Два часа превратились в вечность. Андрей не находил себе места, перемещаясь из кухни в гостиную, из гостиной в коридор, словно зверь в клетке. Виски, выпитый залпом, не притупил чувств, а только обострил их, сделал восприятие болезненно-ярким. Каждый нерв был натянут до предела, и когда телефон наконец завибрировал в его ладони, он вздрогнул всем телом.

На экране высветилось: "Катя". Он ответил мгновенно.

— Андрей! — голос жены звучал торопливо, почти весело, но за этим весельем угадывалась какая-то лихорадочная, нервная дрожь. — Слушай, тут такое дело... Мы после тренировки решили прокатиться за город. Тут турбаза, гостиница маленькая, очень милая. И до дома далеко, уже поздно, я устала. Можно я... мы тут заночуем? Утром сразу приеду.

В трубке снова слышались мужские голоса — на этот раз ближе, отчетливее. Они переговаривались о чем-то, смеялись, и этот смех казался Андрею наглым, хозяйским, словно они уже считали Катю своей.

— В гостинице? — переспросил он, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Кать, я могу приехать. Скажи только адрес. Я заберу тебя. Прямо сейчас.

— Нет-нет-нет! — она запротестовала слишком быстро, слишком горячо. — Не надо меня забирать! Тут... тут такая компания хорошая, мне очень хорошо. Честное слово. Отдыхаю душой. Ты же сам хотел, чтобы я раскрепостилась, помнишь?

Последняя фраза ударила под дых. Андрей промолчал, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев.

— Андрюш, — голос Кати вдруг стал вкрадчивым, провокационным, — ты не ревнуешь? Скажи честно. Ревнуешь?

Вопрос был задан тем же игривым тоном, что и в прошлый раз на диване. Она наслаждалась. Она купалась в его ревности, как в теплой ванне после долгого дня. И у него не было сил лгать.

— Ладно, — выдохнул он, принимая поражение. — Оставайся. Но скажи хотя бы адрес. И номер комнаты. Чтобы я знал, где ты.

На том конце возникла пауза. Катя явно отвлеклась. Он услышал её приглушенный голос — она говорила не ему, тем, кто был рядом:

— Да подождите вы... Дайте сказать... Андрей? — снова в трубку. — Какой адрес? Ну, я даже не знаю... тут где-то за...

Договорить она не успела. Её голос перебил шум, и дальше Андрей услышал обрывки фраз, которые она, видимо, адресовала своим спутникам, забыв прикрыть микрофон или просто не успев отвести телефон:

— Не лезь туда... эй, я сказала хватит... она уже раздолбана, не закрывается совсем... целый день ведь...

Кровь застыла в жилах Андрея. Смысл этих слов доходил до него медленно, как яд, просачивающийся сквозь сосуды. "Раздолбана". "Не закрывается". "Целый день". О ком она говорит? Что за чудовищный жаргон? О себе? Или они обсуждают какую-то другую женщину? Но других женщин там не было.

Мужской баритон пророкотал что-то одобрительное, послышался гогот. Затем ещё одна фраза Кати — на этот раз совсем тихая, но Андрей расслышал каждое слово:

— И сосать устала... пожалуйста, дайте передохнуть...

Это было сказано не ему. Это было сказано тем, кто стоял рядом — тем, кому она позволяла то, что никогда не должна была позволять. Перед глазами Андрея поплыли круги. Он открыл рот, чтобы закричать, потребовать объяснений, но из горла вырвался только сдавленный хрип.

В трубке началась возня. Кто-то, кажется, пытался отнять телефон. Затем — звук, который он уже слышал сегодня: ритмичные, влажные шлепки тела о тело. Только теперь они были громче, чаще, настойчивее, словно действие происходило в метре от телефона. Катя, судя по звуку, пыталась одновременно удерживать трубку и... что-то ещё. Её дыхание стало рваным, прерывистым.

— Андрей... — заговорила она торопливо, путаясь в словах, — ты не думай ничего такого... мне просто... ой... мне просто очень хорошо... тут компания... весёлая... Вадим и его друг... они такие... ах... внимательные...

