закружилась голова.

— Я... — она опять запнулась, дыхание перехватило. — По... понимаете, у Максима аврал... И я подумала... может, встретимся сегодня? Просто... поговорить? Кофе? — последнее слово она почти пролепетала, ненавидя себя за этот жалкий лепет, но не в силах остановиться.

Армен расхохотался — бархатно, снисходительно:

— Кофе, значит. «Просто поговорить». Ты сама-то веришь в это, красавица? Я тебя насквозь вижу. Думаешь, я не слышу, как ты дышишь? Я всю неделю кончал, вспоминая, как ты орала, когда я тебя раком имел. Русская замужняя блядь хочет добавки. Так бы сразу и сказала. Всю неделю ждал. Думал — может, визитку потеряла? Или передумала?

— Я не... не передумала, — выдохнула Лена, и голос сорвался в сиплый шёпот. — Я хочу... повторить.

— Вот и умница, — мурлыкнул Армен. — Слушай сюда. Вечер у меня свободный. Я заеду за тобой в семь. Адрес помню, мы же тебя в прошлый раз никакую до подъезда довезли. Там и встретимся. Посидим в машине, «поговорим». Кофе, — он хмыкнул, явно смакуя иронию.

— Хорошо, — голос Лены дрожал, в горле стоял ком. — В семь. У подъезда.

Она хотела добавить «я буду ждать», но не смогла — сбилась, потому что Армен вдруг добавил вкрадчиво, понизив голос до интимного шёпота:

— И, Лена... знаешь, что?

— Что? — сердце пропустило удар.

— Не надевай трусы и лифчик. Хочу, чтобы ты села в машину уже готовая. Чтобы я сразу, как только захлопнется дверь, задрал на тебе платье и трахнул русскую замужнюю блядь так, как она просит. Ты же этого хочешь, да? Скажи.

Лена задохнулась, по бёдрам потекло, она всхлипнула в трубку и еле слышно, запинаясь, выдавила:

— Да... да, хочу. Пожалуйста.

— Вот и славно. В семь, — и короткие гудки разорвали тишину сквера.

Он положил трубку. Лена осталась сидеть на скамейке с телефоном в руке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а между ног уже становится влажно. Он сказал «не надевай ничего лишнего». Он сказал «чтобы не снимать долго». Он знал. Он всё знал. И она знала. Не было никакого «просто поговорить». Не было никакого «выпить кофе». Всё было предрешено с того самого момента, как она достала визитку.

Оставшиеся часы в офисе превратились в пытку.

Лена тупо перекладывала бумажки, забывала, что ей говорили, и ловила на себе недоуменные взгляды. В голове, как заевшая порнозапись, крутилось: «Не надевай трусы... хочу, чтобы ты села уже готовая... русская замужняя блядь». От этих слов низ живота сводило горячей судорогой, и она, улучив момент, сбегала в туалет — проверить, не просочилась ли влага сквозь колготки. Там, в кабинке, прислонившись пылающим лбом к холодной перегородке, она мысленно перебирала детали того раза на озере: как Армен намотал её волосы на кулак, как Ашот держал за бёдра, пока Карен смотрел и мастурбировал. Она вспоминала жадные, хриплые стоны, свой собственный крик, когда кончила так, что перед глазами вспыхнуло белое. И понимала: она — сучка. Конченая, текущая сучка, которая едет домой не ужин готовить, а подставляться под чужие члены. От этого самосознания ей было так стыдно, что слёзы наворачивались, но одновременно так сладко, что колени подкашивались, а рука непроизвольно ныряла в трусики — погладить распухший клитор, совсем чуть-чуть, чтобы не заорать.

В шесть она пулей вылетела из офиса. Метро, пересадка, автобус — привычный путь, но сегодня всё ощущалось иначе. В вагоне она чувствовала на себе взгляды мужчин, и ей казалось, что они видят насквозь — видят, как мокро между ног, видят отсутствие белья, видят её готовую, разверстую дырочку, ждущую, когда её насадят на член. Она ёрзала на сиденье, зажимала ноги, пыталась незаметно сжать бёдра, чтобы хоть немного унять зуд. Соски тёрлись о тонкое платье — она специально надела его на голое тело, и каждое прикосновение ткани отдавалось электрическим разрядом прямо в клитор. В голове билась одна мысль: «Скорее, скорее, пусть они меня уже трахнут, я больше не могу терпеть». Она чувствовала себя течной самкой, которую везут на случку, и это животное желание вытеснило всё остальное — стыд, страх, остатки совести. В отражении тёмного окна она увидела раскрасневшуюся, одуревшую от похоти блядь с припухшими губами и остекленевшим взглядом — и не сразу узнала себя.

Максим должен был задержаться на работе. Она помнила — он говорил: «Буду поздно, не жди». Это означало, что у неё есть время. Час. Может, два. Может, больше.

