Полуденное солнце стояло в зените, заливая пляж нещадным, белым светом. Воздух дрожал над песком, и даже в тени тента было душно — густой, пряный воздух, пропитанный запахом шашлыка, коньяка и разогретых сосновых иголок. Цикады звенели так громко, что их треск, казалось, проникал под кожу, сливаясь с пульсацией крови в висках.

После купания все снова собрались у стола. Девушки — Кристина и Вика — наконец выползли из палатки. Обе выглядели помятыми, но довольными. Кристина была в том же коротком халате, что и ночью, и под ним, судя по всему, ничего не было. Вика накинула полупрозрачную тунику, сквозь которую просвечивали соски и темный треугольник внизу живота. Они лениво пили айран, заедая его зеленью и лавашом, и почти не участвовали в разговорах — видимо, прошлая ночь действительно вымотала их.

Максим, напротив, был в ударе. После утренней порции коньяка его настроение резко пошло вверх, и теперь он, раскрасневшийся, потный, активно жестикулируя, рассказывал какую-то историю из своей офисной жизни. Ашот слушал его с добродушной ухмылкой, периодически подливая и себе, и ему.

—. ..и представляете, заходит эта мымра из бухгалтерии, — Максим размахивал руками, чуть не расплескивая коньяк из бокала, — и говорит: «Максим Алексеевич, у вас в отчете за третий квартал дебет с кредитом не сходится на пятнадцать копеек!» На пятнадцать копеек, вы представляете?! Я ей говорю: «Людмила Петровна, да я вам из своего кармана эти пятнадцать копеек докину, только отстаньте!» А она: «Нет, это нарушение финансовой дисциплины!» Во даёт, а?

— Жестокая женщина, — согласился Ашот. — У нас в Армении таких нет. У нас бухгалтеры — душа компании. Коньяк пьют вместе с директором, а отчеты... какие отчеты? Шашлык важнее!

Все засмеялись. Лена тоже улыбалась, сидя на подушках и потягивая разбавленное водой вино. После сцены на озере она старалась держаться спокойно, но внутри все еще дрожало. Образ члена Карена перед её лицом никак не выходил из головы. Она все время возвращалась к нему мысленно — к этим мокрым, блестящим яйцам, к толстому стволу, к тому, как близко он был. Ещё секунда — и она могла бы коснуться его губами. Ещё секунда — и она бы...

— Лен, ты чего молчишь? — Максим повернулся к ней. — Скучаешь?

— Нет-нет, — она тряхнула головой, прогоняя наваждение. — Просто жарко. И я немного устала после купания.

— Надо выпить, — авторитетно заявил Ашот. — От усталости лучшее средство — хороший тост. Давай, Карен, скажи что-нибудь душевное.

Карен, сидевший в своем кресле с гитарой, поднял глаза. Он редко говорил, но когда открывал рот, все замолкали.

— Есть такая притча, — начал он негромко, перебирая струны. — Один старый горец сказал сыну: «Если ты встретил красивую женщину и не захотел её — ты не мужчина. Если захотел, но не попробовал — ты дурак. Если попробовал, но не смог удержать — ты слабак». Сын спросил: «А если я встретил, захотел, попробовал и удержал?» Старик ответил: «Тогда ты — армянин». Так выпьем же за то, чтобы каждый мужчина за этим столом чувствовал себя армянином, а каждая женщина — желанной!

— Отлично! — Максим поднял бокал. — Я прям чувствую себя армянином! Ленка, за тебя!

Лена чокнулась с ним, но взгляд её был устремлен не на мужа, а куда-то в сторону. Армен сидел справа от неё — она не заметила, как он оказался так близко. Их бёдра почти соприкасались. Она чувствовала жар его тела даже сквозь тонкую ткань сарафана.

После тоста завязался новый разговор. Ашот вспомнил очередной анекдот — на этот раз про гаишника и блондинку, — и Максим хохотал так громко, что его смех эхом разносился над озером. Вика и Кристина о чем-то шептались между собой. Карен играл на гитаре.

И тут Лена почувствовала это. Сперва — лишь тень прикосновения, горячее пятно на пояснице, такое лёгкое, что можно было списать на ветерок с озера. Она даже не шевельнулась. Но через секунду ладонь вернулась — уже увереннее, шире, накрыла низ спины, и жар просочился сквозь тонкий сарафан, будто клеймо. Пальцы Армена чуть сжали ткань, сминая её, и двинулись вниз — к кромке трусиков, туда, где ягодицы переходили в бёдра. Лена замерла. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось где-то в горле, гулко, тошнотворно. Она скосила глаза вправо: Армен сидел с рассеянной улыбкой, глядя на Ашота, который как раз заканчивал очередную байку про гаишника. Максим — её муж — захохотал, запрокинув голову, и от этого звука стыд полоснул Лену наотмашь, жгучий, липкий. Она хотела отстраниться, хотела скинуть чужую руку, но тело предало — осталось недвижимым, только бёдра сами собой чуть раздвинулись, впуская жар.

