В кабинете следователя стояла тяжелая, спертая тишина, нарушаемая лишь шелестом переворачиваемых страниц и редким скрипом старого стула. 1937 год наложил свой отпечаток на всё: на пожелтевшие обои, на массивную дубовую мебель, на сам воздух, пропитанный запахом махорки и страха. Оля стояла посреди комнаты, нервно сжимая руки перед собой. Ее живот, заметно округлившийся, выдавал положение, которое в другое время радовало бы, а сейчас лишь добавляло уязвимости. Она чувствовала, как холодный пот проступает на спине.

Следователь Никитин, мужчина с тяжелым, одутловатым лицом и маленькими, водянистыми глазами, не спешил поднимать взгляд. Он методично перебирал лежащие перед ним документы, словно выискивая там самую мелкую ошибку, которая могла бы стать фатальной. Наконец, он отодвинул бумаги в сторону, снял очки и медленно протер их платком.

— Вашему мужу, — начал Никитин голосом, лишенным каких-либо эмоций, — грозит расстрел. Документы уже подготовлены, приговор подписан.

Оля пошатнулась, ей пришлось ухватиться за край спинки стула, чтобы не упасть. Комнату закружило, стены словно сдвинулись, сжимая ее в тиски.

— Но, — Никитин продолжил, слегка наклонившись вперед, — бюрократия — вещь сложная. Бывают обстоятельства, когда бумага теряет свою силу. Только от тебя зависит его судьба, Ольга. Только от твоего желания помочь ему в эту трудную минуту.

Он не добавил больше ни слова, но смысл висел в воздухе, плотный и осязаемый, как табачный дым. Оля смотрела на его блестящую лысину, на пуговицы кителя, туго натянутые на животе, и понимала, что выбора у нее нет. Цена была названа, и она должна была её заплатить. Она сглотнула ком в горле, чувствуя, как пересыхает во рту.

— Я согласна, — прошептала она, едва слышно, но в тишине кабинета эти слова прозвучали как гром.

Никитин удовлетворенно кивнул, не проявляя ни удивления, ни жалости. Он потянулся к черному телефонному аппарату на столе, снял трубку и коротко бросил в диск:

— Марину ко мне.

Он положил трубку на рычаг и откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Прошло не больше минуты. Дверь бесшумно открылась, и на пороге появилась девушка. Это была Марина — высокая статная фигура в форме НКВД. Густые черные волосы были туго прибраны назад, обнажая строгий, холодный профиль, но глаза её горели темным, жадным огнем. Она щелкнула каблуками, делая шаг по направлению к столу.

— Помоги Оле, — лениво бросил Никитин, махнув рукой в сторону беременной женщины.

Марина подошла к Оле не как служебное лицо к арестанту, а как хищник к жертве, которую уже загнали в угол. Она взяла Олю за локоть, и та, повинуясь легкому, но непреклонному давлению, шагнула вперед. Марина отвела ее к дивану, стоящему у стены, покрытому выцветшей зеленой тканью. Она усадила Олю, заставив присесть на самый край.

Оля замерла, боясь пошевелиться. Марина стояла между ее разведенных коленей, медленно наклоняясь. С легким звуком отстегнулись пуговицы на Олиной блузке. Марина приподняла ткань, затем и тонкую комбинацию, обнажая тяжелые, набухшие от беременности груди. Кожа была бледной, с проступавшими под ней синими венами, а соски уже налились темным румянцем в ожидании прикосновения.

Марина не стала церемониться. Она опустила голову и прижалась губами к мягкой плоти, тут же захватив сосок ртом. Язык скользнул по чувствительной коже, заставив Олю резко вдохнуть. Марина начала сосать с жадностью, делая сильные, ритмичные движения, от которых к молочным железам приливала горячая кровь. Оля невольно откинула голову назад, упираясь затылком в стену, и глубокий, срывающийся стон вырвался из её горла. Это было странное, пугающее наслаждение, смешанное со стыдом, но тело реагировало вопреки разуму.

В этот момент Никитин поднялся со стула. Он расстегнул ширинку брюк, и его член, уже твердый и налившийся, вывалился наружу, тяжело повисая вниз. Он подошел к дивану, стоявшему боком, и Марина на мгновение отвлеклась, освободив Олину грудь, но лишь для того, чтобы придать телу нужное положение. Никитин взял Олю за бедра, резко приподнял её юбку и, ухватившись за резинку панталон, спустил их до колен.

Взгляд Оли затуманился. Она видела перед собой мужской орган, готовый к действию, и чувствовала, как Марина снова возвращается к её соскам, теперь уже более настойчиво. Никитин раздвинул её ноги шире, уперевшись коленями в край дивана. Он навалился на нее, и Оля почувствовала, как горячая головка члена касается её влажных половых губ. Без долгих прелюдий он резко вошел внутрь, до самого упора.

Оля ахнула, тело напряглось, натягиваясь, как струна. Никитин начал трахать ее жестко и ритмично, каждый толчок заставляя её тело дрожать и вдавливаться в мягкую обивку кушетки. Слизь смазывала вход, и член скользил легко, с чмокающими звуками, наполняя кабинет непристойной музыкой.

— Ты видишь, как хорошо ты это делаешь, — прохрипел Никитин в такт своим движениям, хватая Олю за плечи.

Марина тем временем не оставила грудь без внимания. Она продолжала ласкать соски языком и зубами, а её свободная рука скользнула по животу вниз, к тому месту, где соединялись тела Оли и следователя, но затем вернулась обратно, сжимая и массируя вторую грудь, заставляя Олю извиваться от двойного стимула.

Оля стонала, не в силах сдерживать звуки. Это был не просто стон боли или удовольствия, это был звук, с которым из нее выходило напряжение, копившееся неделями. Марина выпрямилась и, наклонившись, прижалась своими губами к губам Оли, заглушая её крики проникающим поцелуем. Оля почувствовала чужой язык во рту, вкус помады и табака, и ответила на поцелуй, теряя остатки контроля. Марина гладила её груди, щипала соски, усиливая возбуждение до предела.

Никитин учащал темп. Его дыхание сбилось, лицо покрылось пятнами. Он вонзался в Олю с силой, словно пытаясь сломать её, подчинить полностью. Оля, зажатая между двумя телами, ощущала себя вещью, инструментом для утехи, и это осознание вызывало странный, извращенный жар в низу живота.

С последним, глубоким рывком Никитин застонал и резко выдернул член из мокрой пещеры. Он взял его в руку и несколько раз резко дергнул, направляя на обнаженную грудь Оли. Горячая струя спермы с силой ударила по её коже, заливая соски и живот белыми, липкими потеками. Марина тут же отстранилась, позволяя Никитину завершить своё дело, наблюдая за тем, как семя стекает по коже беременной женщины.

Никитин тяжело опустился на край дивана, застегивая брюки. Он вытер лоб платком и посмотрел на Олю, которая лежала, раскинув руки, с тяжелым дыханием и блестящими от возбуждения глазами.

— Вот и всё, — сказал он, его голос снова стал холодным и официальным. — Ты спасла мужа. Бумаги будут пересмотрены.

Он помолчал, глядя на её испачканную грудь, и добавил с легкой усмешкой:

— И помни, Оля, ты все делаешь добровольно. Никто тебя не заставлял.

Оля молча кивнула, чувствуя, как по её щекам текут слезы, смешиваясь с потом, а на коже засыхает чужая сперма — печать её спасения и позора.

243   3   +10 [1]

Нквд