К дому она подходила в пять минут восьмого, и ещё издалека, из-за угла, увидела его — чёрный, начищенный джип, припаркованный точно у её подъезда. Огромный, блестящий, хищный, как зверь, припавший к асфальту. Лена споткнулась на ровном месте, ухватилась за фонарный столб, потому что ноги стали ватными и непослушными. Сердце рухнуло в пятки и тут же взлетело к горлу, в ушах зашумела кровь, и сквозь этот шум пробилась паническая, восторженная мысль: «Боже, я действительно это делаю. Я пришла. Как последняя блядь, пришла по звонку». В животе всё перевернулось, к щекам прилил жар, а между ног стало так горячо и мокро, что она испугалась — сейчас потечёт по бёдрам прямо посреди улицы, на глазах у соседей. Трусов не было, и влага свободно скользила по внутренней стороне ляжки, липла к подолу платья.

Она заставила себя сделать шаг, ещё один. На передних сиденьях, как и в прошлый раз, сидели Ашот и Карен. Ашот заметил её первым — расплылся в такой широкой, довольной улыбке, словно увидел не знакомую с отдыха, а шлюху, которая пришла отрабатывать вызов. Он высунул руку в окно и помахал ей — по-хозяйски, нагло, будто подзывал собачонку. Карен даже не улыбнулся, только чуть кивнул, но его взгляд — тяжёлый, маслянистый — медленно скользнул по её телу, задержался на груди, на том месте, где подол касался бёдер. И в этом взгляде читалось всё: он уже раздел её, уже вспомнил, как она стонала под ним, и уже предвкушал, как снова вгонит свой толстый член в её разгорячённую, истекающую соками пизду. Лена почувствовала, как соски твердеют, становясь предательски видными через ткань, и инстинктивно скрестила руки на груди — но тут же опустила, подчиняясь негласному приказу быть доступной, открытой, готовой. Заднее стекло было тонированным, и она знала: там, в темноте салона, Армен уже смотрит на неё. И от мысли, что он видит её — такую раскрасневшуюся, дрожащую, без белья, как просил, — она снова чуть не кончила прямо на пороге собственного дома..

Задняя дверь приоткрылась — тяжело, со смачным чмоканьем дорогой резины уплотнителя.

— Садись, — голос Армена долетел из глубины салона, обволакивая и подчиняя. — Не стесняйся. Ты сегодня без трусов, как я велел?

Лена вздрогнула. В горле моментально пересохло, а низ живота сжало горячим спазмом. Она глубоко, до головокружения, вдохнула, взялась за хромированную ручку и шагнула внутрь, чувствуя, как подол лёгкого летнего платья бесстыдно скользит по голым бёдрам. В салоне пахло дорогой кожей, коньяком и мужским одеколоном — тот самый запах, от которого её разум отключался ещё на озере.

Армен сидел, широко расставив ноги, в лёгких летних брюках и светлой рубашке, расстёгнутой на две верхние пуговицы. Он смотрел на неё всё с той же властной, чуть насмешливой улыбкой, как на дорогую шлюху, которая пришла по вызову.

Дверь захлопнулась, отрезая их от внешнего мира.

— Ну, здравствуй, русская сучка, — мурлыкнул Армен. — Я же говорил — не сможет она без армянских членов и недели прожить.

С передних сидений донеслись смешки. Ашот тут же обернулся, положив руку на подголовник, и осклабился:

— А говорила — «просто поговорить». Я так и знал, что разговор будет... предметный.

Карен, как обычно, был немногословен. Он только бросил короткий, но тяжёлый взгляд в зеркало заднего вида, и уголки его губ дрогнули в понимающей усмешке. Лена почувствовала, как под этим взглядом соски мгновенно твердеют, становясь заметными сквозь тонкую ткань платья. Трусов не было. Лифчика не было — она сняла всё ещё в офисном туалете, запихнула комок хлопка на самое дно сумочки, а потом, проходя мимо мусорки у выхода, выбросила, ощутив прилив дикого, пьянящего стыда. Теперь под платьем — только её разгорячённая, влажная, готовая плоть.

Лена сидела на краешке сиденья, не зная, куда девать руки, и чувствовала, как по внутренней стороне бедра медленно ползёт капелька возбуждения. Ей вдруг стало неловко до дрожи — не как школьнице на первом свидании, а как последней бляди, которая явилась к любовникам, пока муж корпит над отчётами. Они уже видели её голой. Они были внутри неё. Она глотала их сперму. Но сейчас, в этом салоне, под их голодными взглядами, без намёка на бельё, она ощущала себя абсолютно беззащитной. И это унизительное, острое чувство было именно тем, чего она хотела больше всего.

— Ну что, — Армен протянул руку и коснулся её пылающей щеки, — неделя была долгой? Пиздец как хотелось снова почувствовать член?

— Очень, — выдохнула Лена, и голос предательски дрогнул.

— Думала о нас? — его пальцы прошлись ниже, по шее, по ключице.

— Да. Каждую ночь.

— Что именно думала? Рассказывай, не стесняйся. Ты сюда не на кофе пришла.