Ладонь скользнула выше по позвоночнику, к лопаткам, заставляя выгнуться, и Лена ощутила, как соски мгновенно набухают, твердеют, упираясь в мокрый от пота купальник. От стыда их жгло, они стали болезненно чувствительными, и ей казалось — все видят, как под сарафаном проступили две тугие горошины. Армен словно прочёл её панику: его пальцы обвели талию и легли на живот — горячие, требовательные, грубые. Он не ласкал — он брал. Кончиками пальцев нащупал резинку бикини и нырнул под неё, сразу находя клитор сквозь влажную ткань трусиков. Лена вздрогнула и прикусила губу до боли. Под его подушечками клитор пульсировал, набухал, а половые губы распухали, становились скользкими от выступившей смазки. Он надавил сильнее, раздвигая складки прямо через мокрый хлопок, массируя круговыми движениями, и от этого грязного, бесстыдного трения у неё потемнело в глазах.

Она попыталась сосредоточиться на голосе мужа — Максим как раз рассказывал что-то про дебет с кредитом, размахивая бокалом, — но слова доносились будто сквозь вату. Весь мир сузился до этой руки, до этих пальцев, которые трахали её сквозь трусики, пока она сидела в метре от ничего не подозревающего мужа. Стыд обжигал щёки, разливался по шее, но вместе с ним росло и возбуждение — тёмное, вязкое, скручивающее низ живота. Она чувствовала, как трусики насквозь промокли, как смазка просочилась на бёдра, и знала: ещё немного — и Армен почувствует эту влагу кожей. Ей было до дрожи стыдно, но именно этот стыд, именно опасность быть застуканной заставляли её влагалище жадно сжиматься, а клитор — ныть от желания.

Тогда Армен убрал руку с промежности и повёл выше. Лена едва не застонала от разочарования — но уже в следующую секунду его пальцы скользнули под лифчик, сдвинули влажную чашечку и накрыли грудь. Она была полной, разгорячённой, сосок стоял так твёрдо, что касание обожгло. Армен зажал его между большим и указательным, сжал, выкрутил — боль прострелила до самого паха, и Лена рефлекторно сжала бёдра, пытаясь унять пульсацию.

— Лен, ты чего молчишь? Скучаешь? — голос Максима пробился сквозь пелену.

Она вздрогнула, распахнула глаза.

— Нет-нет, просто жарко, — голос сорвался, она надеялась, муж не заметит.

— Надо выпить, — встрял Ашот, и все зашумели, зазвенели бокалами. А рука Армена продолжала мять её грудь — то одну, то другую, — пальцы пощипывали соски, оттягивали, скручивали, пока они не стали багровыми и влажными от его пота. Лена чувствовала, как по внутренней стороне бедра ползёт капля смазки, как трусики прилипли к распухшим половым губам, как клитор ноет в такт ударам сердца.

Она украдкой глянула на Армена — он по-прежнему улыбался, глядя перед собой, и только желваки на скулах выдавали напряжение. Его пальцы снова нырнули вниз, на этот раз бесцеремонно отодвинув ластовицу трусиков в сторону. Голая, мокрая плоть коснулась его ладони. Он раздвинул большие половые губы, провёл средним пальцем по всей длине — от входа, сочащегося соком, до клитора, — и Лена едва не вскрикнула.

Её ноздри раздувались, дыхание стало частым и поверхностным. Муж в двадцати сантиметрах от неё хохотал над анекдотом, а чужой палец обводил её клитор, проникал между складок, собирал смазку, размазывал по промежности, пока всё там не стало мокрым, горячим, распухшим.

— Ты вся течёшь, — прошептал Армен, и его горячее дыхание обожгло ухо. — Как последняя шлюха.

Стыдно? Она кивнула, не в силах выдавить ни слова, и слёзы унижения защипали глаза. Но когда его палец наконец толкнулся внутрь, в горячую, тесную глубину, Лена поняла: стыд только раззадоривает её, делает мокрее, податливее. Она хотела, чтобы он продолжал. Хотела, чтобы взял её прямо здесь, при всех, при муже. И от этой мысли новый поток смазки залил его ладонь.

И она — против воли, против совести, против всего, что считала правильным, — едва заметно кивнула.

— Тогда скажи, — его дыхание обжигало ухо. — Скажи, чего ты хочешь.