Шлепки участились. К ним добавился новый звук — тихие, почти жалобные всхлипы, которые срывались с её губ. Сопротивляется она или, наоборот, полностью отдалась происходящему, Андрей не мог понять. Возможно, и то, и другое разом.

— Катя! — крикнул он в трубку. — Катя, что происходит?!

— Всё хорошо! — её голос сорвался на стон, долгий, протяжный, полный той самой разнузданной интонации, которую он уже слышал сегодня. — О-о-ох... любимый... мне так... так приятно... я тебе потом...

На заднем плане мужской голос скомандовал что-то отрывистое, другой расхохотался. Звук ударов стал глубже, тяжелее — словно били не ладонью, а чем-то более весомым. Телом о тело. Катя вскрикнула, но тут же подавила крик, превратив его в сдавленное мычание, будто ей зажали рот.

— Пока, любимый! — выпалила она в трубку, и в этом "любимый" было столько отчаяния и столько наслаждения одновременно, что Андрей не понял, к кому оно обращено: к нему или к тому, кто сейчас... — Я утром приеду! Всё! Целую!

И связь оборвалась.

Андрей стоял посреди кухни с телефоном в опущенной руке. Тишина, наступившая после гудков, была оглушительной, словно его поместили в вакуум. Он слышал только стук собственного сердца — тяжелый, глухой, как похоронный барабан. Перед глазами стояла картина, которую он не мог и не хотел додумывать до конца: гостиничный номер, двое мужчин, его жена — его Катя — раздетая, доступная, измученная, но не насытившаяся.

"Она уже раздолбана, не закрывается..." — эхом звенело в голове. "Сосать устала". К кому относились эти слова? Кто их произнес? Его жена? Та самая Катя, которая неделю назад стеснялась открытого декольте?

Он рухнул на стул. Истерика, которую он сдерживал весь вечер, всё же не прорвалась слезами или криком — она ушла внутрь, свернувшись там тугим, отравленным клубком. Ревность, ярость, унижение — всё это полыхало в груди, но где-то на самом дне, в подлом и грязном закоулке сознания, пульсировало возбуждение. То самое, от которого он открещивался, которое ненавидел, но не мог изгнать. Его жена сейчас в гостинице. С двумя мужчинами. И она сказала: "Мне очень хорошо".

А он сидит здесь и ничего не делает. Потому что сам её туда отправил. Сам поливал этот сад, в котором теперь хозяйничали чужие садовники.

Ночь только начиналась, и она обещала быть бесконечной. До утра оставалась целая вечность — вечность, за которую его жену успеют разобрать по частям, по кусочкам, по вздохам и стонам. А он, Андрей, останется здесь, в пустой квартире, слушать тишину и ждать.

Ночь обрушилась на Андрея всей своей безысходной тяжестью. Он лежал в пустой постели, глядя в потолок, который тонул в серой предрассветной мгле. Сна не было ни в одном глазу. Тело ныло от усталости, но мозг, перегретый образами и звуками, работать не переставал. Он прокручивал в голове последний разговор снова и снова: «она уже раздолбана, не закрывается», «сосать устала», шлепки, стоны, её прощальное «пока, любимый».

Фантазии, одна невыносимее другой, терзали его. Он представлял гостиничный номер — тесный, душный, с продавленным диваном. Представлял Катю, её обнажённое тело, блестящее от пота. Представлял чужие руки, тянущиеся к ней с двух сторон. Представлял её лицо — искажённое мукой и наслаждением, с размазанной помадой, с закрытыми глазами. И от этих картин его собственная плоть предательски каменела. Он ненавидел себя. Но поделать ничего не мог.

Он уже почти задремал, провалившись в тяжёлое, липкое полузабытьё, когда телефон снова взорвался вибрацией. Андрей вздрогнул, сердце подпрыгнуло к горлу. На экране высветился неизвестный номер.

— Алло, — голос его прозвучал хрипло спросонья.

— Андрей? Доброй ночи. Это Вадим.