Лена замялась, сглотнула. Говорить такое вслух было мучительно стыдно, но между ног всё сжалось от предвкушения. Его пальцы уже спускались к вырезу платья.

— Я думала... о том, что было на озере. Как вы... как вы меня в джипе... я вспоминала, как стояла раком, а вы меня трахаи. Все. И мне хотелось ещё.

— И что же именно мы делали? — Армен нащупал верхнюю пуговицу её платья, но не расстёгивал, а просто погладил, глядя прямо в глаза. — Скажи это громко, Лена. Чтобы Ашот и Карен тоже слышали. Они всю неделю мечтали об этом.

— Вы... — голос сорвался, она всхлипнула от стыда и возбуждения, — вы трахали меня. Во все дырки. В рот, в пизду, в задницу. Я кончала и орала. А потом глотала.

— Вот это правильный ответ, — Армен одобрительно кивнул и наконец расстегнул пуговицу. — Честный. Ты молодец, Лена. Ты учишься. А теперь покажи, как ты выполнила мой приказ.

Он откинулся назад и жестом велел ей встать. Лена, дрожа, поднялась, пригнув голову под низким потолком салона. Платье на ней было лёгкое, летнее, на пуговицах спереди.

— Снимай. Только медленно. Хочу полюбоваться.

Лена, преодолевая дрожь, стала расстёгивать пуговицы одну за другой. Ашот и Карен, не отрываясь, смотрели — один через плечо, другой в зеркало. Когда последняя пуговица поддалась, платье соскользнуло с плеч и упало к её ногам. Она осталась стоять в одних босоножках, абсолютно голая, под этими голодными взглядами. Воздух салона показался холодным на разгорячённой коже. Соски стояли тугими вишенками, между ног предательски блестело.

— Ах ты хитрая блядь, — довольно протянул Армен, окидывая её взглядом с ног до головы. — Реально без ничего. Даже без этих своих школьных труселей. Где оставила? В офисе?

— В мусорке, — еле слышно призналась Лена, и от звука собственного голоса её передёрнуло. — Ещё в туалете... сняла. Как вы велели.

Ашот присвистнул. Карен хмыкнул.

— Значит, целый день ходила голая под платьем, и никто из коллег не знал, что перед ними — текущая армянская шлюха? — Армен притянул её к себе, заставив сесть верхом на его колени. — Умница. Заслужила награду.

И снова, как неделю назад на озере, она оказалась абсолютно голой перед тремя мужчинами. Только теперь они были не на диком пляже, а в машине, припаркованной у её собственного подъезда. Где-то наверху была её квартира — та самая, где они с мужем прожили пять лет. Где-то через час сюда должен был вернуться Максим. А она сидела без трусов в машине с армянами и уже умоляла, чтобы её трахнули.

— Вот так, — Армен разглядывал её с таким откровенным, хозяйским удовольствием, будто оценивал породистую кобылу. — Уже лучше. Голая, мокрая, без белья. Как мы любим. А теперь иди ко мне.

Он протянул руку и резко, без предупреждения, притянул Лену к себе. Она ахнула, упав грудью на его рубашку, ощутив жар чужого тела и грубую ткань на сосках. Его пальцы тут же скользнули вниз, к лобку, и она замерла, перестав дышать. Армен не спешил — раздвинул её половые губы медленно, почти лениво, и в тишине салона раздался этот постыдный, смачный хлюпающий звук — словно в масло вошли. Лена тихо всхлипнула, спрятав лицо у него на плече. Внутри всё уже пылало, и каждое движение его пальца отзывалось электрической вспышкой в клиторе.

— Ого, — тут же оживился Ашот с переднего сиденья. — Что там у нас?

— Тут у нас озеро, — Армен вытащил палец и поднёс к лицу — тот блестел, был весь покрыт густой, прозрачной смазкой, и с него свисала длинная тягучая ниточка. — Смотри. Она даже мокрее, чем в прошлый раз. Течёт, как сучка во время течки. Неделю не трахалась и уже натекла на целый таз. Ты только понюхай, — он сунул палец Ашоту, и тот, ухмыльнувшись, втянул запах.

— Пахнет, как готовая дырка, — довольно констатировал Ашот. — Я же говорил: русские шлюхи не могут без армянских членов. Привыкают. Как к наркотику. Без дозы уже ломка.

Лена слышала это, и щёки пылали огнём. Но стыд плавился в той же топке, что и возбуждение. Она вдруг с пугающей ясностью поняла: да, её тело больше не принадлежит ни ей, ни мужу. Оно принадлежит этим трём самцам, и каждая клеточка тянется к ним, как цветок к солнцу. Без них — пустота и пресные ночи с дежурным супружеским сексом. С ними — она живая, истекающая соком, настоящая.

— Это правда, Лена? — Армен вернулся к ней и снова запустил палец внутрь, на этот раз глубже, до самого предела, почти касаясь матки. — Ты привыкла к нам? Твой муж тебя не удовлетворяет? Его маленький русский член не достаёт туда, куда достаём мы?