— В джип, — выдохнула она почти беззвучно. — Пойдем в джип.

Армен убрал руку. Медленно, неторопливо, как будто ничего не произошло. Он потянулся, хрустнув суставами, и поднялся.

— Пойду проверю, как там музыка в машине, — сказал он громко, обращаясь ко всем. — А то аккумулятор, кажется, садится. Лена, ты вроде в технике разбираешься? Поможешь мне?

Это было настолько нелепое, настолько прозрачное приглашение, что в любой другой ситуации Лена рассмеялась бы. Но сейчас она просто встала, чувствуя, как подгибаются колени.

— Да, конечно. Я сейчас.

Она пошла за Арменом ко второму джипу — тому самому, где вчера Вика стояла на коленях. Максим что-то крикнул им вслед — что-то про то, чтобы она не задерживалась, — но она уже не слышала. Весь мир сузился до этой широкой спины впереди, до этой двери, которая открылась перед ней, до этого темного, прохладного салона, пахнущего кожей и мужским одеколоном.

Она забралась внутрь. Армен закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

В салоне было полутемно — тонированные стекла пропускали лишь мягкий, приглушенный свет. Кожаные сиденья были прохладными. Лена опустилась на заднее сиденье, и Армен сел рядом.

— Ну вот, — сказал он, разглядывая её. — Мы одни. А теперь сними это.

Он кивнул на сарафан. Лена, не сводя с него глаз, стянула легкую ткань через голову. Потом, чуть поколебавшись, потянулась к застежке бикини.

— Не надо, — Армен остановил её. — Я сам.

Он протянул руку и медленно, словно разворачивая дорогой подарок, спустил бретельки с её плеч. Чашечки упали, обнажив грудь — полную, с крупными темно-розовыми сосками, которые затвердели от возбуждения и прохладного воздуха салона. Армен несколько секунд просто смотрел, и в его взгляде было столько голода, что Лена поежилась. Потом он наклонился и взял один сосок в рот — горячий, влажный, требовательный. Его язык закружил вокруг затвердевшей вершинки, зубы чуть прикусили, и Лена застонала в голос — впервые за этот день.

— Тише, — он оторвался от её груди и усмехнулся. — Твой муж услышит. Хотя... ты ведь этого и боишься, да? Что он услышит? Что войдет сюда и увидит свою жену голой, с чужим мужиком?

Она не ответила, только закусила губу. А Армен уже стягивал с неё трусики. Они были мокрыми насквозь — когда он снял их, между ногой и тканью потянулась тонкая ниточка смазки. Армен поднес трусики к лицу, вдохнул запах и ухмыльнулся.

— Совсем девочка поплыла. Давно мужика не было?

Лена зажмурилась, и стыд накрыл её с головой — липкий, обжигающий, он пульсировал где-то в солнечном сплетении, подступал к горлу горячим комком. Ей было до дрожи стыдно, до слёз, которые уже щипали глаза, но именно этот стыд, это унизительное осознание собственной грязи лишь сильнее распаляли её. Влагалище сжималось в голодных спазмах, смазка текла по промежности, пачкая кожаное сиденье, а клитор ныл так отчаянно, что Лена готова была умолять.

Армен смотрел на неё сверху вниз, расстёгивая шорты. Когда ткань упала, его член вырвался на свободу — толстый, тёмный от прилившей крови, с могучей багровой головкой, лоснящейся от выступившей смазки. Капля повисла на уздечке, сорвалась и тягучей нитью упала Лене на живот. Она не могла отвести взгляд. В полумраке салона этот член казался орудием пытки — угрожающим, прекрасным в своей животной мощи. Запах мужской плоти, резкий, мускусный, ударил в ноздри, и Лена судорожно сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается в предвкушении.

— Ложись, — скомандовал он, и голос прозвучал будто удар хлыста.

Она откинулась на спину, и кожа сиденья обожгла лопатки холодом. Армен взял её за лодыжки — грубо, сильно, — и задрал ноги вверх, закинув их себе на плечи. Теперь она была раскрыта до предела, совершенно беспомощна. Её влагалище, распухшее, налитое кровью, блестело от обильной смазки; большие половые губы разошлись в стороны, обнажая малые — сморщенные, влажные, трепещущие. Клитор выступил из-под капюшона, красный и тугой, умоляя о прикосновении. Из входа сочилась прозрачная густая жидкость, стекая вниз по ложбинке между ягодиц и собираясь лужицей на сиденье.

Армен замер на несколько секунд, разглядывая её с откровенным, хищным восхищением. От его взгляда Лене казалось, что её выставили напоказ перед всем миром, и стыд запульсировал с новой силой, но вместе с ним нахлынула и острая, извращённая гордость: она была желанна, она была красива в своей похоти.