Мир качнулся и встал на место. Тот самый Вадим. Голос был молодым, baritone, с легкой хрипотцой — но говорил он странно, с паузами, словно одновременно делал что-то ритмичное. Андрей явственно различил на заднем плане уже знакомые звуки: тихие, размеренные шлепки, приглушённый женский стон — короткий, будто сквозь сжатые зубы.

— Да, я слушаю, — произнёс Андрей, и ему стоило невероятных усилий сохранить ровный, спокойный тон. Он не хотел выдать себя. Не хотел показать, что понимает.

— Я хотел лично вас заверить... — Вадим сделал секундную паузу, его дыхание сбилось, —. ..что с Катей всё в порядке. Мы... — ещё одна пауза, на этот раз с едва слышным, влажным чавканьем, —. ..мы решили остаться за городом. Тут турбаза, гостиница. Домой далеко ехать, дорога плохая. Я прошу у вас разрешения, чтобы Катя переночевала с нами. Она очень устала.

На заднем плане раздалось приглушённое мычание — женское, высокое, переходящее в жалобный всхлип. Андрей сжал трубку до хруста. Всё внутри него кричало, но внешне он остался спокоен.

— Да, я понимаю, — ответил он ровно. — Если вы считаете, что так удобнее... я не против. Передайте Кате, чтобы отдохнула.

— Спасибо, — выдохнул Вадим, и в его голосе Андрею почудилась странная, почти издевательская благодарность. — Вы очень... понимающий муж. Очень.

Он сделал ещё несколько ритмичных движений — судя по звуку, его дыхание участилось — и затем, словно спохватившись, добавил:

— Я передам трубку своему другу. Артёму. Он тоже хочет познакомиться. Вы не против?

Не дожидаясь ответа, трубка перешла из рук в руки. Теперь заговорил другой голос — ниже, грубее, с каким-то нагловатым оттенком. Но и он говорил сбивчиво, с придыханием, словно в этот самый момент кто-то занимался нижней частью его тела.

— Добр-рый вечер, Андрей, — пробасил Артём, и его речь то и дело прерывалась короткими, сдавленными вздохами. — Оч-чень рад познакомиться. Катя о вас много... ах... рассказывала. Вы отличный... м-м-м... мужик. Я ценю ваше... чёрт... ваше доверие.

В трубке раздался характерный сосущий звук — влажный, ритмичный, тот самый, что Андрей слышал при прошлом звонке. Теперь он был ближе, громче, отчётливее. К нему добавилось едва уловимое женское мычание — будто кто-то пытался что-то сказать с набитым ртом. Горло Андрея сдавил спазм. Он зажмурился, но голос, когда он заговорил, прозвучал почти буднично:

— Взаимно. Как там Катя? Она рядом?

— Рядом, — Артём слегка задохнулся, сделал паузу, словно пытаясь совладать с ощущениями. — Оч-чень рядом. Даже слишком... ха-ха. Она замечательная. Такая... отзывчивая. Мы тут номер сняли люкс, — он выделил слово «люкс» с нарочитой многозначительностью. — Кровать огромная, все трое помещаемся. Других номеров не было, представляете? Пришлось брать этот.

— Трое? — переспросил Андрей, хотя прекрасно понял смысл сказанного.

— Ну да. Я, Вадим и Катя. Три человека. Большая кровать. Всё удобно, не переживайте. Катя посередине, ей тепло, комфортно. Она уже... м-м-м... спит почти. Утомилась за день.

В трубке снова раздалось женское мычание — на этот раз громче, почти протестующее, но тут же перешедшее в долгий, вибрирующий стон. Кто-то из мужчин тихо рассмеялся. Сосущий звук усилился. Андрей представил, как его жена, стоя на коленях, обслуживает одного, пока другой говорит с ним, её мужем, по телефону. И эта мысль, уничтожающая и стыдная, одновременно обожгла его волной возбуждения.

— Я надеюсь, ей там удобно, — произнёс он, ненавидя себя за эти слова. — Вы уж позаботьтесь о ней.

— О, мы заботимся, — Артём хохотнул, но смех тут же прервался судорожным вдохом. — Оч-чень... активно заботимся. Она в надёжных руках. В четырёх руках, можно сказать. И... — он снова сделал паузу, голос его стал напряжённым, —. ..и не только руках. Ох, боже... Катя... да...