Его палец начал двигаться внутри — то сгибаясь, то вращаясь, и Лена застонала в голос, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг него, как тело само насаживается на эту наглую руку. С губ сорвался какой-то нечленораздельный, жалобный звук.

— Я... — она всхлипнула, когда он задел особенно чувствительную точку, — Да. Да, я привыкла. Муж... он хороший. Добрый. Заботливый. Но он... не вы. С ним я кончаю раз в месяц, а с вами... с вами я кончила за день больше, чем за пять лет брака.

— Не мы, — кивнул Армен, вытаскивая палец с очередным мокрым чмоканьем. — Вот именно. Твой муж — хороший парень. Но он не умеет трахать свою жену так, как это делают армяне. Ты наша. Твоя дырка, твой рот, твоя задница — всё наше. Ты поняла?

— Да... — прошептала она, и в этом "да" было смирение и абсолютное согласие.

Он расстегнул брюки, и его член вырвался наружу — длинный, с красивой розовой головкой, уже блестящей от смазки. Лена уставилась на него, не в силах отвести взгляд. Она помнила каждую венку, этот крутой изгиб влево, эту тяжесть. Её рот наполнился слюной от желания облизать, но ещё сильнее пульсировало там, внизу.

— Иди сюда, — Армен похлопал по своим коленям. — Садись. Медленно. Я хочу почувствовать, как твоя тугая пизда заново привыкает.

Лена, дрожа от нетерпения, перекинула ногу через его бёдра. Она зависла над ним, упираясь коленями в сиденье, и почувствовала, как горячая головка упирается прямо в раскрытые, мокрые складки. Армен взял её за бёдра, больно впившись пальцами, и начал опускать. Головка раздвинула половые губы, и Лена застонала — от первого, самого сладкого прикосновения.

— Медленно, — скомандовал он, придерживая её и не давая насадиться сразу. — Ты за неделю отвыкла. Дай своей дырочке вспомнить хозяина.

Она начала опускаться, буквально по миллиметру. Член входил невыносимо туго — за эту неделю верности мужу её мышцы сжались, сомкнулись, и теперь каждый сантиметр давался с трудом, с лёгкой, пьянящей болью. Лена чувствовала всё: как толстая головка проталкивается сквозь первый, самый узкий сфинктер, как ствол раздвигает рифлёные стенки, как набухшие вены проходят по самым чувствительным точкам. Она закрыла глаза и закусила губу, чтобы не закричать — но не от боли, а от переполняющего чувства наполненности. Её тело пело. Каждая клеточка кричала: «Да, да, вот так, ещё!» С каждым сантиметром она всё явственнее ощущала, что именно этого ей не хватало все эти ночи с Максимом — вот такой растянутости, такой заполненности, когда член упирается во что-то глубокое и запретное.

— Хорошо, — шептал Армен, и его голос вибрировал где-то у её ключицы. — Хорошая девочка. Принимаешь. Вспоминаешь, как быть настоящей женщиной. Давай, глубже, до самого конца. Я хочу, чтобы ты села полностью.

Лена, всхлипывая, продолжала опускаться. Член входил всё глубже, растягивая её до предела, и вот головка коснулась шейки матки — того самого заветного местечка, куда Максим не доставал никогда, — и Лена вскрикнула, запрокинув голову. По телу прошла горячая волна, мышцы влагалища конвульсивно сжались вокруг члена, и она поняла, что кончает — просто от того, что он вошёл до конца. Её тело сдалось, растворилось в этом чувстве принадлежности. Теперь она окончательно была их. Их шлюхой, их игрушкой, их Леной.

— Вся, — констатировал Армен с довольной, сытой усмешкой. — Вся поместилась, до самого донышка. Вспомнила, как это — сидеть на настоящем члене, а не на мунином огрызке?

— Да, — выдохнула она, и голос дрожал от переполнявших чувств. — Да, вспомнило... вспомнила.

— Вот так и сиди. Привыкай. Ощущай.

Лена замерла, боясь пошевелиться. Она сидела на его члене, насаженная до предела, как бабочка на булавку, и каждая клеточка её тела кричала от восторга. Внутренние мышцы жили своей жизнью — они обхватывали толстый ствол, сжимались, пульсировали в такт сердцебиению. Она чувствовала каждую венку, каждую выпуклость, головку, упирающуюся в шейку матки. Ощущение наполненности было таким полным, таким абсолютным, что хотелось плакать от счастья. Низ живота налился горячей тяжестью, клитор пульсировал, хотя к нему даже не прикасались. Армен гладил её по спине, по ягодицам, по бёдрам — успокаивающе, почти нежно, но эта нежность была собственнической. Его ладони оглаживали её как дорогую вещь, как трофей. Глаза оставались властными, хозяйскими. «Я его, — пронеслось в голове у Лены. — Я полностью его. И их всех. Моё тело больше не моё. Это их игрушка, их мясо, их дырочки. И это... правильно». От этой мысли по позвоночнику пробежал электрический разряд, и она непроизвольно сжалась вокруг члена, вырвав у Армена короткий, довольный выдох.