— Боже, какая красота, — выдохнул он, и его голос прозвучал почти благоговейно, но тут же сорвался в циничную усмешку. — Муж твой идиот. Такую пизду дома держать и не пользоваться.

Армен не спешил. Он смотрел на её раскрытую, истекающую соком промежность с выражением гурмана, и его палец лег на клитор — не нежно, а требовательно, сразу надавив так, что Лена вздрогнула и заскулила.

— Тише, тише, — протянул он, — успеешь ещё накричаться. Дай-ка я посмотрю, что там у тебя внутри. Муж твой наверняка даже не знает, как твоя пизда выглядит, а я сейчас изучу всю.

Он обвёл указательным пальцем набухшие малые губы, медленно, словно обрисовывая контур, а затем погрузил его во влагалище — всего на одну фалангу, покручивая, собирая обильную, тягучую смазку. Лена застонала и попыталась насадиться глубже, но Армен схватил её за бедро и удержал.

— Лежи смирно, сучка. Я сам решу, когда. Сейчас я буду играть с твоей дырочкой, а ты будешь смотреть. Поняла?

Лена послушно опустила взгляд. Она видела свою вульву, распухшую, красную, с разошедшимися губами, и его палец, который медленно, мучительно медленно погружался в неё. Вход растягивался, обхватывая палец плотным кольцом, и с каждым движением наружу выталкивалась новая порция смазки — беловатой, кремообразной, она стекала по его пальцам и капала на сиденье. Зрелище было настолько развратным, настолько постыдным, что Лена застонала в голос, не в силах оторваться. Её бёдра дрожали, но она не отводила глаз, как приказано.

— Хорошая дырочка, узкая, — прокомментировал Армен, добавляя второй палец. Он ввёл средний палец рядом с указательным, и Лена вскрикнула от распирания. Два пальца, сложенные вместе, растягивали влагалище куда сильнее, заставляя стенки раздвигаться до лёгкой, сладкой боли.

— Смотри, как она меня хочет. Голодная пизда. Давно тебя не кормили, да? Муж, поди, только сверху попрыгает и спать. А эта пизда хочет, чтобы в ней копались, разминали, долбили. Сейчас я тебе покажу, что такое настоящий интерес.

Он начал двигать пальцами внутри неё, медленно, но глубоко, проталкивая их до самого предела. Кончики пальцев упёрлись в шейку матки — тугую, твёрдую выпуклость, — и Лена застонала, чувствуя, как от прикосновения к этой запретной точке низ живота простреливает острой судорогой. Армен надавил сильнее, массируя шейку круговыми движениями, и из неё брызнула новая порция смазки, прямо на его ладонь.

— О, какая чувствительная матка! — восхитился он, не сбавляя напора. — Я до неё пальцами достаю, а представь, что будет, когда я членом ударю? Ты у меня захлебнёшься. Может, прямо сейчас кончишь от пальцев? Смотри на меня.

Лена подняла на него затуманенные глаза, полные стыда и наслаждения. Он продолжал разрабатывать её влагалище, то вбивая пальцы глубоко до шейки, то выходя почти полностью и снова погружаясь, и с каждым движением раздавался мокрый, хлюпающий звук, от которого у неё горели уши. Она чувствовала, как смазка течёт по промежности, по анусу, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг его пальцев, пытаясь засосать их ещё глубже. Ей было невыносимо стыдно, что она так бурно реагирует на простое копание пальцами, но именно этот стыд, именно осознание того, что она, замужняя женщина, развалилась перед чужим мужиком и течёт, как последняя шлюха, заставляло её стонать всё громче.

— Тебе нравится, когда я копаюсь в твоей грязной дырке, да? — Армен наклонился к её уху, не прекращая двигать пальцами. — Муж твой где-то там, за стеклом, а ты тут под моими пальцами развалилась, как дешёвая шлюха. Скажи, кто ты.

— Я... я грязная шлюха! — выкрикнула Лена, закатив глаза, и её влагалище сжалось так сильно, что пальцы Армена едва не вытолкнуло наружу. — Трахай меня, пожалуйста, хватит мучить, прошу!

Армен довольно хмыкнул и резко вытащил пальцы — с громким, чавкающим звуком, оставив её зияющую, пульсирующую от пустоты. Он поднёс влажные, блестящие от смазки пальцы к её лицу и, глядя в глаза, медленно облизал их, смакуя вкус. — Сладкая. Такую пизду грех не трахнуть. Но ты попросишь. Как следует попросишь.

— Скажи, чего ты хочешь, — Армен подался вперёд, и его член упёрся головкой прямо в распахнутый вход. Она почувствовала прикосновение — горячее, бархатистое, твёрдое, — и всё тело пронзила дрожь.