Он, кажется, забыл, что говорит с мужем, и на секунду полностью ушёл в ощущения. Затем, опомнившись, резко выдохнул:

— Ладно, Андрей, приятно было пообщаться. Не волнуйтесь. Завтра привезём вашу жену в целости. Ну, почти в целости. — Он снова хохотнул, на этот раз почти злорадно. — Шучу. До связи.

Трубка снова перешла к Вадиму. Тот, запыхавшийся сильнее, добавил:

— Андрей, вы не против, если Катя утром сама перезвонит? Сейчас она... занята. Немного. Очень.

— Пусть перезвонит, — глухо ответил Андрей. — Спокойной ночи.

— И вам спокойной... — в трубке раздался финальный, самый громкий стон Кати — долгий, почти звериный, — и связь оборвалась.

Андрей опустил телефон на грудь. Тишина в спальне стала невыносимой. Он лежал, парализованный, и слушал, как кровь стучит в висках. Всё произошло. Прямо сейчас, в этом самом «люксе» с огромной кроватью, его жена отдавалась двоим мужчинам, пока они, не прерываясь, разговаривали с ним по телефону. И он — он культурно, спокойно, рассудительно дал на это разрешение.

Слёз не было. Крика — тоже. Было только это жгучее, постыдное, невыносимое возбуждение и чувство полного, абсолютного падения. Он сам создал этот мир. И теперь этот мир поглощал его с потрохами.

Ночь после разговора с Вадимом и его другом стала для Андрея самой длинной в жизни. Он лежал в темноте с открытыми глазами, и тишина квартиры была хуже любой пытки. Каждая минута растягивалась в вечность, а мозг, отравленный ревностью и возбуждением, безостановочно рисовал картины — одну мучительнее и откровеннее другой.

Он видел их номер люкс. Видел огромную кровать, о которой говорил Артём. Видел Катю, лежащую посередине — обнаженную, распластанную, с разведенными ногами. Её кожа блестит от пота, волосы разметались по подушке, глаза закатились. С одной стороны к ней прижимается Вадим — молодой, поджарый, с наглой ухмылкой на губах. С другой — Артём, коренастый, волосатый, с грубыми руками. Их пальцы везде: на её груди, на животе, между ног. Они мнут её, сжимают, проникают внутрь.

Вот Вадим наклоняется и целует её в губы — глубоко, влажно, засовывая язык так далеко, что она задыхается. Вот Артём приподнимает её бедра и входит сзади — резко, без предупреждения. Катя вскрикивает, но крик тут же превращается в стон. Её пальцы вцепляются в простыни. Она выгибается, подставляясь, принимая его целиком.

Андрей перевернулся на бок, сжимая кулаки. Сердце колотилось где-то в горле. Он ненавидел эти образы. Он ненавидел себя за то, что они его возбуждают. Но воображение не останавливалось.

Вот Катя уже на коленях. Её губы, те самые, что он целовал двадцать лет, сомкнуты вокруг плоти Вадима. Она двигает головой ритмично, старательно, а тот стонет и запускает пальцы в её волосы. Артём в это время пристраивается сзади — не в лоно, а выше, туда, куда она никогда не позволяла войти даже мужу. «Больно», — всегда говорила она Андрею. «Не надо, мне больно». А теперь? Теперь она, возможно, даже не сопротивляется. Возможно, ей это нравится.

Картина сменилась. Теперь она лежит на спине, а они оба над ней — один входит в рот, другой в лоно. Ритмично, синхронно, как единый механизм. Катя мычит, захлебывается, но не отстраняется. Её тело блестит от пота и чужих соков. Мужские руки сжимают её грудь, оставляя красные следы. Кто-то шлепает её по бедру — тот самый звук, что Андрей слышал в трубке. Она вздрагивает, но не протестует.