И тут с переднего сиденья раздался звук опускающегося стекла. А затем — голос Ашота, громкий, почти радостный:

— Максим! Друг! Какими судьбами?

Лена похолодела так, будто её окатили ледяной водой. Сердце рухнуло в пятки, потом взвилось к горлу и заколотилось где-то в висках. Влагалище рефлекторно сжалось вокруг члена Армена с такой силой, что тот поморщился и тихо чертыхнулся. Её мышцы словно пытались выдавить его, но одновременно втянуть ещё глубже — паника и похоть смешались в гремучий коктейль. «Боже, Максим, он здесь, он в двух шагах, а я голая, на члене, вся мокрая...» Мысль была удушающей и одновременно возбуждающей до дрожи. Стыд и ужас слились с животным восторгом, и Лена почувствовала, как становится ещё мокрее — смазка потекла по стволу члена прямо на кожаное сиденье.

— Тише, — прошептал Армен, прижав её к себе. Его горячие губы коснулись уха, и он заговорил тихо, вкрадчиво, как укротитель с испуганной тигрицей: — Не напрягайся, девочка. Сиди тихо. Он не увидит. Стекло тонированное, снаружи ничего не разглядеть. Твой муж сейчас поговорит с моими парнями и уйдёт. А ты просто сиди и молчи. Запоминай, как я тебя ебу, пока твой муж в метре от тебя. Это же именно то, чего ты хотела, да? Быть шлюхой у мужа под носом?

Снаружи раздался голос Максима — усталый, но приветливый, родной до боли:

— О, ребята! Какими судьбами в нашем районе?

Лена вздрогнула от этого голоса и снова сжалась, чувствуя, как стыд раскалённой лавой разливается по телу.

— Да вот, — Ашот высунулся в окно, — проезжали мимо, думали, может, вас увидим. Соскучились. Как дела, как работа?

— Да нормально. Устал как собака. Неделя была адская. А вы как?

— Тоже нормально. Отдыхаем потихоньку. Вспоминаем, как славно на озере посидели. Шашлык, коньячок...

В этот момент Армен начал двигаться. Медленно, почти незаметно — его руки держали Лену за бёдра, и он едва уловимо приподнимал её и снова опускал, насаживая на член. Лена закусила губу до боли, чтобы не застонать. Муж был в двух метрах. Муж разговаривал с Ашотом и Кареном. Муж не знал, что его жена — голая, мокрая, с чужим членом внутри — сидит на заднем сиденье и медленно, бесшумно трахается, пока он жалуется на усталость.

— А Лена как? — спросил Ашот, и в его голосе зазвучала та самая, особенная, маслянистая нота. — Не болеет? А то мы за неё переживаем. Очень... вкусная у тебя жена.

Лена почувствовала, как горят щёки. «Вкусная» — это слово резануло, и низ живота снова свело. Армен в этот момент особенно глубоко насадил её, и она едва сдержала всхлип.

— Нет, нормально всё, — ответил Максим. — Дома, наверное, уже. Я как раз иду, сейчас встретимся.

— Это хорошо, — Ашот кивнул. — Передавай ей привет. Мы тут как раз о ней вспоминали. Говорили, какая она у тебя... сладкая. Как персик. Так бы и съел.

— О чём именно? — Максим чуть напрягся, но по голосу было слышно — не понял.

— Да о том, какая она у тебя красивая. И как хорошо мы все вместе... провели время на озере. Надо будет повторить как-нибудь. А то у нас, знаешь, без неё уже не так весело. Привыкли.

— Надо, — согласился Максим. — Она, кстати, тоже говорила, что ей понравилось. Даже сказала, что никогда так не отдыхала.

Ашот и Карен переглянулись, и Карен впервые подал голос, бросив короткое:

— Она у тебя вообще... горячая штучка. Береги. А то уведут.

Максим рассмеялся, не поняв.

— Да кто ж её уведёт? Она у меня верная.

В этот момент Армен, словно озверев от этого опасного, пьянящего разговора, усилил темп. Его пальцы впились в бёдра Лены до синяков, и он начал вбиваться в неё снизу — резко, мощно, на всю длину. Каждый толчок выбивал из лёгких воздух. «Только бы не застонать, только бы не выдать себя...» — билось в голове, но тело предавало. Лена закрыла рот ладонью, вжимаясь лицом в плечо Армена, чувствуя, как слёзы стыда и наслаждения катятся по щекам. Глаза расширились от ужаса и восторга. Внутри всё сжималось в пульсирующий, горячий ком, приближался оргазм — быстрый, сокрушительный, неконтролируемый.

— Ну ладно, — донёсся голос Максима снаружи, — пойду я. Устал. Передавайте там всем привет.