Головка надавила, раздвигая половые губы, но лишь слегка, дразняще, не проникая внутрь. Смазка тут же растеклась по ней, смешиваясь с его собственной, и влажный, хлюпающий звук наполнил салон. — Скажи это вслух, Лена.

— Я... я хочу... — голос сорвался, горло перехватило от унижения.

— Что? Не слышу. Громче. Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Хочешь армянский член в свою русскую пизду?

Эти грубые, пошлые слова хлестнули её, как пощёчина, но именно они сломали последний барьер. Стыд взорвался и обернулся чистым, концентрированным возбуждением. Лена застонала, выгнулась навстречу, чувствуя, как смазка течёт по ягодицам, и выкрикнула, уже не заботясь о том, услышат ли снаружи:

— Да! Да, хочу! Трахни меня! Трахни своей армянской пиздой!

— Русская сучка хочет армянского члена, — процедил Армен с довольной ухмылкой. — Ну, получай.

И он вошёл. Сначала — лишь головка. Лена вскрикнула, потому что ощущение было совершенно иным, чем с мужем. Головка была крупной, твёрдой, она раздвигала внутренние складки с властной неспешностью, заставляя стенки влагалища растягиваться до лёгкой, сладкой боли. Вход поддавался неохотно, сжимаясь вокруг инородной плоти, но обильная смазка делала своё дело: головка скользила всё глубже, проталкиваясь сквозь тесное, горячее кольцо мышц. Лена чувствовала каждый миллиметр — как разбухшая вена на стволе трётся о верхнюю стенку, как уздечка задевает чувствительную зону прямо за лобковой костью, как головка раздвигает её, заполняя собой пустоту, о существовании которой она и не подозревала.

Армен не спешил. Он входил медленно, мучительно медленно, давая ей прочувствовать всю длину. Его член погружался в неё, как раскалённый поршень, и Лена смотрела вниз, заворожённая открывшимся зрелищем. Её вульва, растянутая до предела, обхватывала его ствол, словно тугая перчатка. Малые губы натянулись на багровой головке, большие разошлись, открывая взгляду то, как плоть вбирает плоть. С каждым толчком из неё выдавливалась смазка — беловатая, кремообразная, она собиралась колечком у основания члена и стекала вниз, смешиваясь с потом.

— Смотри, — прошептал Армен, и его голос был полон тёмного триумфа. — Смотри, как твоя пизда хочет мой член. Давно тебя так не трахали?

Лена не могла ответить — только застонала, чувствуя, как член упирается куда-то глубоко-глубоко, в самую сердцевину её существа. Стенки влагалища сжимались вокруг него в судорожных спазмах, словно пытались втянуть ещё глубже. Это было завораживающее, почти гипнотическое зрелище — видеть, как часть тебя исчезает в чужом теле, ощущать, как тебя заполняют до отказа, до лёгкой боли, до звёзд перед глазами. Стыд, унижение, страх — всё смешалось в один пульсирующий ком наслаждения, и Лена поняла: она погибла. Погибла для прежней жизни. Теперь она принадлежит этому члену, этому мужчине, этому мгновению абсолютной, запретной свободы.

Он вошёл до конца и замер, давая ей прочувствовать всю глубину вторжения. Лена задохнулась — ей казалось, что этот огромный, твёрдый член достаёт до самого горла, распирает внутренности, занимает всё пространство внутри неё. Боль и наслаждение сплелись в один пульсирующий комок, и стенки влагалища сами собой сжались вокруг его ствола, жадно, предательски. Армен это почувствовал и тихо, издевательски засмеялся, глядя ей прямо в глаза.

— Уже хочешь кончить? Дёргаешься вся, скулишь. Нет, рано. Я ещё не натрахался. Думала, я быстренько, как твой муж-недоёбыш? Забудусь и оставлю тебя пустой? Не-е-ет, сучка. Я буду долбить тебя, пока ты не запомнишь каждую жилу на моём члене. Пока твоя пизда не начнёт сама меня узнавать.

Он начал двигаться — медленно, размеренно, почти лениво, с каким-то хозяйским превосходством. Выходил почти полностью, так что головка цеплялась за распухшие половые губы и растягивала вход, а затем снова погружался до упора, выбивая воздух из лёгких. Каждое движение сопровождалось влажным, хлюпающим звуком — её густая смазка смешивалась с его, и джип наполнился этой грязной, непристойной музыкой. Армен наклонился, схватил её за подбородок и заставил опустить взгляд вниз.