Потом они меняются местами. Потом переворачивают её. Потом ставят раком. Потом снова кладут на спину. Потом — Андрей уже не понимал, что реальность, а что бред его воспаленного мозга, — к первым двум присоединяются другие. Ещё тени, ещё фигуры, ещё руки. Они обступают кровать, ждут своей очереди, и Катя тянется к ним, зовёт их, умоляет...

— Хватит! — прошептал Андрей в пустоту, но воображение не подчинялось.

Возбуждение — темное, стыдное, всепоглощающее — накрывало его волнами. Он ненавидел себя. Ненавидел свою слабость. Ненавидел эту животную реакцию тела, которое предавало его разум. Но поделать ничего не мог. Ревность и желание сплелись в такой тугой узел, что разорвать его было невозможно. Одно питало другое. Мысль о том, что его жену имеют двое мужчин одновременно, вызывала ярость — и тут же, следом, острейшее, почти болезненное возбуждение.

Под утро он провалился в тяжелое, липкое полузабытье. И там, на грани сна и яви, его настиг новый кошмар. Ему снилась Катя — полностью обнаженная, стоящая на какой-то сцене. Вокруг неё толпились мужчины. Много мужчин. Десятки. Все голые, все возбужденные. Они тянули к ней руки, окружали её плотным кольцом, и она улыбалась им — той самой сытой, довольной улыбкой, что он видел на её лице всю прошлую неделю. Она позволяла им всё. Она хотела их всех. А он, Андрей, стоял в углу и не мог даже пошевелиться — невидимый, беспомощный, жалкий.

Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось так, словно готово было проломить ребра. За окном занимался серый, пасмурный рассвет.

И тут раздался звонок в дверь. Настойчивый, требовательный, режущий утреннюю тишину.

Андрей вскочил с кровати. Голова кружилась, ноги были ватными. Он набросил халат и, спотыкаясь, побежал в прихожую. Звонок не умолкал — кто-то давил на кнопку, не отпуская.

Он распахнул дверь и замер.

На пороге стоял старик. Седой, с аккуратной бородкой, в потертой кожаной куртке. У него было доброе, морщинистое лицо, но сейчас оно выражало крайнюю степень раздражения. Одной рукой он придерживал дверной косяк, другой — практически тащил на себе Катю. Она висела на нем всем телом, не в состоянии стоять самостоятельно. Глаза её были полузакрыты, голова безвольно моталась из стороны в сторону. От нее разило алкоголем — резко, невыносимо, словно она искупалась в спиртном.

— Ты кто такой? — с порога рявкнул старик. — Брат? Муж? Мне заняться нечем — пьяных баб по утрам таскать? Она у меня в такси отрубилась! Еле довез! Адрес бормотала невнятно, минут десять разбирал! Эта баба совсем от рук отбилась! Совсем затраханная!

Последнее слово ударило Андрея, как пощечина. Старик передал ему жену, буквально перевалил через порог, и Андрей подхватил её, чувствуя, какое она безвольное и тяжелое.

— Извините, — пробормотал Андрей, доставая бумажник. — Вот, возьмите за беспокойство.

Он сунул старику несколько купюр. Тот мельком глянул на деньги, хмыкнул, но взял.

— Спасибо, — буркнул он уже мягче. — Ты это... в чувство её приведи. Совсем девка пропащая. Жалко.

И ушел, махнув рукой.

Андрей захлопнул дверь и повернулся к жене. Катя стояла, прислонившись к стене прихожей, и даже не пыталась открыть глаза. Её вид был чудовищен.

Волосы, ещё вчера уложенные в стильную прическу, превратились в колтун — растрепанные, слипшиеся в сосульки, испачканные чем-то белесым и засохшим. Лицо представляло собой руины вчерашнего макияжа: тушь растеклась черными дорожками по щекам, подводка смазалась до самых висков, помада отсутствовала полностью — её попросту стерли. С губ. Чужими губами.

Шея была покрыта засосами. Не одним, не двумя — десятком багровых, лиловых, синюшных пятен, спускающихся вниз, под воротник блузки. Эта блузка — та самая, с открытыми плечами, — держалась теперь на одном плече, мятая, жеваная, с оторванной нижней пуговицей. Юбка, короткая и узкая, была надета кое-как — молния не застегнута, ткань перекручена, а по подолу расплывалось подозрительное мокрое пятно.