— Обязательно, — ответил Ашот и, едва Максим отошёл на несколько шагов, вдруг включил музыку — громкую, с тяжёлыми басами, которая заполнила салон и заглушила все звуки.

— Всё, девочка, — прошептал он, убирая её ладонь ото рта. — Муж ушёл. Теперь можешь орать сколько влезет. Я обещал тебе трахнуть как следует — получай.

И он начал вбиваться в неё уже без всякой осторожности — сильно, глубоко, смачно. Каждый удар сопровождался влажным шлепком, каждый толчок вырывал из горла Лены громкий, животный стон. Она больше не сдерживалась — выгибалась под ним, царапала спину, обхватывала ногами и орала в голос, потому что весь скопившийся страх, всё напряжение требовали выхода. Армен трахал её жёстко, ритмично, с той самой армянской страстью, от которой она в прошлый раз потеряла рассудок. И Лена, чувствуя, как новый, ещё более мощный оргазм подкатывает к горлу, уже не думала ни о муже, ни о соседях, ни о стыде. Она была просто дырочкой, насаженной на член, и в этот момент это было единственной правдой.

Армен усмехнулся и продолжал трахать её — теперь уже в полную силу, не сдерживаясь. Каждый удар сотрясал её тело, он вбивался во влажную, разгорячённую глубину так, что джип начал заметно покачиваться. Если бы Максим всё ещё стоял рядом, он бы точно всё понял. Но Максим уже ушёл. А музыка гремела, заглушая её стоны. Лена насаживалась навстречу каждому толчку, чувствуя, как член ходит внутри неё настоящим поршнем — плотно, до самого предела. Внутренние мышцы сжимались вокруг ствола с какой-то первобытной жадностью, и каждая клеточка тела пела от ощущения наполненности. Он был такой твёрдый, такой горячий, такой родной внутри неё, что хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Она вцепилась пальцами в его плечи, зажмурившись, отдаваясь этому грубому, животному ритму, и тихо подвывала от удовольствия, потому что теперь можно было не сдерживаться.

Через минуту всё стихло. Ашот выключил музыку и обернулся. Лена всё ещё сидела на члене, раскрасневшаяся, потная, с растрёпанными волосами, прилипшими ко лбу. Она тяжело дышала, но не двигалась — боялась потерять это ощущение заполненности. Её вагина всё ещё пульсировала, сжимаясь вокруг него, как голодный рот.

— Ну что, ушёл муж? — спросил Армен, и его член дёрнулся внутри неё.

— Ушёл, — Ашот посмотрел на Лену, которая всё ещё сидела на члене, с явным удовольствием разглядывая её голое тело. — Как всё прошло?

— Отлично, — Армен погладил Лену по спине, провёл ладонью по ягодицам, чуть сжал. — Она кончила. Прямо пока муж рядом стоял. Молодец, шлюшка. Хорошо справилась. Я аж почувствовал, как её пизда сжалась — чуть не выдавила меня.

— Да ладно! — Ашот хохотнул. — От одного голоса мужа так завелась? Вот это темперамент.

— У неё не темперамент, — подал голос Карен с водительского места, — а зависимость. От наших членов. Муж ей теперь как диетический суп — безвкусно.

Лена не отвечала, только спрятала пылающее лицо в изгибе шеи Армена. Она всё ещё приходила в себя, но каждое их слово отдавалось горячей волной внизу живота. Они говорили о ней так, будто её здесь нет, обсуждали, как породистую суку на случке. И от этого унижения её вагина вновь предательски сжалась, выжав из Армена короткий смешок.

— Ладно, хватит нежностей, — скомандовал он, похлопав её по заду. — Слезай. Покажи, что ты помнишь, как сосать армянский леденец.

Лена медленно, с искренним сожалением, приподнялась. Член вышел из неё с влажным, смачным звуком, и она тут же почувствовала, как внутри стало пусто и холодно. Но времени скучать не было. Она послушно опустилась на колени в узком пространстве между сиденьями. Член Армена стоял перед ней — весь блестящий от её соков, с набухшей багровой головкой, длинный и властный.

Она не стала сразу брать его в рот. Вместо этого наклонилась ниже и, высунув язык, провела по всей длине ствола — от самого основания до головки, собирая собственную смазку. Солоноватый вкус собственного возбуждения смешался с терпким мужским вкусом. Армен одобрительно заурчал. Потом она опустилась ещё ниже, взяла в ладонь тяжёлую мошонку и стала покрывать её мелкими, влажными поцелуями. Яйца были горячими, тугими, кожа на них чуть сморщилась. Лена с усердием вылизывала каждое яичко по очереди, втягивала нежную кожу в рот, обводила языком, чувствуя, как Армен вздрагивает и запускает пальцы в её волосы.

— Вот это девочка, — прохрипел он. — Вспомнила науку. Не только член, но и всё хозяйство облизать.

— Мужу такое делала? — поинтересовался Ашот, снова обернувшись. — Или это только для нас, избранных?