— Смотри! Смотри, как твоя дырка заглатывает мой член. Открой глаза, я сказал! Видишь? Растянулась вся, мокрая, красная, как у сучки во время течки. Хорошая дырочка. Узкая, жадная. Давно не трахали.

Лена попыталась отвернуться — стыд душил, обжигал щёки, но тело предавало. Её бёдра сами приподнимались навстречу, влагалище обхватывало член с отчаянной силой, высасывая, втягивая глубже. Она только стонала, закатив глаза, и ногти впивались в кожаное сиденье, оставляя царапины. Каждый толчок отдавался эхом во всём теле; груди колыхались, пот стекал по вискам, а между ног всё горело и текло. Её разум кричал «остановись», но бедра уже подмахивали в такт его движениям, насаживаясь на член с голодной, животной покорностью.

Армен ускорился. Теперь он вбивался в неё с силой, с яростью, и джип раскачивался — точно так же, как вчера, когда она подглядывала. Лена вспомнила тот момент: как стояла за деревом, как в ней закипало возбуждение, как она представляла себя на месте Кристины. И вот она здесь. Сама стала той женщиной в джипе. Той, которую трахают, пока муж сидит у костра и ни о чём не догадывается. От этой мысли стыд полоснул ножом, но тут же переплавился в острое, запретное наслаждение.

— Твой муж, — Армен словно прочитал её мысли, не сбавляя темпа, — он там, наверное, думает, что ты мне с аккумулятором помогаешь. А ты подо мной раздвинула ноги, как последняя шлюха. Грязная, похотливая шлюха. Изменяешь мужу с первым встречным. Скажи, кто ты?

— Я... я... не... — попыталась возразить она, но новый, особенно глубокий толчок выбил из лёгких весь воздух.

— Не шлюха? — Армен грубо схватил её за волосы, наматывая на кулак, и заставил смотреть ему в глаза, продолжая вколачиваться. — А кто же ты? Верная жена? Верные жёны не текут от одного прикосновения. Верные жёны не смотрят на чужие члены, как голодные кошки. Верные жёны не стонут под другим мужиком, пока их муж пьёт коньяк. Ты — шлюха, Лена. Ты всегда была шлюхой. Просто ждала, пока кто-то это увидит и трахнет тебя по-настоящему. Скажи это! Скажи: «Я шлюха».

Он замедлился, почти остановился, оставляя только головку внутри, и замер, не давая ей желанного трения. Лена заскулила, задрожала, слёзы брызнули из глаз — но не от боли или обиды, а от странного, почти религиозного катарсиса. Все эти годы она подавляла в себе эту тёмную, голодную, ненасытную часть, а сейчас, когда её унижали, называли самыми грязными словами, эта часть наконец вырвалась на свободу. Ей было стыдно — до дрожи, до подступающей к горлу тошноты, — но именно этот стыд заставлял её вагину сжиматься сильнее, именно он делал каждое прикосновение невыносимо острым. Она хотела ещё. Хотела, чтобы унижение было полным, абсолютным, чтобы ничего святого не осталось.

— Да! — закричала она, уже не заботясь о том, услышит ли кто снаружи. — Да, я шлюха! Грязная, похотливая шлюха! Трахай меня! Сильнее! Ещё! Пожалуйста!

— Вот так-то лучше, — Армен с довольным рыком схватил её за бёдра, оставляя синяки, и вогнал член до самого основания. Его мошонка шлёпала по её ягодицам с мокрым, развратным звуком. Хлюпанье стало совсем громким, неприличным, оно сливалось с их дыханием и скрипом рессор. — Признала. Хорошая девочка. Честная шлюха — это лучше, чем лживая жена. А теперь: Кто твой господин?

— Ты! Ты мой господин! — простонала она, чувствуя, как его член вбивается в саму матку, как от каждого удара по телу разливается парализующая волна удовольствия.

— Что ты такое?

— Я армянская подстилка! — выкрикнула Лена, уже не соображая, что несёт. — Я дырка для армянского члена! Трахай меня!

Армен зарычал и начал трахать её в бешеном темпе. Его пальцы впивались в её плоть, он наклонялся и кусал её соски, оставляя красные следы, и с каждым толчком Лена чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел, как приближается что-то огромное, неотвратимое. Но каждый раз, когда она уже была на грани, Армен вдруг менял ритм — замедлялся, выходил наполовину, дразнил, — и волна отступала, оставляя после себя мучительную, ноющую пустоту. Она скулила, молила, но он лишь злорадно улыбался. Он играл с ней, как кошка с мышью, растягивая удовольствие, и понимал, что она полностью, безраздельно принадлежит ему — телом и душой.

— Хочешь кончить? — выдохнул он, и в этом шёпоте смешались ярость и издёвка. Его бёдра на мгновение замерли, оставляя только головку внутри, и Лена заскулила от невыносимой пустоты.