Андрей, преодолевая дрожь в руках, подхватил жену и практически потащил в спальню. Она что-то бормотала, но слов было не разобрать — только обрывки, пьяные и невнятные.

— Андрюша... — промычала она, когда он укладывал её на кровать. — Люблю тебя... Ты такой хороший... мой Вадимчик...

Андрей застыл. Вадимчик. Она назвала его Вадимчиком. Мужем, которого сама же отправила в эту бездну, назвала именем того, кто её в эту бездну и утянул. Он стиснул зубы и продолжил раздевать её.

Блузка упала на пол. Под ней ничего не было. Бюстгальтер отсутствовал — та самая деталь туалета, которую она так тщательно выбирала перед прошлой встречей, теперь валялась неизвестно где. Грудь была обнажена, и на ней тоже были следы: соски, припухшие и темные, почти багровые, словно их терзали губами и пальцами часами. Вокруг сосков — синяки от засосов, красные пятна от щетины.

Андрей стянул юбку. Трусиков не было. Их не было с самого начала — она ушла без них. И теперь он увидел то, чего боялся и — стыдно признаться — жаждал увидеть. Между ног всё блестело от влаги. И это была не её влага — чужая. Густая, белесая, она продолжала вытекать из распухшего, покрасневшего, раздраженного до предела входа. Влагалище не закрывалось полностью — настолько его растянули, использовали, наполнили.

Взгляд Андрея скользнул выше, и сердце пропустило удар. Анальное отверстие тоже было приоткрыто — темный, сжавшийся кружок, который обычно был плотно сомкнут, теперь зиял едва заметной щелью. Вокруг — следы того же белесого вещества, смешанного с чем-то более темным. Им воспользовались. Туда вошли. Туда, куда она никогда не пускала его — своего законного мужа — и всегда говорила одно и то же: «Нет, Андрей, мне больно, я не хочу, давай не будем».

А с ними — смогла. Захотела. Или не захотела, но позволила. Или не позволила, но её не спрашивали. Андрей не знал, какая из этих мыслей была страшнее.

Он дрожащими руками стянул с неё остатки одежды и укрыл одеялом. Катя, почувствовав мягкость постели, вздохнула, пробормотала что-то невнятное — кажется, «спасибо, мальчики» — и провалилась в тяжелый, мертвецкий сон.

Андрей стоял над ней и смотрел. Смотрел на женщину, которую любил больше жизни. На мать своего ребенка. На ту скромную Катю, что стеснялась открытого купальника. Теперь она лежала перед ним — использованная, измученная, помеченная чужими мужчинами с ног до головы. Каждая клеточка её тела кричала о том, что с ней сделали. Засосы на шее. Синяки от пальцев на бедрах. Следы зубов на плече. Растянутое, зияющее лоно, из которого всё еще сочилось чужое семя.

Эмоции захлестывали Андрея с головой. Он чувствовал шок — ледяной, парализующий. Чувствовал ярость — слепую, животную, готовую выплеснуться на тех, кто это сделал. Чувствовал боль — острую, как нож в сердце. Чувствовал вину — потому что он сам это затеял, сам толкал её, сам говорил «иди».

Но самое страшное — он чувствовал возбуждение. Оно поднималось из самой глубины его существа, грязное, невыносимое, но такое мощное, что перекрывало всё остальное. Его жена была полностью, абсолютно, безоговорочно трахнута другими мужчинами. И эта мысль, от которой нормальный человек должен был бы рвать на себе волосы, заставляла его тело дрожать от желания.

Она никогда не давала ему в зад. Говорила — больно. А им дала. Или они взяли сами, не спрашивая. И это — эта деталь, эта крошечная, унизительная деталь — добила Андрея окончательно. Он опустился на колени рядом с кроватью и замер, глядя на спящую жену. По щеке скатилась слеза — единственная, скупая, тут же впитавшаяся в покрывало.

Что он наделал? В кого он превратил женщину, которую клялся беречь? И самое главное — в кого он превратился сам?

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555