Лена не могла ответить — рот был занят. Но она отрицательно покачала головой, не отрываясь от вылизывания мошонки. Это было только для них. Её мужу такое и не снилось.

— Слышь, Армен, она правда талант, — Карен даже развернулся вполоборота, чтобы лучше видеть. — Может, нам её на постоянную основу? Обучим, будет выездной шлюхой.

— Уже наша, — ответил Армен, поглаживая её по затылку. — Правда, сучка?

Лена оторвалась от яиц и, глядя ему прямо в глаза, прошептала: «Да, ваша». А потом широко открыла рот и одним глубоким движением вобрала член до самого горла. Головка упёрлась в нёбо, потом проскользнула глубже, в глотку. Лена задышала носом, преодолевая рвотный рефлекс, и начала двигаться — всё быстрее, всё с большим усердием. Слюна обильно текла по подбородку, капала на грудь, но ей было плевать. Она сосала с такой самозабвенной жадностью, будто хотела высосать из него всю душу. Её голова ритмично двигалась вперёд-назад, губы плотно обхватывали ствол, а язык безостановочно ласкал уздечку.

— Давай, хорошая моя, — Армен положил ладонь на её затылок и начал мягко направлять, надавливая. — Глубже. Я хочу кончить тебе в глотку. Хочу, чтобы ты проглотила всё, не пролив ни капли.

Лена ускорилась. Она насаживалась ртом до самого основания, чувствуя, как лобковые волосы щекочут нос. Рвотный рефлекс отступил — она научилась расслаблять горло, принимать его целиком. Челюсть ныла, но это была сладкая боль. И когда Армен внезапно зарычал, схватив её за голову обеими руками и прижав к себе, она поняла — сейчас.

Его член запульсировал у неё во рту, разбухая, а потом горячая, солоноватая сперма толчками ударила прямо в горло. Лена застонала, чувствуя, как густая жидкость заполняет рот, и начала судорожно глотать — жадно, послушно, не пропуская ни капли. Сперма была терпкой, чуть горьковатой, но именно этот вкус сводил её с ума. Он кончал долго, обильно, и она глотала и глотала, как послушная армянская соска, пока последние капли не стекли по её языку. Армен ослабил хватку, и она медленно выпустила член изо рта, напоследок облизав головку дочиста. Затем, глядя ему в глаза, открыла рот и показала пустой язык — всё проглочено, ни капли не пропало.

— Умница, — Армен откинулся на спинку, тяжело дыша. — Ты с каждым разом всё лучше. Муж твой — счастливый слепец.

— Спасибо, — выдохнула Лена, всё ещё стоя на коленях. Голос прозвучал хрипло, горло саднило после глубокого отсоса, и она сглотнула остатки вязкой, терпкой слюны, смешанной с его спермой. Этот вкус — солоновато-горьковатый, чуть отдающий мускусом — заполнил весь рот, растёкся по языку, по нёбу, и она чувствовала его каждой клеточкой. Не просто вкус мужского семени — вкус власти, унижения и собственного падения, которое было слаще любого десерта. — Спасибо, что покормил.

В салоне повисла секундная тишина, в которую Лена вложила всю свою благодарность и обожание. А потом все трое — Армен, Ашот, Карен — расхохотались громко, раскатисто.

— Нет, вы слышали? — Ашот, вытирая выступившие от смеха слёзы, хлопнул ладонью по приборной панели. — «Спасибо, что покормил»! Это лучшая женщина, которую я встречал за последние десять лет! Блядь, да она не просто шлюха, она — сокровище! Представляю, как её муж удивился бы, узнав, что его Леночка на коленях благодарит за порцию армянского протеина.

— А ты заметил, как она облизалась? — добавил Карен, бросив взгляд в зеркало. — Как кошка после сметаны. Вкусно, Лен? Или просто вежливая девочка?

— Очень вкусно, — честно ответила Лена, и голос её дрогнул от переполняющих чувств. Она всё ещё ощущала на языке это тепло, эту густоту, и от мысли, что это был Армен, её низ живота снова сладко заныл. — Правда, очень.

— Действительно, — Армен всё ещё улыбался, но в его глазах читалась гордость собственника. — Лена, ты уникальна. Знаешь об этом? Не каждая замужняя баба, отсосав у троих, скажет «спасибо, что покормил» и облизнётся, как от деликатеса. Ты особенная. Наша особая шлюшка.

— Теперь знаю, — ответила она, и на её губах расцвела тихая, пьяная улыбка. В этот момент ей было наплевать на всё: на мужа, на мораль, на то, какой она выглядит. Она была благодарна. Благодарна за то, что её приняли такой, за то, что её тело использовали на полную, за то, что её рот до сих пор хранил вкус его спермы, а бёдра — следы его пальцев.