— Да! Пожалуйста! — простонала она, слёзы стыда и отчаяния текли по вискам.

— Тогда умоляй. Как следует умоляй. Скажи: «Пожалуйста, трахни меня сильнее, мой господин, залей мою грязную пизду своей армянской спермой». Повторяй слово в слово, или я сейчас выйду и пойду к мужу — расскажу, как ты тут течёшь.

Лена всхлипнула. Унижение было таким полным, что ей казалось — кожа горит, а низ живота сводит судорогой.

— Пожалуйста... трахни меня сильнее... мой господин... залей мою грязную пизду своей армянской спермой! — выкрикнула она, и каждое пошлое слово било её наотмашь, но именно они заставили влагалище жадно сжаться, умоляя о наполнении.

— Вот так, — Армен одобрительно рыкнул и вбился в неё с удвоенной, почти звериной силой. Его пальцы впились в бёдра, оставляя синяки, и он принялся долбить её влагалище с хлюпающим, чавкающим звуком.

Член ходил как безжалостный поршень: головка каждым толчком раздвигала внутренние складки, проскальзывала по шейке матки и вколачивалась в самую глубь, а выходя — вытягивала за собой смазку, которая теперь текла по её анусу и капала на сиденье. Лена уже не контролировала своё тело — оно извивалось на сиденье, груди подпрыгивали в такт ударам, из горла вырывались высокие, срывающиеся, животные стоны, и с каждым толчком она чувствовала, как внутри нарастает нечто невыносимо огромное.

И тут Армен зарычал — низко, утробно, по-звериному. Его член разбух, стал ещё твёрже, вены вздулись, и Лена вдруг с ужасающей ясностью поняла: сейчас. Он кончает. Прямо в неё. Без презерватива.

Волна паники захлестнула её — «я же могу забеременеть, нет, не надо, вытащи» — но прежде чем она успела выдавить хоть слово, горячая, густая сперма ударила в самую матку. Первый толчок был таким мощным, что Лена вскрикнула. Яйца Армена сжались, подтянулись, и она ощутила, как по стволу проходят пульсирующие волны, выталкивая в неё всё новые и новые порции вязкой, обжигающе горячей жидкости. Он кончал долго — толчок за толчком, рыча от наслаждения, — и сперма заполняла её до краёв, смешиваясь с её соками, переполняя влагалище. И тут случилось то, чего Лена никак не ожидала: вместо того чтобы ужаснуться, она почувствовала, как её влагалище начинает конвульсивно сжиматься, высасывая из него всё до последней капли. Паническая мысль «я забеременею, у меня будет ребёнок от чужого, армянский ребёнок» внезапно отозвалась диким, извращённым возбуждением. Она представила, как растёт живот, как муж ухаживает за ней, не зная, что носит под сердцем чужого сына, как она родит смуглого черноволосого мальчика с глазами Армена — и от этих образов её накрыла вторая волна дрожи. Стыд смешался с гордостью, страх — с восторгом, и она закричала, сжимая член внутри.

— Чувствуешь? — прорычал Армен, не двигаясь. Он рухнул на неё всем телом, придавил к сиденью, и его член, всё ещё твёрдый, оставался глубоко внутри, запечатывая сперму. Его лицо оказалось у самого её уха, горячее дыхание обжигало шею.

— Чувствуешь, как армянская сперма заполняет твою русскую матку? Булькает там. Сейчас она приживётся, я знаю. Ты родишь мне сына. Маленького армянина. А муж твой будет пелёнки стирать и думать, что это его. Ты этого хочешь? Скажи.

Лена всхлипнула, слёзы текли по щекам.

— Да... да, хочу... я хочу родить тебе, господин... хочу, чтобы меня разорвало от твоей спермы... — прошептала она, и сама ужаснулась собственным словам, но это была правда. В этот момент она готова была отдать всё, лишь бы он остался в ней навсегда.

Армен хрипло рассмеялся и укусил её за мочку уха.

— Вот так, сучка. Теперь ты меченая. Теперь ты моя территория. Лежи и не двигайся, пока я решу, что хватит. Я хочу, чтобы ты впитала всю армянскую сперму. Чтобы ты пропиталась мой спермой. Чтобы завтра, когда будешь целовать мужа, ты чувствовала во рту мой вкус.