Она начала одеваться — медленно, с ленивой грацией. Трусиков не было, она просто натянула юбку на голое тело, ощущая, как влага, всё ещё сочащаяся из неё, скользит по внутренней стороне бедра. Блузка прилипла к разгорячённой коже. Она застёгивала пуговицы, а Армен, поправляя брюки, продолжал смотреть на неё с той же хозяйскою нежностью.

— Мы за тобой завтра заедем, — произнёс он, пока Ашот заводил двигатель. — В десять утра. В горы поедем. Будут девчонки — Кристина и Вика. И будет твой муж, если ты его, конечно, уговоришь. Как думаешь, он снова поведётся?

— Я уговорю, — пообещала Лена, и голос её прозвучал твёрдо. — Он у меня доверчивый. Скажу, что хотим повторить тот пикник. Ему понравилось.

— Вот и славно. А теперь иди. Отдыхай. Набирайся сил. — Армен наклонился и, взяв её за подбородок, запечатлел на губах короткий, но властный поцелуй, в котором она вновь ощутила вкус его семени. — Завтра будет долгий день, и я хочу, чтобы ты снова была голодной. Поняла?

— Да, — прошептала она, выходя из машины.

Лена вышла из машины. Дверь захлопнулась. Джип мягко тронулся с места и скрылся за поворотом. И, уже стоя на асфальте, босая, с растрёпанными волосами, она прижала пальцы к губам, сохраняя этот вкус как самую дорогую награду. Она постояла ещё несколько секунд у подъезда, вдыхая прохладный вечерний воздух, а потом повернулась и пошла домой.

Максим уже сидел на кухне — в своей любимой растянутой футболке, пил чай и тупо листал новости в телефоне. Такой родной, такой домашний. При виде него у Лены внутри всё сжалось в тугой комок из нежности, вины и острого, постыдного возбуждения. Только что её имели в рот и вагину, она глотала чужую сперму, а теперь этот ни о чём не подозревающий человек, её муж, мирно сидит и ждёт её с молоком.

— Привет, — бросил он, не поднимая глаз. — Ты где была? Я думал, ты уже дома.

Она скинула туфли, стараясь не выдать дрожи в коленях. Влагалище всё ещё пульсировало, напоминая о недавнем вторжении, и по внутренней стороне бедра, там, где не было трусиков, предательски ползла тёплая струйка её собственной смазки, смешанная с остатками его предэякулята. Она сжала мышцы, пытаясь удержать эту влагу внутри, но та всё равно скользила, грозя испачкать юбку.

— В магазин ходила, — Лена повесила сумку на крючок, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Молоко закончилось. А ты? Как работа?

— Ужасно. — Максим наконец оторвался от экрана и посмотрел на неё. — Но представляешь, я встретил этих ребят, армян, прямо у нашего подъезда. Говорят, проезжали мимо. Передавали тебе привет.

У Лены внутри всё обмерло и одновременно вспыхнуло жаром. Сердце застучало где-то в горле. «Господи, он только что говорил с мужчинами, которые меня трахали, а я в этот момент сидела голая на члене у Армена и кончала...»

— Да? — она выдавила нейтральный тон, но щёки предательски запылали. Пришлось отвернуться к холодильнику, чтобы муж не заметил. — Приятно. Хорошие ребята.

— Хорошие, — беззаботно согласился Максим, снова утыкаясь в телефон. — Спрашивали, не хотим ли мы завтра в горы. Говорят, компания собирается. Палатки, шашлыки, всё как в прошлый раз. Даже девчонки будут — Кристина и Вика.

Лена мысленно усмехнулась, чувствуя, как вкус спермы Армена всё ещё держится на нёбе, плотный, солоноватый. Она провела языком по зубам, сглатывая остатки, и этот вкус напомнил ей о его хозяйском поцелуе на прощание. «Ты даже не представляешь, муженёк, куда мы завтра поедем и чем я там буду заниматься с этими "хорошими ребятами"».

— И что ты ответил?

— Я сказал — надо у тебя спросить. Ты как, хочешь?

Лена подошла к нему, наклонилась и поцеловала в щёку. В этом простом движении была целая буря чувств: она любила его и презирала себя, она хотела защитить его от правды и одновременно возбуждалась от обмана. От её кожи всё ещё пахло чужим мужчиной, из пор сочился запах секса и коньяка, и когда она прижалась губами к его небритой щеке, во рту отчётливо ощутила Армена. Она замерла на секунду, боясь, что Максим почувствует — запах, вкус, что-то. Но он лишь рассеянно погладил её по спине.

— Хочу, — сказала она, и голос прозвучал тихо, но с такой порочной, глубинной убеждённостью, что её саму бросило в дрожь. — Очень хочу.

Это была чистая правда. Хотела снова оказаться между ними, хотела, чтобы её ебали, пока муж будет сидеть у костра и не догадываться. И от этой мысли она ещё сильнее прижалась к Максиму, обнимая его за плечи, чувствуя, как мокрая смазка впитывается в юбку, а губы всё ещё хранят вкус армянской спермы. «Прости, родной. Я люблю тебя. Но я их шлюха».

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555