Он лежал на ней, распластавшись, долго — может, минуту, может, пять. Лена ощущала его тяжесть, пот, стекающий с его груди на её живот, и главное — всё ещё пульсирующий внутри член, который постепенно уменьшался, но всё равно заполнял её. Сперма, смешанная со смазкой, начала просачиваться наружу вдоль ствола, горячими струйками стекая по промежности, и Лена чувствовала, как она холодеет на коже. Ей было стыдно до слёз, но одновременно её клитор, оставленный без внимания, ныл от неудовлетворённости, и она понимала: оргазма не было. Армен кончил, а её бросил на самом пике, разрядившись в неё, как в унитаз. И от этого — от последнего, финального унижения — её возбуждение стало почти невыносимым.

Наконец Армен пошевелился. Он медленно, с видимым усилием приподнялся на локтях, и его член, всё ещё влажный и блестящий, начал выходить. Лена застонала от внезапной пустоты. Она видела, как головка выскальзывает наружу — огромная, багровая, лоснящаяся от спермы и её соков, — и следом за ней из растянутого входа хлынула бело-мутная жидкость. Всё это потекло по ягодицам, собираясь лужицей на кожаном сиденье. Лена смотрела на его член, который всё ещё был внушительного размера, хотя уже опал и висел тяжело и влажно. Капельки спермы свисали с уздечки, запах — резкий, мускусный — ударил в ноздри, и она поняла, что запомнит этот запах на всю жизнь.

Армен, заметив её прикованный к члену взгляд, усмехнулся. Вместо того чтобы обтереться, он перехватил свой ещё влажный, блестящий от их смешанных соков член у основания и наклонился ниже. Его ладонь легла Лене на затылок, пальцы грубо намотали волосы, и он подтянул её лицо к своему паху.

— Открой рот, сучка. Вылизывай. Ты же хочешь ещё, я вижу. Хочешь почувствовать вкус своей грязной измены?

Лена всхлипнула от унижения, но послушно приоткрыла губы. Головка, багровая, распухшая, с каплей спермы на уздечке, коснулась её нижней губы, размазывая по ней вязкую, солоноватую влагу. Запах ударил в ноздри — резкий, животный, смесь её собственной смазки и его семени, — и она, уже не колеблясь, жадно обхватила головку губами. Её язык скользнул по щели, собирая остатки спермы, пробуя на вкус терпкую, чуть горьковатую жидкость. Она облизала всю головку, словно леденец, и принялась обсасывать её, втягивая член глубже, постанывая от отчаянного желания.

— Вот так, — Армен смотрел на неё сверху вниз, не ослабляя хватки в волосах, и его дыхание снова стало тяжёлым. — Высоси всё, до последней капли. Жадно, как настоящая армянская соска. Тебе мало было моей спермы внутри, теперь ты хочешь её и в рот? Хочешь, жить с моим членом между губ?

Лена не ответила — она просто застонала, не выпуская член изо рта. Её язык обвёл вену по всей длине ствола, собрал остатки смазки, а затем она снова вобрала головку и начала сосать, ритмично, глубоко, как будто пыталась вытянуть из него ещё хоть каплю. Вкус спермы и её собственных выделений наполнил рот, и ей казалось, что она пробует сам грех — запретный, пьянящий, полностью подчиняющий. Она думала о том, что ещё несколько часов назад этот рот целовал муж, а теперь он чистит член любовника, и от этой мысли между ног снова стало влажно.

— Всё, хватит, — Армен с явной неохотой отодвинул её голову. Его член вышел изо рта с влажным чавканьем, и ниточка слюны потянулась от губ к головке. Он застегнул шорты, поправил рубашку и посмотрел на неё сверху вниз с выражением сытого, ленивого превосходства.

— Отлично. Спасибо, Лена. Теперь ты и вправду пахнешь мной изнутри и снаружи. Отдыхай. Скоро, может, Ашот зайдёт — ему тоже надо слить. Не скучай.

Он открыл дверь и вышел. Лена осталась лежать на заднем сиденье — голая, растрёпанная, с раздвинутыми ногами, из которых медленно вытекало чужое семя. Она смотрела в потолок джипа, и внутри разрастался не просто голод, а настоящая экзистенциальная жажда. Оргазм, который был так близко, отступил и теперь пульсировал где-то внизу живота, мучительный, неудовлетворённый. Ей нужно было больше. Ей нужно было всё. Эта встреча не утолила её — она только разожгла пламя, в котором сгорели последние остатки стыда и верности. Остался только чистый, концентрированный голод. Снаружи доносились голоса — Ашот рассказывал очередную историю, Максим смеялся, Карен тренькал на гитаре. Никто ничего не заметил. Для них всё шло своим чередом.

А Лена лежала, чувствуя, как сперма стекает по внутренней стороне бедра на кожаное сиденье, как живот всё ещё сжимается в предвкушении, и думала только об одном: кто будет следующим. И когда в дверь джипа постучали, она уже знала ответ.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555